Диана Сокол с Дипломом.Подведены итоги республиканского творческого конкурса на лучшую публикацию по теме: «75 лет уничтожения Минского гетто – сохранение памяти».

Конкурс проводился Министерством информации Республики Беларусь совместно с Союзом белорусских еврейских объединений и общин в преддверии мероприятий Дней памяти, приуроченных к 75-летию уничтожения Минского гетто с целью привлечения внимания общественности к трагедии и героизму Минского гетто, как яркому примеру толерантности и противодействия всем видам антисемитизма, национализма в истории современной Беларуси.

В конкурсе приняли участие представители белорусских республиканских и региональных средств массовой информации, а также международных периодических изданий.

По решению жюри одним из победителей конкурса названа Диана Сокол, ученица 11 класса СШ №1 им. С.И. Граховского, г.п. Глуск.

Торжественная церемония награждения победителей конкурса состоялась 22 октября 2018 года в Белорусской государственной филармонии в рамках мероприятий Дней памяти, приуроченных к 75‑летию уничтожения Минского гетто.

Второй день зимы выдался солнечным и ярким, словно ему передалось наше настроение, ведь у младшего братика Эмиля был день рождения. Составили чёткий план действий: катание на санках и лыжах с горы, плавно перетекающее в праздничный ужин. Мама и сестра остались дома готовиться к застолью. А мы с папой без колебаний сели в авто и отправились на Мыслочанскую гору, возвышенность в паре километров от Глуска, известную своими песчаными карьерами и крутыми склонами.

Заснеженная дорога незатейливо петляла среди соснового молодняка и оврагов, и вскоре ехать по ней стало затруднительно.

«Доберёмся до памятника, а оттуда пешком, дорогу совсем замело», – сказал папа и свернул на развилке. Вскоре мы стояли у подножья мемориала, необычный силуэт которого сразу вызвал мой интерес. Шесть серых высоких бетонных столбов, обрамлённых изломанной фоторамкой, фрагменты изображения чьей-то семьи. Всё это было наполнено каким-то особым, жутким драматизмом. Подойдя ближе, я с любопытством провела рукой по заснеженной надписи. Прочитанное повергло меня в шок…

«2 декабря 1941 года на этом месте фашистами и их пособниками были зверски убиты 3000 глусских евреев».

Я осознала, что это было в такой же день ровно 75 лет назад. Невольно в памяти начали всплывать сцены расстрелов из военных фильмов. Воображение рисовало какие-то жуткие картины, и моё сознание наполнилось невыносимой тоской и скорбью. И вдруг мне показалось, что это и меня прошивает насквозь автоматная очередь, что это и я подкошено валюсь на землю, тщетно пытаясь понять весь ужас и абсурдность происходящего.

Вот так, в одночасье, не стало целых семей, и просто не стало надежды… Надежды жить.

Они могли бы строить, лечить, учить и, конечно, любить, но не успели сделать этого. Они остались лежать здесь, истерзанные и изуродованные монстрами в человеческом обличии, одержимыми маниакальной идеей своей абсолютной исключительности и превосходства над всем живым. Были убиты лишь только потому, что небыли людьми высшей расы и были не той национальности.

В тот день так и не состоялась наша лыжная прогулка, так как ум и сердце заняли другие эмоции. Ощущение, пережитое на Мыслочанской горе, просто не могло не получить своего продолжения. Оно вылилось в своего рода личное расследование, поиск материала, связанного с трагическим событием. Именно благодаря этому я познакомилась с жизнью моих земляков, переживших весь этот ужас. Их рассказ и лежит в основе моего монолога, моих наблюдений и выводов. А по сути моей боли, моего сопереживания. История открыла для меня ещё одну трагическую часть человеческого бытия…

Из личных воспоминаний Юлия Айзенштата…

В то роковое морозное утро, во вторник, 2 декабря (я хорошо запомнил эту дату, т.к. накануне был мой День рождения – 11 лет), через юденрат передали приказ коменданта о том, что все евреи, независимо от возраста, должны явиться к комендатуре для важного сообщения, взяв с собой только документы и ценные вещи. За невыполнение приказа – расстрел. Папу к этому времени уже увели на работу, на мельницу. Зная о том, что накануне в Глуск приехало несколько машин с карателями из Бобруйска, мама поняла суть этого приказа. Она прижала меня к груди и долго не отпускала. Маленький брат Сёмочка тоже подбежал и обнял нас. «Беги к папе на мельницу. Может быть, останешься жить. Я буду молиться за тебя», – сказала мама и буквально вытолкнула меня за дверь. Моя сестра Маша должна была следовать за мной. Рассвет только занимался. Улица была пустынна. Я прибежал на мельницу, но среди евреев-мастеровых папы я не обнаружил. Тогда твёрдо решил вернуться домой, уже другой дорогой. Но, подойдя к переулку, увидел взволнованную учительницу-белоруску нашей школы, похожую внешне на еврейку, с бумажкой в руках, которая что-то доказывала схватившим её немцу и полицаю. Это остановило меня от похода домой, и я вернулся обратно на мельницу.  Спустя час пришёл вооружённый полицай и всем велел выйти во двор.

– Инструменты брать с собой?

– Не трэба! – ответил он.

Во дворе нас (8 человек) ждал второй полицай. Всех построили в колонну, и повели на слободу. Я заметил, что все мастеровые были с жёлтыми звёздами на груди и спине. У меня этих знаков отличия не было, как, впрочем, не было и явно выраженных семитских черт. Вероятно, чувство самосохранения заставило меня вдруг сказать идущему за мной полицаю:

– Вы только жидов забираете или русских тоже?

– А ты хто такі?

– Я – русский!

Полицаи явно опешили и остановились.

– Так чаго ж ты быў з юдамі? – спросил старший из них. 

– Зашёл погреться, а в это время как раз вы пришли.

– А на мельніцы што рабіў?

– Матка послала раздобыть немного муки, – ответил я.

– Хто ведае гэтага хлапчука? – рявкнул полицай на мастеровых. Они меня не выдали. Подтвердили сказанное мной.

– Бяжы дадому і сядзі там з маткай. Нікуды больш сёння не хадзі.

И я побежал в кочегарку к знакомому Фоме. Утром я узнал, что маму и маленького брата Сёму расстреляли.

Из воспоминаний Михаила Эпштейна (15 лет)

После объявления общего сбора у комендатуры отец велел нам оставаться дома, а сам пошёл на улицу посмотреть на происходящее. Больше мы отца не видели. С улицы доносились крики. Схватив пятилетнего брата Толика, я побежал прятаться в соседний военкоматовский гараж, заполненный сеном. Вскоре пришли полицаи. Чтобы пулей не зажечь сено, они кололи его штыками. Толик от страха выскочил, и они схватили его. В сене я пролежал два дня. Затем по тонкому льду переполз на животе через реку. Мои мама, бабушка с дедушкой, отец и братик погибли.

Из воспоминаний Ольги Шульман (11 лет)

Когда днём началась стрельба, мама одела меня по-зимнему и велела прятаться. Я подошла к дому соседки Надежды Архипцевой, но там мне никто не открыл. На окраине я нашла старый сарай и на ночь спряталась в нём. Утром я снова пошла к Архипцевой. Та сразу открыла мне дверь и уложила на печи согреться. Затем она спрятала меня в подсобке вместе со своей старшей дочкой Любой. Утром она одевала на меня пальто Любы и прятала в сарае на сеновале. На ночь забирала меня домой в кладовку, где мы с Любой вместе ночевали. Когда были фашистские облавы, я пряталась далеко за домом, в поле. Вот так я прожила страшные три года: кладовочка, сеновал, поле за Глуском. У Надежды Михайловны было своих четверо детей, но, несмотря на это, она рисковала семьёй и собой ради меня. За это спустя много лет ей присвоили звание Праведницы Народов мира. Все мои родные погибли.

Из личных воспоминаний Айзика Грайзеля (16 лет)…

К полудню со всех улиц гнали евреев к Мыслочанской горе. Тех, кто не хотел идти, убивали. Мою маму забрали прямо на улице. Брата Бориса я тоже потерял из виду. Спасаясь, я постучал в дом соседа Борисика. Оказалось, что он полицай. Об этом я не знал. Сосед впустил меня, и я прожил у него три дня в кладовке. По вечерам к нему приходили друзья-полицаи, и я с ужасом слушал, сколько и кого из евреев они убили.  Потом Борисик дал мне кусок хлеба, вывел на улицу и показал, как можно попасть в Рудобелку, где организовывались партизанские отряды.

Из воспоминаний Голды Гольдиной (14 лет)

Мы успели укрыться от погони на чердаке разграбленного магазина и немного отдышаться. Вскоре улица ожила; начали двигаться «душегубки» – машины, в закрытых кузовах которых пассажиров травили газом. Фашисты перевозили в них женщин и детей. Следом гнали остальных, людей разных возрастов, безумно обсмеянных местными подростками. Конвой состоял преимущественно из полицаев, с которыми совсем недавно мы общались, учились и жили одной жизнью, а сейчас они с особой жестокостью и рвением поливали улицы родного Глуска еврейской кровью. Тела убитых и полуживых людей сбрасывали в глубокие рвы, которые заранее выкопали наши военнопленные. Там навечно остались моя мама и сестрёнка.

Весь день до позднего вечера были слышны выстрелы, крики, и только к двум часам ночи эта смертельная какофония немного успокоилась. Говорят, что ещё несколько дней стонала и шевелилась земля на Мыслочанской горе, ставшей для глусских иудеев Голгофой. Обезумевшие от крови и самогона полицаи ещё несколько дней «окончательно решали еврейский вопрос» и добивали не сумевших укрыться глусчан. Их тела закопают в огромном рве за Костёльным валом, а после войны они будут перезахоронены на новом еврейском кладбище. При отступлении, чтобы скрыть следы своих зверств, фашисты с помощью советских военнопленных выкопали и сожгли останки жертв Холокоста на Мыслочанской горе. После чего военнопленные также были убиты и сожжены. В 1958 году память погибших была увековечена памятником, который установили родственники.

В той декабрьской резне выжили около 120 евреев, моих земляков. Многие из них в составе партизанских бригад беспощадно громили врага на родной земле. Вместе с регулярной армией гнали фашистов на запад освобождая от них Европу. Они с честью прошли все суровые испытания тех лихолетий. Каждый создал семью и добросовестно строил мирную жизнь на просторах Родины.

Спустя десятилетия судьба всех разбросала по разным континентам. Кого-то уже нет на этом свете, но события тех дней незаживающими ранами живут в сердцах людей, переживших Холокост. Именно благодаря их свидетельствам, мы можем воспитывать в себе искренность и сострадание.

Один мыслитель сказал: «Люди, не помнящие свою историю, обречены пережить её снова». Но и по сей день «горячие головы», опьянённые идеей своей исключительности, грозят возмездием за нежелание других быть такими, как они.

Время от времени на карте мира вновь появляются свои «Мыслочанские горы», и только от нас зависит, как долго ещё без тревоги и страха мы сможем смотреть друг другу в глаза.

Вы в давность злодейства не верьте.
Оно – восполняемый яд.
Есть даты, как раны на сердце:
Тревожат, взывают, болят…

И справиться с болью непросто,
Подумав про всю эту жуть.
Но гулкий набат Холокоста
Не даст нашим чувствам уснуть.

Наум Сандомирский

Недавно я вновь побывала у памятника на Мыслочанской горе и, уже зная подробную хронологию того страшного декабрьского дня 41-го, чётко осознала ценность человеческой жизни. Ту, которая на трагических «перекрёстках» истории порой может быть относительной. И не сама по себе, а в силу дремлющей в нас агрессивности. Наверное, поэтому в моей душе произошло «короткое замыкание» такой силы.

Теперь я смотрю на мир иным взглядом – более понимающим и ответственным. Глусский Холокост для меня теперь не просто случайная эмоция, а важный жизненный момент. Своего рода исторический урок, где на одних весах сошлись злоба и добро, подлость и благородство, человеконенавистничество и гуманность.

Уверена: как бы ни сложилась моя судьба, я обязательно буду возвращаться сюда. Но уже с цветами. На то место, где недочеловеки пытались в упор расстрелять многовековые традиции, историю, сложившийся уклад. Где дети смотрели на старших, ожидая ответа, а те с ужасом смотрели на детей, уже не сомневаясь в исходе. И все вместе смотрели на небо, не понимая, в какую сторону сейчас смотрит Бог.

Глядя в это небо сегодня, ощущаешь, будто из огромного небесного купола на нас смотрят глаза всех погибших.

С благодарностью за нашу память.

Память о них…

Диана СОКОЛ

Диана Сокол с Дипломом. Диана Сокол и автор памятника на Мыслочанской горе Галина Левина.