Предисловие 

Фотографии я увидел, будучи в 2003 году в Израиле, в городе Кфар-Саба, в гостях у Лёвы Глезера. Я попросил отснять их и выслать мне. Одновременно я попросил свою маму, Сару Нохимовну Эпштейн, рассказать о судьбе наших родственников с этих фотографий.

Леонид Израилевич Эпштейн

1. Воспоминания написаны Сарой Нохимовной Эпштэйн (Веребейчик) по просьбе её сына Леонида Израилевича в 2006-2008 гг. в Израиле в г. Беер Шева, куда она переехала с дочерью Светланой в 2000 г.

Наша родословная

Семейная фотография Берковичей (1924 год). В центре сидят: моя бабушка Ширке (на иврите Ширит, от слова Шир – песня); мой дедушка Шапсл Беркович; слева от бабушки – моя мама – Юдас (Юдаше, в семье называли Даше, по паспорту – Юдас Шапелевна, по-русски – Дарья Савельевна); мой старший брат Яков (Яша), здесь ему 4 года; мой второй брат Лазарь (Люсик), здесь ему 2 года; я ещё в животе у мамы, я родилась 29 декабря 1924 года; справа от дедушки – тётя Роза, жена дяди Макса; моя тётя Леля (седьмая дочь Берковичей); лежит возле дедушки – тётя Соня (восьмая младшая дочь, после замужества Барминова).
Стоят: тётя Маша; мой папа – Нохим Веребейчик; мой дядя Золя (отец Лёни Беркович); мой дядя Изя (Исаак); мой дядя Макс.

Родители моей мамы, мои бабушка и дедушка – Берковичи. Бабушку звали Ширка, дедушку – Шапсл. Так как моя мама Даша (Юдас) родилась в 1894 году, я думаю, что бабушка родилась в 1874-75 году, т.к. мама была вторым ребёнком. Дедушка и бабушка приехали в Минск из местечка Воложин, который находится по Раковскому шоссе недалеко от Минска. В Минске они построили капитальный деревянный (бревенчатый) дом на ул. Госпитальной за парком им. Горького. В доме были сени, большая кухня с русской печкой, две спальни и столовая (зал).

Часть русской печи с лежанкой выходила в спальню. На лежанке стоял большой фанерный ящик с мацой. Столовая и вторая спальня обогревались грубкой (кафельной высокой печкой). В сенях стояла бочка со сладким напитком из маринованных бураков (свеклы).

Вокруг дома был сад и очень большой огород. Во дворе был сарай и хлев. Бабушка держала корову. В будке жила собака. Во двор вели большие ворота с калиткой.

Мы, Дашины дети – Яшка, Люська и я – Сара (Рая ещё была маленькая), а потом и она, шли от улицы Интернациональной в центре Минска, пешком через весь город – через Центральный сквер, через парк Горького (собирали по дороге каштаны) по ул. Фрунзе, по Войсковому переулку (раньше – улица Госпитальная) в гости к бабушке на целый день, там мы были как на даче. По дороге через парк Горького купались у моста (он был деревянный) в мелкой речке Свислочь. Дедушка Шапсл был очень религиозный, по субботам он надевал чёрную шляпу, белый талес с бахромой, на руку кожаную коробочку со священными текстами, брал с собой мальчиков – Яшку и Люську – и шёл в синагогу. По субботам у бабушки за столом собиралась вся семья. Всегда на обед доставался из печки огромный чугун с чолнтом (тушёная картошка с мясом). Картошка становилась красная, мясо таяло во рту, т.к. чолнт ставился в печку в пятницу вечером – в субботу, в святой день, нельзя было ничего делать. Взрослые пили вино (дедушка любил выпить), а дети пили сладкий квас из бураков. Дедушка был очень весёлый, всегда шутил, играл с детьми. Бабушка очень любила, когда я, стоя за её креслом, расчёсывала её длинную тёмно-русую косу. У бабушки были голубые глаза.

Дедушка по профессии был маляр. Я предполагаю, что у него были художественные задатки, поэтому он выбрал такую работу. А в кого же тогда пошёл его внук, мой брат Люсик, который уже в детстве рисовал, как художник (у нас в доме все стены были увешаны его картинами). К тому же Люська был очень остроумен и в школе организовывал что-то вроде современного КВН.

Незадолго до войны деревянные дома с Госпитальной улицы перенесли на ул. Добролюбова, на окраине, за Комаровским рынком. (Комаровский рынок построили на месте осушённого болота.)

У дедушки и бабушки Берковичей было 8 детей (а бабушка Ширка родилась в семье, где было 16 детей).

Старший сын Абрам, погиб в первой мировой войне. Дочь Юдас – (Юдаше, Даша, потом Дарья Савельевна) – моя мама, родилась в 1894 году. Сын Макс Беркович. Я помню, что он был большим начальником – работал в НКВД ревизором по финансовой части. Перед войной его перевели в Москву. Когда он приезжал в Минск, то покупал нам, Дашиным детям, дорогие настоящие куклы с закрывающимися глазами, покупал нам дорогие конфеты и пирожные. Своих детей у него не было. Его жена – на снимке – красавица Роза.

Сын Золя (наверное, Залман) Беркович, отец Лёни Берковича. До войны Золя работал в Минске, в типографии им. Сталина (там же, где и мой папа) был высококвалифицированным печатником-линотипистом. Он был очень весёлый, играл на мандолине. Золя был член партии, активист. Во время войны, в эвакуации, его назначили директором театра оперетты. У Золи и его жены Ани было 2 сына – Миша и Лёня.

Сын Изя – Исаак Беркович. Изя женился на дочери владельца аптеки – Ане Кастраль и при советской власти стал директором этой аптеки. У них родились 2 дочери – Лиля и Ада. Ада стала художницей (дедушкины гены!).

Дочь Маша Беркович, вышла замуж за Гришу Глезера, инженера-строителя. До войны он уже был в Минске главным инженером треста «Белнефтеспецстрой». Гриша спас всю нашу семью от немцев, вывез нас из Минска, об этом я напишу отдельно и подробно. Их дети: Клара Глезер, Эдик Глезер (погиб в гетто),

...Таня и Света Глезер родились в эвакуации, а Лёва Глезер – в ноябре 1944 г. в Минске. Гдалий Менделевич Глезер (дядя Гриша) после войны был награждён орденом Ленина, ему присвоено звание: Заслуженный строитель БССР.

Дочь Лёля (Елена) Беркович, училась в Москве в институте, там вышла замуж за Васю Фирскина. Их дети Гена Фирскин и Лёня Фирскин (умер в детстве от порока сердца).

Дочь Соня Барминова. До войны вышла замуж за Толю Барминова, он служил в погранвойсках в Белоруссии, потом работал в органах НКВД, до войны они переехали в Москву. Их дети – Лариса Барминова и Игорь Барминов.

Веребейчики

В 1914 году, когда началась первая мировая война, моей маме было 19,5 лет. У неё был жених – парень, которого она очень любила. Но его забрали в солдаты, и на войне он пропал без вести. Мама его всю войну ждала, надеялась, что он в плену и вернётся. Но и в 1919 году он не вернулся. А маме уже было 24 года – по понятиям того времени уже старая дева. И ей подыскали жениха – вдовца, на 14 лет её старше. Это был мой будущий папа Веребейчик Нохим Хаймович (г.р.1881). Многострадальная Беларусь перенесла все ужасы первой мировой – на её территории была война, немецкая оккупация, потом белополяки и банды Булат-Булаховича. Антисемитские погромы, грабежи бушевали. До папы дошли слухи, что бандиты сожгли всё местечко с евреями и погибли все его четверо маленьких детей от первой жены (жена умерла во время родов, когда рожала 4-ю дочку-Иду). После смерти его первой жены детей взяла на воспитание сестра жены («МУМЕ» – на идиш). Папа женился во второй раз на маме. Он был красавец и франт – в котелке, с усиками и тросточкой. Весельчак, шутник, хорошо пел. Кудрявый, с огромными ярко-синими глазами, опущенными густыми ресницами. В 1920 году родился их первый сын – Яков. Мама была хорошей портнихой, во время НЭПа она открыла шляпную мастерскую на ул. Интернациональной. Мастерская и наша квартира занимали целый первый этаж четырёхэтажного дома. Наш адрес был – г. Минск, ул. Интернациональная, дом 8, кв.1. В квартире три окна выходили на улицу, и ещё было четыре окна мастерской.

Вдруг в один прекрасный день к дому подъезжает подвода – и на ней на ворохе соломы сидят четверо маленьких детей, накрытые тряпьём. Дети совершенно голые, только на старшей – Вере, семи лет – был передник. Все с раздутыми животами от голода и рахита, вшивые. Это «МУМЕ», узнавшая, что их отец женился, привезла ему его детей. Оказалось, когда бандиты сожгли деревню с жителями – евреями, детей спрятали в соломе в сарае, который стоял на отшибе (в гумне).

Мама схватила этих несчастных детей, нагрела воду, искупала всех по очереди в корыте, остригла наголо, уложила в кровать под одеяло, накормила и села шить им одежду. Их было четверо – три девочки и один мальчик: старшая Вера, 7 лет, Аркадий (Арчик) 5 лет, Хайка (Аня) 3 года и Ида (Ира) – 1,5 года. Моя мама стала им матерью, они её очень любили. Её собственному сыну Яшке тогда был один год, потом родились – в 1922 году Люсик (Лазарь), в 1924 году я, Сара, а в 1926 году Рая. Мама вырастила восьмерых детей.

Папа работал в типографии рабочим-печатником, зарабатывал 50 рублей в месяц. Основной кормилицей семьи была мама. Шляпную мастерскую закрыли в 1924 году, когда после смерти Ленина НЭП (новая экономическая политика) закончился, и стали преследовать и закрывать частные предприятия. Мама была очень хорошей портнихой, художницей в своём деле. Она такие выдумывала фасоны, что самые толстые женщины в её платьях выглядели стройными. Она кроила безо всяких чертежей – сразу на ткани на столе. В день успевала раскроить и сшить одно платье. Шила она на дому у своих заказчиц, т.к. боялась фининспектора. Её клиентками были заведующие магазинами и даже жены членов правительства. Мадам Веребейчик была известной в Минске портнихой. В день за одно платье мама зарабатывала 100 рублей.

Маму называли «берье», что значит – умелая, ловкая, сноровистая. Всё кипело у неё в руках – сразу несколько работ делалось. А ведь никаких удобств тогда не было: кран с холодной водой на общей кухне – через коридор по лестнице, примус или керосинка, мытьё посуды в миске с остывающей водой, стирка белья в корыте с помощью доски с латунными рёбрами. Отопление – дровами в печке. Туалета в квартире не было, было помойное ведро, которое выносили во двор и выливали в помойку – кирпичное сооружение, из которого всегда вытекала на улицу зловонная жижа. Из помойки отходы вывозились в бочках на лошадях. Конечно, маме помогали подрастающие девочки – вначале Вера, потом Аня, Ида, потом и я подросла. С малых лет я мыла посуду – в двух мисках, тряпочкой, на пальцах нарастал остывающий жир. Во второй миске полоскала, потом вытирала полотенцем – «стиркой». Убирала комнаты, мыла полы.

Помню, как мама меня брала с собой на базар. Виленский базар тогда находился возле вокзала, между улицами Свердлова, Кирова и Карла Маркса, где теперь сквер. Крестьяне привозили продукты на возах, и прямо с возов и продавали. Мама покупала живую курицу, для чего дула ей под хвост, чтобы убедиться, что жирная; мясо для супа и жаркого – обязательно говяжью грудинку, чтобы пожирнее; у молочниц покупали кувшин «атопленого» – свернувшегося в печке кислого молока. Несли с рынка полные корзины яблок, груш, ягод.

Папа был изобретатель – самоучка. Он всё время чертил циркулем «дрейдлах» (так мама называла кружочки) – он изобретал барабаны, через которые проворачивались газеты. Каждый барабан наносил на бумагу оттиски шрифта и рисунков своей краской. Так папа изобретал многокрасочную печать. Он посылал свои изобретения в Москву, и ему приходили ответы, что такие машины уже изобретены и работают в Америке.

Папа любил решать школьные задачки. Пока мы бились с формулами и алгеброй, у него моментально был готов ответ. Он решал задачи логическим мышлением.

Детство своё я помню уже с того времени, как выросли и разъехались старшие папины четверо детей.

Вера вышла замуж за часового мастера Фиму Хоруца и уехала с ним в Ногинск. У них родились две девочки – Фира, ровесница Раи (Раина тётя одногодка с Раей) и Ляля. Фиму в 1937 году арестовали, очевидно он болтал много, и кто-то донёс, так он и пропал неизвестно как и где.

Арчик закончил институт и стал инженером-мелиоратором. Его направили в Колхиду (Кавказ), на осушение болот. Я помню, как пришло письмо с сообщением о том, что он умер от малярии, и посылка – ящик с его вещами. Там были только книги, очень много толстенных книг на иностранном языке. Возможно, он готовился стать большим учёным. Ему было 22 года, это было вероятно в 1935-36 году.

Аня закончила Белорусский политехнический институт и стала инженером-химиком. Вышла замуж за Лёву Генкина и родила двух дочерей – Аллу и Ину.

Ида работала продавщицей в книжном магазине в нотном отделе. Всю жизнь очень много читала, хотя у неё было очень плохое зрение. В этот магазин часто захаживал стройный деревенский паренёк Володя Левданский (в будущем комиссар партизанского отряда, после войны – белорусский писатель, перевёл на белорусский язык произведения Ленина, К. Маркса, писал повести и охотничьи рассказы). Володя влюбился в Иду, писал ей из армии, они поженились. До войны родилась Нелли Левданская, после войны сын Валерий (Лерик). Они жили в доме напротив нас, тоже на Интернациональной, я приходила нянчить Неллочку и прочла у них много замечательных книг – Мопассана, Голсуорси «Сага о Форсайнтах», Дюма «Граф Монте-Кристо». Мне было 13-14 лет.

Наше детство

Старшие дети (папины) выросли и ушли из семьи. Осталось нас четверо – Яша, Люсик, Сара и Рая.

Яша (в семье называли Яшка) рос очень красивым мальчиком – светлые, слегка волнистые волосы, серо-голубые глаза, приятные черты лица, красивые ровные зубы. К 15 годам он пел под гитару, подражая Вадиму Козину «Ночь светла, над рекой тихо светит луна…», «Я вспоминаю ваш портрет…», рано начал ходить на танцы в парк Горького, девочки его обожали. Учился он неважно, часто пропускал уроки, мечтал стать слесарем. После 7-ми классов родители его отправили к Вере в г. Ногинск Московской области, учиться у её мужа Фимы Хоруца часовому мастерству. Через год он вернулся в Минск и работал в часовой мастерской. Люсик (Люська) был на два года младше Яшки. У него были чёрные кудрявые волосы, ярко-синие глаза с густыми ресницами, но очень крупные зубы и большой рот портили его лицо. По сравнению с Яшкой его считали некрасивым. Но какой он был талантливый! Он тоже прекрасно пел и играл на гитаре. Очень много читал и рано сам начал сочинять «книги» (приключенческие, под влиянием Майн Рида). Когда ему было лет восемь, они с соседским мальчиком Гришкой насушили сухарей и убежали из дому – в Америку, к индейцам. Дело было зимой. Дома заволновались, когда они не пришли из школы, не появились и к вечеру. Родители заявили в милицию. Нашли их на следующий день. Оказывается, они сели на поезд, сошли на какой-то станции и пошли по дороге. К вечеру они очень замерзли, Гришка стал ложиться в снег и засыпать, а Люсик его будил и заставлял идти, чтобы не замёрзнуть в снегу. К счастью, они вышли на железнодорожное полотно и пошли по шпалам. На какой-то станции их и нашла милиция. Беглецов – обмороженных, напуганных, голодных – вернули домой. Дома «путешественника» растирали, отогревали.

Учился Люсик на одни пятёрки («отлично»), был очень способным, сообразительным, все запоминал со слов учителей. В старших классах он организовал что-то вроде КВН – он сочинял сценарии, шутки, стихи, и они выступали на школьных вечерах (Мы учились в школе №1 по ул. Интернациональной). И сейчас это здание сохранилось, напротив тюрьмы, там теперь роддом).

У нас дома мы выпускали стенгазету, вывешивали её на стене. Люсик прекрасно рисовал, его картинами были заполнены все стены в квартире.

Яшка и Люська занимались в спортивной секции бокса, куда их вовлёк один парень с нашего двора – Вулька Коган. Вулька единственный из мальчиков с нашего двора пережил войну (он был лётчиком). После войны он стал знаменитым боксёром, чемпионом СССР – Владимиром Коганом.

А Яшка и Люська благодаря боксу развились физически – дома перед зеркалом разучивали удары, поигрывая мускулами.

Я – Сара – росла тихой, застенчивой девочкой. Моя мама и мои тёти говорили: «Бедная Сара, она такая некрасивая, она никогда не выйдет замуж».

К тому же я была плаксивая, мне казалось, что меня часто обижают.

Читать я научилась в 5 лет. Люська был старше меня на два года, и когда он учился читать, я сидела с другой стороны стола. Так и научилась читать буквы с противоположной стороны. Но к шести годам я уже читала очень хорошо. Меня записали в нулевой класс, но так как я и читала, и считала хорошо, то сразу перевели в первый. Училась я очень хорошо, всегда была отличницей, но активистской не была. Я была полненькой, в детстве меня заставляли есть под страхом ремня. Мама садилась рядом и на стол клала широкий ремень «пас». Когда я не могла проглотить жирный густой перловый суп, ударяла ремнём по столу, а я плакала: «только не бейся!» – и проглатывала ещё одну ложку. В школе меня прозвали «пончик».

В старших классах мама разрешила в нашей большой квартире собираться нашей «компании». Собиралось человек 15 – мы танцевали, играли в «почту» – флирт. Вопросы и ответы я выписывала из книг, получалось очень интересно. Вели мы себя скромно, угощение было – чай и сладости. К нам приходили две очень красивые девочки – Сатрапинские, все мальчики были в них влюблены. Когда после войны удавалось встретиться, всегда с теплотой вспоминали нашу «компанию».

Рая у нас была самой младшей и самой красивой. У неё были вьющиеся длинные волосы, которые заплетались в косички, огромные синие глаза с густыми ресницами. Она очень хорошо пела, выступала в хоре Дворца пионеров, вместе с хором поехала на Олимпиаду в Москву, а потом – отдыхать в Трускавец. Однажды её сфотографировал московский корреспондент, увидев в парке Дворца пионеров, и её портрет появился на обложке журнала «Пионер».

Война

В 1941 году Люсик уже учился в Москве в Авиационно-техническом училище. Яшка уже был в армии, он участвовал в войне с Финляндией. Была очень суровая зима и ему пришлось всё это испытать.

О том, что началась война, мы узнали ещё до выступления Молотова. 22 июня утром к нам в квартиру зашли пыльные, измученные люди, страшно напуганные – это были беженцы из Западной Белоруссии. Они пришли пешком от западной границы, от Негорелого до Минска было 30 км. Попросили пить и хлеба на дорогу, даже не стали обедать, сразу же пошли дальше – к Москве. Они рассказали, что на рассвете немцы пошли в наступление, начали бомбить.

Мама стала плакать, ломать руки: «Деточки, вы не знаете, что такое война».

В 12 часов раздался вой сирены и сразу же свист бомб и взрывы. Ухала под ногами земля. Мы побежали в убежище на соседнем дворе, под домом №10 по Интернациональной, по дороге я упала и разбила колено. В убежище было полно народу, даже и там были слышны разрывы бомб. В час дня стало тихо, самолёты улетели. Знающие люди сказали, что у немцев перерыв на обед и с 13-ти до 14-ти они бомбить не будут. Мы побежали домой, мама решила. что нам нужно идти к бабушке – там на окраине города деревянная застройка, и её бомбить не будут. Велела нам срочно собираться. Рая стала одевать на себя свои новые платья, одно на другое. Ну, а я взяла свой комсомольский билет. Мама всё время торопила нас, с собой она взяла только хлеб и котлеты. Позже мы узнали, что у неё было накоплено 2000 рублей, из них она тысячу взяла, а вторую тысячу в пакете оставила в дымоходе печки на случай, если папа придёт, и мы разминемся. И мы быстро пошли через город, минуя центр. Помню, как мы проходили мимо военного госпиталя (теперь это по ул. В. Хоружей), множество раненых, поддерживая друг друга, уходили из госпиталя. На улицах было много людей, все спешили. Наконец мы пришли к бабушке, этот район не бомбили. Бабушка лежала больная, парализованная после инсульта. С бабушкой в доме жила тётя Лёля с Васей и с их двумя детьми – Геной и Лёней. В два часа опять началась бомбёжка. Мы все уселись на пол в сенцах (чтобы осколки через окна в нас не попали). Был слышен звук летящих самолётов и вдруг – вью... – свист падающей бомбы. Невольно втягивала голову в плечи, и одна мысль была – «скорей – бы!» То есть, скорей бы на нас упала бомба и весь этот ужас кончился. Но бомба падала не на нас и опять раздавался этот длинный пронзительный свист, где-то бухало, и колыхалась земля. Мы сидели обнявшись, чтобы погибнуть всем вместе. Наконец, бомбёжка прекратилась. Пришла Маша с детьми – Кларой и Таней, а Эдик был в пионерском лагере. Маша была беременна. Она в этот день собиралась отмечать новоселье в новой квартире, которую они получили на ул. Восточной и захватила с собой приготовленные яства, скатерть и вилки с ножами. Через открытые окна мы смотрели на улицу – народ из Минска шёл непрерывной толпой – семьями, с узлами. Нам кричали: «Уходите, немцы евреев убивают!»

Мама сунула нам с Раей узелки с едой и сказала: «Идите, куда люди идут, а я останусь с бабушкой». Мы заплакали: «Мама, мы будем с тобой, без тебя никуда не уйдём!»

К вечеру пришёл папа. Он пришёл в нашу квартиру на Интернациональной и, никого не застав, пошёл к бабушке. Забрать деньги из печки он не догадался.

Когда уже совсем стемнело, приехал Гриша на служебной машине «Эмка» и с грузовиком – полуторкой.

Гриша велел нам быстро собираться и всем лезть в грузовик. С собой взять только подушки и одеяла – ночевать придётся в лесу. Он был убеждён, что в лесу мы переждём бомбёжки, а наши доблестные войска отгонят немцев от границы. Ведь все были убеждены, что Советская Красная Армия непобедима и воевать будет на чужой территории.

Больную бабушку перенесли в маленькую машину «Эмка». Гриша всех нас усадил в кузов грузовика, там же была семья шофёра.

Ужасную картину последствий бомбёжки мы увидели, проезжая через город – весь город был охвачен огнём! Мы проезжали по ул. Горького – пылали дома с двух сторон, через горящие крыши вырывался огонь, горящие деревянные стропила трещали и выстреливали искрами и обломками. Нам велели накрыться одеялами и подушками. Мы выскочили на улицу Немига, которая не горела. Нас спасло то, что мы поехали по Червенскому тракту (сейчас – ул. Маяковского) среди малоэтажной застройки – в сторону Могилёва, на юг. Все, кто двигался пешком и ехал в сторону Москвы по Московскому шоссе, были перехвачены немцами и вынуждены были вернуться в Минск. Дорога на Москву была перерезана. А ведь это именно то направление, по которому уходили жители Минска, проходя мимо бабушкиного дома, когда мы сидели у окна, и куда нас с Раей с котомками хотела отправить мама. Я до сих пор уверена, что нас Бог спасал всю войну. Не забывайте, дети, что нас Бог спас, чтобы мы могли дать жизнь вам. Это я всегда вспоминаю в своих молитвах и прошу, чтобы рука Бога была над нами и защищала наш род.

Мы ехали по Могилёвскому шоссе среди толпы людей, уходивших из Минска. Машина чуть ползла – дорога была забита людьми. Некоторые цеплялись за борта машины, но наша машина была переполнена. Мы все сидели на дне машины впритык друг к другу. И всё время, пока ехали, по небу от Минска тянулся огромный чёрный шлейф дыма. Потом мы свернули в небольшой лесок, чтобы там переночевать. а может и пожить, пока немцев отгонят. Там было тихо. Маша расстелила скатерть и поставила своё угощение, которое она приготовила на новоселье. Мы, проголодавшиеся и напуганные, немного отошли и с удовольствием уплетали жареных кур и пироги.

Но Эдик был в пионерском лагере. Накануне Гриша поехал за ним, и пионервожатая сказала ему – не пугайте детей, не говорите про войну, здесь им будет спокойней, чем под бомбёжками в Минске. И Гриша уехал один. Теперь Маша потребовала, чтобы он поехал и забрал ребёнка. Гриша на «Эмке» помчался в пионерлагерь. Вернулся он с плохими вестями – лагерь был пуст. Гриша успокаивал Машу – «их организованно эвакуировали». Только к концу войны мы узнали из письма Зины, что случилось с Эдиком: вожатые разбежались, некоторые ушли с детьми в Минск. Эдик пришёл домой – никого нет, пошёл к бабушке – никого нет, пошёл к дедушке Глезеру на ул. Революционную и остался с дедушкой в гетто. Каждый день он приходил в бабушкин дом на Добролюбова и спрашивал: «За мной мама не приходила?» Дедушка Глезер был знаменитым опытным прорабом, и немцы каждый день отправляли мужчин из гетто на работу. Во время одной из акций в гетто немцы хватали детей и отвозили их в госпиталь – у детей брали кровь для переливания раненым немецким солдатам. Эдик не вернулся. Кровь выкачивали всю.

На рассвете следующего дня командир военных, расположившихся в лесу, подошёл к нам и спросил: «Кто здесь старший?» К нему подошёл дядя Гриша. «Здесь будет бой, – сказал военный. – Мы не отойдём ни на шаг. Вам с детьми нужно немедленно оставить это место. Если вы успеете проскочить мост через Березину, останетесь живы. Когда немцы подойдут, наши взорвут мост. Гоните вовсю!» Мы немедленно сели в грузовик, Гриша с беременной Машей и больной бабушкой (которую и не вынимали из машины) в маленькую легковушку «Эмка». Оказывается, в лесу были ещё люди и ещё машины. По дороге двигались друг за другом восемь машин. Мы выглядывали из грузовика и видели перевёрнутую телегу, труп лошади. Уже рассвело, когда нас заметили два фашистских самолёта и стали приближаться к нам. Они заходили на нас кругами, раздавались пулемётные очереди – та-та-та-та, в небе засверкали трассирующие пули. Машины остановились: «Бегом в кусты, ложись!» – Гриша вынимал всех из машины. Бросились бежать в поле, в придорожные кусты, ложиться. Раздались два мощных взрыва – один за другим – это фашисты сбросили две бомбы. После этого самолёты улетели. Гриша скомандовал: «По машинам!» Его уже слушались все. Быстро поднимал и усаживал всех в грузовик. «Где Лёля и Вася?» Лёли и Васи с детьми Геной и Лёней нигде не было – кричали, кричали, никто не отозвался. Была опасность, что самолёты, сделав круг, вернутся. Так и уехали без Лёли и Васи. Мчались на предельной скорости, в чистом поле. А самолёты показались вновь. «Скорей, скорей, вон лесок!» Только домчались до мелкого хвойничка, выстрелы застрекотали вновь. Но мы уже сидели в молодом гущарнике и только наблюдали за светящимися пулями. Страха мы, дети, не испытывали. Был азарт погони и счастья, что мы от самолётов спрятались. Как только самолёты (те же два) скрылись, мы опять «по машинам!» и опять мчимся, чтобы успеть проскочить мост через Березину. Но теперь уже с обоих сторон дороги спасительный лес. Наконец проскочили мост. Мост оказался деревянный, охраняли его несколько солдат. Ух! Вот после моста мы уже въехали в лес. Там было очень много солдат. Опять услышали выстрелы. Что? Где? Оказалось, поймали и расстреляли двоих переодетых в красноармейскую форму немецких диверсантов. Нам оставаться здесь было нельзя. Опять поехали и приехали в город Шклов. Это был тихий городок, деревянные частные домики. О войне здесь знали только понаслышке. Нас приютила в своём доме еврейская семья.

Бабушка была полностью парализована после инсульта, не говорила и ничего не понимала. Взрослые не знали, что с нами будет дальше. Одно было понятно, что бабушку после инсульта невозможно больше подвергать такой тряске в машине и поездкам под бомбёжками. После инсульта нужен полный покой и лечение. Узнали, что недалеко от Шклова в городском посёлке есть больница для таких больных и повезли её туда. В Шклове жили тоже в сплошной тревоге – немцы наступали на Москву стремительно. Недалеко от Шклова крупная железнодорожная станция Орша без конца подвергалась бомбёжкам, её могли захватить. Мы могли оказаться в окружении. Гриша всё время куда-то мотался, хлопотал, узнавал, звонил в Москву. Мы поехали в Оршу – там формировались железнодорожные составы. Бомбили станцию без конца. Без конца раздавался вой сирены, и мы бежали прятаться в какой-то погреб. Наконец-то нас посадили в вагон – «теплушку» с широкими нарами в торцах вагона, в два яруса. Люди лежали поперёк нар, впритык друг к другу – дети и женщины внизу, мужчины – на верхних нарах. Вот и поехали... Слава Богу! Железную дорогу без конца бомбили. Среди бела дня поезд остановился. Раздались крики: «Самолёты!» Гриша соскочил и начал принимать на руки детей и женщин – подножка была очень высоко. Ну и силач был наш дядя Гриша! Высокий, широкоплечий, могучий. Всех высаживал: «Скорей, под откос, в кусты!» Самолёты (опять два) начали расстреливать бегущих людей, сбросили бомбы и улетели. Раздался гудок паровоза, лязгнули колёса. Опять Гриша в спешке всех подсаживал в вагон. «Поехали!» – вздох облегчения. Потом рассказали, что отцепили последний вагон, который загорелся – в него попала бомба, там везли детский сад.

На Москву нас не пропустили – дорога была захвачена немцами, повернули наш поезд на север.

Перед станцией Великие Луки наш состав долго продержали на путях – станцию сильно бомбили. Как только закончилась бомбёжка, нас приняли на уцелевший путь. Боже, что мы увидели! Станция Великие Луки была забита военными эшелонами с оружием, снарядами. Нас не выпустили из вагонов. На перроне лежала неразорвавшаяся пятисоткилограммовая бомба. Какая она страшная и огромная вблизи, как раз возле нашего вагона. Страшно было смотреть и на вагоны со снарядами на соседнем пути. А вдруг опять бомбёжка? Но на станции чувствовался чёткий организационный порядок – быстро отправлялись поезда, расчищались пути. И нас тоже быстро отправили с этой страшной станции. Железная дорога работала чётко.

Наш поезд повернули в сторону Ярославля, объезжая Москву с северной стороны. В Ярославле уже было организовано горячее питание для беженцев. Нас повели в столовую и накормили настоящим горячим обедом. До этого мы ничего не ели два дня. То есть хлеб по кусочку давали детям, а Гриша, оказывается, вообще ничего не ел. Из Ярославля нас повезли на восток. Теперь мы уже ехали спокойно. На крупных станциях нас кормили, провели санобработку, прожарили одежду. Мы ехали в поезде весь июль, проехали Свердловск, Новосибирск. Оказывается, наш путь лежал в Казахстан. В Рубцовске нас высадили, и мы целый август жили в больших палатках, в степи. Мужчины ждали направления на работу. Гриша просился в армию, но он был крупный инженер-строитель, а в это время на восток из западных оккупированных районов эвакуировались заводы, стране нужны были опытные строители. Гришу направили в г. Лениногорск (бывший Риддер), крупный металлургический центр, где из руды Алтайских гор выплавлялся цинк и другие ценные металлы (мы и не догадывались, что радиоактивные). Грише дали квартиру в новом кирпичном доме. Мы поселились вместе с ними, жили, как одна семья. В Лениногорске Маша родила Светочку. Сопровождать Машу до больницы отправили меня. Был уже вечер, мы шли медленно, осторожно и всю дорогу за нами бежала маленькая белая кошечка. Маша сказала, что это хорошая примета. Утром она родила девочку, красивую как ангелочек, светленькую, с голубыми глазками.

Через непродолжительное время Гришу направили в Усть-Каменогорск.

Уже став взрослой, в Минске, я узнала, что он был назначен главным инженером строительства урановых рудников. Поэтому его и в армию не брали, как он ни настаивал. Уран! Ведь это для создания будущей атомной бомбы.

Гришу называли «Князь Заульбинский», строительство шло в посёлке Заульбинка. Гриша там был царь и бог. Ездил верхом на коне по своим стройкам.

Вначале мы жили все вместе в деревянном барачном доме. В комнате была огромная русская печь с лежанкой, там хранились насушенные из белого казахстанского хлеба сухари в фанерном ящике. Когда я делала уроки, то всё время грызла эти сухари. Потом это обнаружилось и мне здорово влетело – ведь это был неприкосновенный запас после перенесённого голода.

А мы, когда попали в Усть-Каменогорск, решили, что вот здесь рай земной. На рынке чего только не было! – помидоры огромные, мясистые, сладкие, арбузы, дыни, белый хлеб необыкновенно вкусный, буханки круглые, высокие, наверное, сантиметров тридцать в высоту, пушистые. Мёд пили из бутылок, свежий, душистый. На рынке я однажды подошла к верблюду, он мне показался очень симпатичным, ласково заговорила с ним, а он как плюнет жвачкой мне в лицо! Казахи кругом захохотали.

В Усть-Каменогорске жило очень много русских – это все были ссыльные, ещё при царизме, потом при советской власти. Это всё была крупная интеллигенция, у нас в школе преподавал математику брат Бухарина. Была и другая прослойка – высланные кулаки и их дети, они построили себе прочные добротные дома, обзавелись хозяйством. Земля там очень плодородная. Казахи приезжали только на рынок, ходили в ватных халатах. Идёт казах по улице, посреди тротуара раздвигает ноги и писает, как лошадь. Дикие степные люди. Казахской интеллигенции – городских жителей – ещё не было.

Грише вскоре дали отдельный новый дом (теперь бы сказали «коттедж»), а мы остались жить в бараке. Папа устроился на работу в типографию мастером-печатником. Мама пошла работать в швейное ателье мастером-закройщицей.

Я пошла в школу, в 10-й класс. Никаких документов об окончании 9-го класса у меня не было. Сказали, посмотрим, как будешь успевать. Вскоре у меня появились одни пятёрки, вопрос об успеваемости отпал. В классе была ещё одна эвакуированная из Бобруйска – Дина Гальберштадт. Впоследствии мы с ней вместе поступили в Энергетический институт и уехали в Москву. Все годы учёбы жили в одной комнате в общежитии, дружили. Она меня и с папой познакомила.

У меня не было ни одного учебника, меня прикрепили к Оле Баженовой, из местных. Я приходила к ней делать уроки. Помню, зимой иду, день солнечный морозный, воздух сухой, здоровый. Там были морозы до 40 градусов. И осень мне очень нравилась – улицы в деревьях, жёлтые, красные листья опадают, я иду долго и о чём только не мечтаю! Воображение моё уносило в мечтах далеко – ужасная фантазёрка была. Оля Баженова привыкла уроки зубрить на память, прочитает один абзац и заучивает его слово в слово. Я же ей объясняла суть предмета, старалась, чтобы она понимала, а не заучивала. Однажды был такой случай – мы не успели выучить историю. На большой перемене быстро прочли текст – не успела я ей рассказать, как прозвенел звонок. Зашёл учитель – директор школы Андриан Андрианович Шестаков и сразу вызвал меня. По свежей памяти от прочитанного я всё уверенно рассказала. Получила «Отлично». Оля была в шоке. Как это? – не выучили же. Преподаватели считали местных болванами. Преподаватель математики, брат Бухарина, задавая задачу по геометрии, писал на доске решение и говорил: «Заучите!». Однажды по контрольной по математике весь класс получил «неудовлетворительно», у одной меня было «отлично» зачёркнуто, поставлено «удовлетворительно» – тройка. Оказалось, вот что: я быстро решила, сверилась с ответом и передала своё решение соседке. Сама сдала работу и вышла. Оказалось, что я сделала ошибку, но потом всё-таки ответ у меня получился. Весь класс списал вместе с моей ошибкой. Бухарин сказал – «она хоть сама думала, а вы все списали».

Да, я отвлеклась, и не написала, что было с бабушкой. Бабушку положили в больницу, парализованную после инсульта, она ни на что не реагировала и не понимала. А мы уезжали из Орши под бомбёжками, не уверенные, что нам всё-таки удастся уехать. Бабушка осталась в больнице. Что немцы сделали с больными стариками можно только догадываться.

Что случилось с Лёлей и Васей Фирскиными, мы узнали только к концу войны. Когда на нас по дороге из Минска сбросили бомбы, они отбежали дальше всех. Их всех оглушило взрывом. Через какое-то время они очнулись. Вася решил, что они будут прорываться через линию фронта к Москве. И они шли пешком с двумя маленькими мальчиками – Геной и Лёней. Шли ночами, прятались в лесах, просили кушать в деревнях. Вася Фирскин – русский, Лёля не похожа на еврейку, мальчики беленькие. Но Вася был член партии, работник НКВД, приходилось опасаться, скрываться. Всё-таки им удалось перейти линию фронта, кажется уже у Смоленска. Васю знали в НКВД, он был крупный работник. Когда освободили Одессу, его направили туда на работу. Уже оттуда они нас разыскали. Рая после 8-го класса поехала к ним в Одессу, тоже работала в органах. Там она познакомилась с Володей Михайловым и вышла за него замуж. Я уже в это время училась в Москве, в Энергетическом институте.

Как я попала в Москву, в Энергетический институт – отдельная история.

 Московский Энергетический институт

Кода я заканчивала 10-й класс, к нам в школу зачастили ходатаи из Московских институтов, которые были в эвакуации в Казахстане. Приезжал представитель из Московского Архитектурного института, находящегося в Алма-Ате. А я довольно хорошо рисовала, и тётя Соня ещё до войны говорила: «Сара должна поступить в Архитектурный институт». Как мне хотелось поступить в этот институт! Но мама заупрямилась – это был 1942 год, в январе пришло извещение о смерти Люсика. Шла война, немцы ещё под Москвой. Отпустить ещё одного ребёнка – ни за что! Потом приехали представители Московского энергетического института, ознакомились в учительской с отметками десятиклассников. У меня почти по всем предметам были отличные оценки. Особенно их интересовала успеваемость по математике и физике. Заместитель декана электрофизического факультета убеждал меня и Дину Гальберштадт, что нам нужно поступить на электрофизический факультет, изучать автоматику и телемеханику – новые специальности, у которых большое будущее. А Московский энергетический институт эвакуировался из Москвы в г. Лениногорск (Риддер), он был расположен в двух часах езды от Усть-Каменогорска. Моя мама вообще считала, что нечего девочке поступать в институт. Окончила школу – пойдёт работать в контору, работа чистая, будет интеллигентная барышня. Родители Дины Гальберштадт, оба бухгалтеры, стали мою маму уговаривать: «У девочек такое будущее, будут учиться в московском институте! Даже из Минска, и из Бобруйска они не смогли бы поступить в московский институт». А как я хотела учиться, плакала, умоляла маму. И мама сдалась. Главное – институт был совсем близко от Усть-Каменогорска. Нас с Диной приняли без вступительных экзаменов, как отличниц. И вот мы с Диной, и Оля Баженова за компанию с нами стали студентками Московского энергетического института (МЭИ). С 1 сентября 1942 года поехали в Лениногорск, нас поселили на квартире у хозяйки, в деревянном доме без удобств. Московские студенты ходили оборванные, голодные, вместо обуви – деревянные подмётки, пристёгивающиеся ремешками. Жарили ломтики картошки на жестяном листе без масла, на плитке. Хлеб выдавали по карточкам, по 400 граммов в день. А я помню, что мы всё время варили пшённую кашу. Вместо сельхозработ нас послали в горы на лесозаготовки. Так мы оказались в горах Алтая. Красота там была необыкновенная – ведь была осень, и леса были в жёлтых и красных листьях. Лес пилили и рубили студенты старших курсов, а мы были на подсобных работах. Но вскоре начались дожди, одежды ни у кого подходящей не было. Октябрь, ноябрь мы всё-таки учились. Учёба в таком трудном институте многим не давалась. Бедная Оля Баженова ничего не понимала, я ей помогала, разъясняла, «тащила». В Москве она всё-таки оставила наш институт и перешла в институт железнодорожного транспорта. В декабре объявили, что институт едет в Москву. Немцев отогнали от Москвы, но город всё ещё бомбили. Маме пришлось отпустить меня в Москву. С собой она мне дала мешочек сухарей и мешочек макухи (макуха – это семечки вместе с кожурой, спрессованные в плиты после отжима подсолнечного масла). Очень жалко было парней из Усть-Каменогорска, сыновей высланных кулаков, которых в Москву не взяли, им было запрещено выезжать.

Ехали мы в плацкартных вагонах вместе со всеми студентами-москвичами, было очень весело и интересно.

В Москву приехали в январе 1943 года, поселили нас в общежитиях института в Лефортовском студенческом городке.

На Москву ещё были налёты, воздушные тревоги. Вот тут я ощутила страх. Во время бегства из Минска под обстрелом и под бомбами страха я не испытывала. А теперь только от одного звука сирены воздушной тревоги меня охватывал дикий страх – сердце обрывалось, млели руки и ноги. Я старалась это скрывать, но ничего не могла с собой поделать. С ужасом ждала очередного сигнала воздушной тревоги.

А у нас ещё были дежурства МПВО (противовоздушной обороны) – дежурили на крышах, чтобы сбрасывать зажигательные бомбы. Но самолёты к Москве не пропускали, поднимали на аэростатах заграждения, сбивали на подступах. Бомбы сбрасывать мне не пришлось.

Здесь я хочу прервать рассказ о себе и написать о своих братьях – Яшке и Люське (так их звали в семье).

 Яков и Лазарь Веребейчики

На время начала войны, оба моих брата – Яков и Люсик – были в армии.

Яков после войны на финском фронте оказался благодаря своей профессии часового мастера, как специалист точной механики в ремонтных оружейных мастерских. Сначала он служил где-то на юге, кажется, в Ташкенте, а потом был переведён под Москву, в Раменское.

Люсик учился в авиационно-техническом училище в Москве.

Когда немцы к концу 1941 года вплотную подошли к Москве, курсантов училища отправили на фронт, на защиту Москвы. Люсику было 18 лет. Им выдали автоматы, что вызвало у Люсика необыкновенную гордость. Он писал нам в Усть-Каменогорск полные воодушевления и юмора письма. Деньги он называл «маленькие, кругленькие». Автомат, который ему выдали, называл своей «жёнушкой». Бои под Москвой были жестокие, кровопролитные. Вышел приказ Сталина: «Ни шагу назад».

За малейшую панику, за отступление, расстреливали своих. Из курсантов организовали заградительный батальон. Эти мальчишки были преданы безоглядно. Он писал нам веселые смешные письма, писал, что на войне не страшно, чтобы успокоить маму. И в каждом следующем письме он писал, что получил повышение. Мы гордились им, но мама-то понимала, что кого-то уже убили и его назначили на место командира. Через месяц он уже был младший лейтенант, командир батальона.

И вот вместо письма пришла «похоронка» – извещение о том, что «Ваш сын, младший лейтенант Веребейчик Лазарь Наумович, уроженец г. Минска, Интернациональная 8, убит 27 января 1942 г. похоронен – лес, д. Иваниха, Уваровского р-на Московской обл.»

Вместе с извещением прибыла посылка, в которой оказалось солдатское бельё, залитое кровью.

Мама билась в истерике, рвала на себе волосы, сразу поседевшие. Разорвала на себе одежду и сидела, и лежала на полу, прижимая к лицу и целуя окровавленное бельё.

Когда я слышу песню «На Безымянной высоте» – «…Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…» мне кажется, что это поют о тех мальчиках, которые самоотверженно защищали Москву, и я всегда вспоминаю Люсика. И слёзы выступают у меня на глазах даже сейчас, когда я это пишу.

Любимая девушка у него была только в мечтах – это очаровательная Милочка Гурвич с нашего двора, он посвящал ей стихи, а обнять и поцеловать девушку ему не пришлось ни разу в жизни.

Когда я приехала с институтом в Москву, Яков наш служил в Раменском под Москвой, в оружейных мастерских.

Я с ним списалась, сообщила, что учусь в Москве, и он меня пригласил к себе в часть. Я поехала электричкой, он меня встретил, мы очень обрадовались друг другу. Он меня привёл в свою часть и предупредил своих товарищей: «Это моя сестра». Они сразу присмирели, а то мне показалось, что это очень весёлая компания. А Яков был душой компании, так как он очень хорошо пел и играл на гитаре. И вообще у него был такой характер, что он всё готов был отдать своим друзьям. Так как он был хороший часовой мастер, то всем чинил часы, и ему отдавали чинить часы и командиры. И однажды с ним сыграли злую и подлую штуку – украли у него ящик с часами, в котором были часы очень важного командира из Москвы. И Якова жестоко наказали – отправили в штрафной батальон на фронт. А это значит – на верную смерть. Вину можно было смыть только кровью.

И вот в Усть-Каменогорск приходит вторая «похоронка» на имя Раи, и она до конца войны скрывает её от мамы: «Извещение. Ваш брат сержант Веребейчик Яков Наумович, уроженец г. Минска, ранен и умер от ран 14 мая 1944 года. Похоронен – Лен.обл. Западное шоссе Ленинград – Псков. 259 километр».

Из письма его товарища Рая узнала, как он погиб. На них шли немецкие танки и Яков с гранатой в руке пополз к танку и бросил гранату. От взрыва ему разворотило весь живот, и он умер в страшных мучениях.

Мы с Раей поняли, что он хотел доказать, что он не трус (а ведь возможно был одним евреем в батальоне) и поэтому совершил такой подвиг. Всё это Рая мне рассказала, когда мы встретились с ней в Москве после войны, в 1945 году, когда она приехала на мою свадьбу. Она с меня взяла слово, что я ничего не скажу маме. Но мама нам потом призналась, что она сама обо всём догадалась, предчувствия и тревога ей подсказали.

Светлая память моим братьям, пусть не только я, но и мои дети, внуки и правнуки помнят о них.

Война Левданские

С первых же часов войны Володю Левданского мобилизовали в ополчение по обороне Минска. Немцы забрасывали диверсионные группы в город и нужно было охранять военные склады, железную дорогу, аэропорт, вылавливать группы немецких парашютистов. 22 июня 1941года немецкие войска ворвались в Минск, Володя успел заскочить домой, забрал Иду и Неллочку и отвёз их в деревню к своим родителям.

Деревня эта находилась недалеко от станции Руденск, помню название Болочанка, так называлась речка за деревней. Володина мама была полная, очень добрая женщина, отец худощавый, подтянутый, Володя был похож на отца.

В 15 лет, за год до войны, я всё лето провела с Идой и Неллочкой в деревне, мне поручали пасти гусей, ходили всей деревней в поход за грибами-опятами в далёкий лес, набирали по целому ведру с одного пня.

Итак, Ида с Неллочкой остались у бабушки Марии Казимировны Левданской в маленькой деревушке у речки Болочанка. Но какая-то сволочь донесла немцам, что в деревне скрывается еврейка. А Ида уже настолько была характерной еврейкой, что скрыть невозможно – полная, в очках и картавила.

И вот в деревню приехали немецкие солдаты, схватили Иду и учителя, посадили в кузов грузовой машины и увезли. Но только они проехали мост через Болочанку – из густого кустарника раздались выстрелы. С криками «партизаны!» немцы выскочили из машины и начали ответную стрельбу по кустам. Арестованные остались в машине одни. «Прыгай» – прошептал учитель, столкнул Иду с машины и выпрыгнул сам. Ида поползла в кусты. Немцы вскочили в машину и умчались. Ида просидела в кустах у речки до вечера. Когда стемнело, Володя вышел к мосту, откуда в деревне слышали выстрелы. Стал искать Иду – может застрелили, а вдруг раненая где-то лежит? Искал и звал: «Ида! Ида!». И вдруг Ида откликнулась живая, но до смерти напуганная. Володя задами за деревней отвёл её домой. Спрятал её в гумне в сене. Бабушка тайком ночами относила ей еду и питьё.

А Володя ушёл в лес, в партизаны.

Я плохо помню рассказ Иды, но что-то представляется мне, что зимой по снегу бабушка протоптала тропинку к гумну. Это заметили и опять донесли немцам, что старуха кого-то прячет в гумне. Приехали немцы, старуха клялась, что никого нет, солдаты прокалывали сено штыками, но не наткнулись. Мы спрашивали Иду, что она чувствовала в это время. Она рассказала, что один раз штык прошёл совсем рядом, но не задел. Когда потеплело, бабушка собрала котомку с едой и отправила Иду с Неллочкой искать Володю: «Идите по деревням, есть добрые люди, покормят, спрашивайте, где партизаны». Два месяца Ида с пятилетней Неллочкой ходили, и в болота попадали, и в глухие леса, и всё спрашивали, где партизаны. И до партизан дошли слухи, что женщина с девочкой ищут партизан. К ним прислали человека, расспросили. А Володя Левданский уже был комиссаром партизанского отряда, редактором партизанской газеты. По рассказу разведчика он догадался, что это Ида с Неллочкой ищут его. За ними послали и привели в партизанский отряд к Володе. Ида партизанила несколько лет. Неллочку самолётом отправили на Большую землю.

Партизанское братство сохранилось и после войны, они все дружили, праздновали вместе и с волнением вспоминали своё партизанское житьё.

Там Ида и приобрела новое имя – Ира Левданская.

Более подробно о жизни во время войны очевидно Ида и Нелла рассказывали в семье. Пусть дочка Неллы, Юленька, допишет, что знает из этих рассказов.

История семьи во время войны
Записано со слов Неллы Левданской её дочкой Юлей

(есть некоторые расхождения в воспоминаниях о войне Сары Эпштейн и Неллы Левданской, но поскольку спросить уже не у кого, нам важно сохранить всё, что они успели написать или рассказать об истории семьи).

Во время гражданской войны, рожая пятого ребёнка, умерла мама моей бабушки Иды – Эсфирь. Осталось четверо детей – сын Аркадий и дочки Вера, Аня и Ида. Их отец Нохим работал на полиграфкомбинате в Минске, а детей отдал бабушке по материнской линии, в деревню. Когда Нохим женился второй раз, его жена Юдас снарядила его искать детей. Он нашёл их живыми, но голодными, больными, покрытыми коростой. Такими и привёз тетё Юдас. Она их отмыла, вылечила, сама их обшивала, обувала. Потом и у неё родилось четверо детей – сыновья Яша и Люся и дочери Сара и Рая. Нохим зарабатывал немного, и тётя Юдас, чтобы кормить восьмерых детей, подпольно держала шляпную мастерскую. Когда об этом узнали, деда Нохима выгнали из партии. А потом, в период НЭПа, ему предлагали опять вступить в партию, но он сказал: «Партия не пожалела восьмерых моих детей, их нечем было кормить. Такая партия мне не нужна». А раньше он был очень предан партии, когда был призыв «Золото – революции», дед Нохим сдал всё, что у него было – свои обручальные кольца.

Сын Аркадий умер ещё до войны, в экспедиции по мелиорации, от брюшного тифа. А в войну погибли оба сына Юдас – красавец белокурый Яша и умный и весёлый Люся. Уже после войны нашли, что один из них похоронен в братской могиле.

Когда началась война, в первые дни моя бабушка Ида с дочкой пятилетней Неллой были в деревне в Пуховичах. А дедушка был в Минске. После работы он не нашёл своего дома, его разбомбили. И он пешком пошёл в деревню к своей семье. Первый год они прожили там. А потом через комендатуру немцы объявили, что все коммунисты и евреи должны стать на учёт. Начались полицейские облавы, в одну из таких облав бабушку Иду забрали. На грузовой машине пленников везли через деревню, и на мосту их обстреляли наши бойцы, вышедшие из окружения и потерявшие своих. Впоследствии из таких окруженцев и начали формироваться партизанские отряды. Машину обстреляли, полицейские разбежались, и пленники тоже выскочили из машины и попрятались. Бабушка Ида заползла в осоку и сидела там до ночи. В деревне (Заболево) пошёл слух, что машину обстреляли, и ночью дедушка Володя, её муж, нашёл её и отвёл домой. Было это 1 августа 1942 года. С тех пор бабушка пряталась в гумне. Она просидела там целый год. Только зимой, в очень сильные морозы, её приводили ночью домой погреться. И маленькая Нелла понимала, что мама прячется, что дома ей быть нельзя. Несколько раз она ночью видела её сидящей на печке и пугалась, знала, что не должна её видеть.

С самого начала войны в Заболеве вместе оказалась вся семья – бабушка Мария Казимировна, дед Александр и два их сына с семьями. Володя с Идой и дочкой Неллой и его брат с женой и дочкой Людой. И когда стали организовывать гетто, брат потребовал, чтобы семья брата Володи ушла в гетто, чтобы не подвергать всех остальных опасности. Но его мать, Мария Казимировна, заявила, что сыновья у неё одинаковые, и невестки одинаковые. И она не допустит, чтобы одна внучка была при ней, а другая еврейская, была где-то далеко. Впоследствии бабушка Мария Казимировна не раз спасала жизнь своей внучке Нелле.

Когда начали организовывать партизанские отряды, отец и мать Неллы – Ида и Володя Левданские – ушли в отряд. Дедушка был связным, искал для отряда продовольствие, коней. Потом немцы узнали и посадили его в тюрьму. У Владимира Левданского есть рассказ про отца «Шрам на шчацэ». А Нелла осталась с бабушкой, Марией Казимировной. Как раз в это время начались паники. Кто-нибудь кричал: «Людцы, бяжыце, немцы ідуць!» И вся деревня, кто как мог, снималась с места и уходила в лес.

Один раз в такой суматохе бабушка попросила соседку взять Неллу на подводу. У соседки тоже были малые дети. Соседи эти, Тумиловичи, считались в деревне шляхтой, к беднякам относились свысока. Но девочку взяли. А потом, отъехав от деревни, бросили одну в лесу. Деда тогда ещё не посадили. Когда он пришёл домой и узнал, что Нелку увезли, накричал на бабку и пошёл ночью в лес, «на разведку». И в лесу услышал плач ребёнка. Так и нашёл свою внучку.

В другой раз, когда пошёл слух, что идут немцы, бабушка побежала с Неллой за людьми, в другую деревню. По дороге встретили другую соседку – Янину Крайник. У той было две своих дочки, и две сестрины. Она сидела с детьми где-то на краю деревни, увидела бабушку Марию Казимировну с маленькой Неллой и стала её уговаривать: «Куда ты бежишь, за молодыми? Видишь, я не боюсь, и ты с Нелкой садись, куда бежать?» Но Мария Казимировна посмотрела на неё, махнула рукой: «Не, мы пойдём! За людьми». Потом оказалось, что всех, кто остался, немцы согнали в пуню и подожгли. Но Янине с детьми удалось спастись, потому что она знала немецкий, поговорила на немецком с солдатом, который их запирал, и он их отпустил.

А бабушка с Неллой отстали от людей и попали в болото. Была поздняя осень, лил дождь со снегом, болото замерзло. Сутки они провели в этом болоте. Один раз немцы с собаками прошли в двух шагах от них, но бабушка накрыла собой маленькую Неллу, и немцы как-то не заметили. Неллу уже сильно колотило, она заболела и стала просить бабушку: «Давай пойдём к людям. Я больше не могу». Бабушка решила, что раз ребёнок так говорит, значит так и надо делать. Пошли они, дошли до какой-то деревни. Не знали, немцы там или наши. Стали стучать в крайний дом. Их не пустили. Полночи ходили, искали, никто не пускал. А потом нашлась одна семья, дед и женщина с мальчиком. Сказали, если придут немцы, скажут, что это их семья – дед и бабка, и их дети. Нелла, моя мама, очень сильно болела, наверно, воспалением лёгких. Думали, что уже не выживет. Женщина поила её молоком, делала компрессы. И она выжила.

Потом передали в отряд, где они находятся, что Нелла очень сильно болела, но выздоровела, совсем слабая. И её забрали в отряд. При отрядах были гражданские лагеря, она там провела какое-то время. А когда освободили Могилёвскую область, на самолёте её отправили из отряда в детский дом. Там она тоже очень сильно болела и даже попала в списки умерших. Когда после войны её мама Ида приехала её забирать, ей сказали, что девочка умерла. Она ехала со своей знакомой, которой сказали, что её дочку перевезли в другой детский дом. Бабушка Ида была в таком состоянии, что домой одна ехать не могла, и знакомая забрала её с собой. И в том детском доме, где нашли её дочку, оказалась и Нелла. Она была настолько неузнаваемая, что мама узнала её только по характерной родинке. Так после войны семья Левданских воссоединилась.