1.

Воля небесная?.. Воля земная?.. Или скрытая воля войны? 22 июня 2016 года, в день 75-летия начала войны с фашистами, мою маму Риву доставили на скорой помощи в ашкелонскую больницу "Барзелай". Диагноз: воспаление лёгких. Может быть, услышав об этом диагнозе, она подумала, что в 1944 году, когда семья была в эвакуации на Урале, от воспаления лёгких умерла ее новорождённая дочка Эммочка. Может быть, она подумала об этом. А потом… Я с сестрой Сильвой были последними, кто застал её ещё живой. Она умерла 23 июня в 18. 40.

Слепые ведут слепых
путями слепой надежды.
Им светит слепая звезда,
своим ослепленная светом.
Но сколько в пути не плутай,
окажешься в небе нездешнем –
наедине с душой своей,
дыханием Божьим согретой.
Живые ведут живых
по детству – любовью и лаской.
Потом, через годы взросления –
напутствием и соучастьем.
Но вдруг обрывается жизнь
на самом разгоне в прекрасный,
в такой предсказуемый мир,
чарующий вечностью счастья.
О, Господи! Предвосхити
летопись жизни и смерти.
О, Господи! Пощади!
Избавь нас от этого знанья.
Часы живых, прошу,
с часами мёртвых сверьте.
И вслушайтесь, и вслушайтесь
в их слитное звучанье.

Что ж, остаётся вслушиваться. И вглядываться. А сверяя часы живых с часами мёртвых, волей-неволей вернёшься в то время, когда никто не думал о скоротечности жизни, и вольно чувствовал себя в настоящем, не догадываясь, что оно стремительно превращается в прошлое.
А вот и оно, прошлое. У мамы день рождения. И я за праздничным столом, с бутылкой шампанского и непременной фаршированной рыбой – фирменным блюдом моей мамы – читаю только что сочинённые стихи.

Мама, вот и сорок восемь.
Годы возраст теребят.
В бабье лето, а не в осень,
Время кинуло тебя.

Эти стихи я написал в Риге. 4 декабря 1966 года. А впереди у мамы была целая жизнь, в полста лет, безо всякого намёка на осень.
Какая осень, когда разразилась шестидневная война и каждая еврейская семья внезапно "заразилась" Израилем?
Какая осень, если старшая дочка Сильва с мужем и детьми подала документы на выезд на историческую родину?
Какая осень, когда и она сама, моя мама Рива, дождавшись выхода на пенсию мужа, тоже устремилась в Израиль. Причём, раньше своих сыновей, хотя, как известно, капитан последним покидает тонущий корабль.
Отчего же такая метаморфоза? Да всё очень просто… Разумеется, для тех, кто помнит, что в семидесятых годах выезд в Израиль разрешался только по прямому родству. Вот и мама с папой сумели выехать в Израиль, потому что вызов им прислала родная дочка. Мне же и брату Боре выехать по вызову сестры Сильвы советская власть не разрешала. Посему мама специально выехала раньше, чтобы не подрывать государственные интересы страны, в которой родилась, выросла, получила медицинское образование и носила передачи своему папе в одесский ДОПР, пока его не отправили из тюремной камеры в концлагерь. А затем война. Эвакуация. Работа в две смены на авиационном заводе №245 в Чкалове (Оренбурге) на Урале. Холод и голод. Направление на лесоповал, куда по логике убойного времени решено было отправить работающих на заводе женщин. Но не отправили. Женщины сообразили, чем для них может закончиться работа в лесу и житьё в бараках под присмотром бригадиров-уголовников, разумеется, не женского пола, и разом забеременели. Все. Оттого я вырос в заводском доме, уже в Риге, куда передислоцировали после войны наше предприятие. Рос в окружении сверстников, рождённых, как на подбор, в 1945 году, и думал: "Скорей бы на работу". В 15 лет меня взяли на работу в бригаду жестянщиков моего папы, в которой во время войны и позже работала моя мама. Так что я каким-то образом сменил её на трудовом посту. И вкалывал-вкалывал, как требовало время, с опережением графика пятилетки, попутно став чемпионом Латвии по боксу и поступив в институт, откуда ушёл в армию, чтобы по возвращению, соскучившись по маме, написать:

Мама, вот и сорок восемь.
Годы возраст теребят.
В бабье лето, а не в осень,
Время кинуло тебя.

– Зачем про бабье лето? – смеялась мама. – Мне больше по нраву весна. Пиши про неё.
– Какая же у тебя была весна? Как мне знать? Я ведь ещё не родился.
– А ты пиши. И увидишь – напишется.
Как бы это ни звучало парадоксально, но она была права. Написалось. И не потому, что я расспрашивал её, папу, бабушку. Просто-напросто, всё это носилось в воздухе, слышалось раз за разом в семейных разговорах, и впитывалось-впитывалось, пока не вылилось на бумагу.
Что же получилось?
А вот обратимся в прошлое и посмотрим.
В незапамятном году, когда юная Рива Вербовская закончила Одесский медицинский техникум и обзавелась дипломом, к ней на приём в поликлинику пришёл за уколом знаменитый баянист Арон Гаммер, играющий на концертах и танцах в парке Шевченко. Укол был настолько удачным, что Арон Гаммер пригласил Риву Вербовскую в ЗАГС. И что? Она таки согласилась. А почему бы и впрямь не расписаться, если любовь, как поёт Утесов, «нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждут».
Любовь нагрянула, они расписались, и Арон Гаммер стал не только музицировать в парке Шевченко, но и петь куплеты собственного изготовления:

В понедельник я влюбился,
Вторник я страдал.
В среду с нею объяснился,
А в четверг ответа ждал.
В пятницу пришло решенье,
А в субботу разрешенье.
В воскресенья свадьбу я сыграл.

Свадьба пела и плясала, как это принято в Одессе. В том же доме на улице Средней, где когда-то мама Ривы Вербовской выходила замуж за её папу – Ида Гинзбург за Аврума Вербовского, героя и инвалида Первой мировой войны. На той свадьбе 1917 года, проходящей под аккомпанемент залпов «Авроры», гулял король Молдаванки Мишка Япончик.
На свадьбе Ривы, теперь уже Гаммер, гуляли другие звёзды Одесского неба, больше имеющие отношение к искусству, чем к налётам. На столе было не так, чтобы очень. Но и не так, чтобы ничего. И картошечка, и селёдочка, и выпить, и добавить под «горько». И… И надежды, что юношей питают. Одна из таких питательных надежд квартировала в Москве, где на студии грамзаписи предполагали издать пластинку фрейлехсов Арона Гаммера. Вторая, подобно бессонной кошке, гуляла по оцинкованной крыше Первого Артиллерийского училища. Почему? Эта загадка легко разрешима, если прикинуть, как Арон Гаммер, представляясь гостям со стороны невесты, говорил:
– Я закончил Первое Одесское артиллерийское училище.
– О! – отвечали гости на доступном разумению языке восхищения и искали на отвороте пиджака Арона петлицы, а в них лейтенантские кубари. Искали чего-то хорошего, как это принято в Одессе, и не находили, что тоже присуще городу Соньки – Золотой ручки.
Бедные на воображение, они не догадывались, что Арон – известный для них в качестве музыканта-исполнителя и сочинителя доступных понимания на Средней улице стихов, был заодно и потомственным жестянщиком – сыном великого мастера кровельных работ Фроима Гаммера. Вот в качестве кровельщика и закончил он военное училище, то бишь, в переводе с одесского на русский, закончил крыть крышу военного училища, за что и получил, помимо премиальных, и похвальную грамоту от армейского комиссара 1 ранга Яна Борисовича Гамарника (настоящее имя-отчество – Яков Пудикович).
Сильва родилась, как это принято в Одессе, через девять месяцев после свадьбы. Подсчитать это легко на пальцах. Ходили в ЗАГС 1 августа 1937 года, а в родилку – 13 мая 1938. Радости было много, света прибавилось и воды в Чёрном море тоже. Бывалые одесситы говорят: для того, чтобы ребёнок рос сытым и здоровым, горшочек из-под него с первыми писями надо опрокидывать в заветные воды, на коих некогда, согласно поверью, качался Ноев ковчег.
И опрокидывали – не ленились.
Так что Сильвочка росла не по дням, а по часам, словно предчувствуя, что вскоре разразится война, которая не даст ей, кроме голода и холода, никаких достойных приобретений.
Бомбёжки. Одесса на колесах. Эвакуация. Бесконечные перегоны. Южный Урал.
В первый класс Сильвочка пошла в Чкалове, так назывался в ту пору Оренбург – родина «Капитанской дочки» А.С. Пушкина. Портфель её разбухал от пятерок, переполнявших тетради по чистописанию, и мама Рива смотрела на малюсенькую дочку с удовольствием, полагая, что Сильвочка тоже поступит в медицинский техникум и станет дипломированной медсестрой, а то и врачом. Лично ей, по вине обстоятельств, пришлось отказаться от продвижения по медицинской стези. Война шла не только на фронте, но и в тылу, и для разгрома врага страна потребовала переквалифицироваться из медсестёр в жестянщики, что Рива Гаммер и успешно сделала. Благо под боком – в прямом и переносном смысле – находился её муж Арон Гаммер. В данный исторический момент он возглавлял бригаду жестянщиков, которая вкалывала в три смены на 245-ом авиационном заводе, изготовляя подогревы для бомбардировщиков дальнего следования, утюживших крыши Берлина.
Подогревы были личным изобретением Арона Гаммера, и это радовало Риву, так как мужу полагался в заводской столовой «стахановский суп», где «крупинка крупинку догоняла, не давая сдохнуть с голода».
Арон Гаммер ел, давясь, а его бригада из Ривы Гаммер и её младшей сестры Бебы Гросман, окунали на пробу свою ложку в «стахановский суп» и слизывали с неё неиспарившиеся калории. Словом, набирались сил для трудовых рекордов. И что? Думаете, не ставили их? Ставили, и ещё как, выполняя чуть не ли не на триста процентов производственные нормы.
Рива при этом успела и забеременеть. Раз, потом второй раз.
Сначала она родила Эммочку. Но Эммочка, так и не дождавшись, когда её отлучат от груди, чтобы жить впроголодь на «хлебных карточках», умерла от воспаления лёгких. И тем самым выправила для меня вакансию. Я не задержался – и появился на свет в ночь начала штурма Берлина – 16 апреля 1945 года, ровно в 4.00, когда вспыхнула хорошая сотня прожекторов и началась атака, в ритме которой я и живу до сих пор.
Самое удивительное со мной было в том, что я не плакал. Родился без плача, и дальше – все первые дни не подавал ни звука. Наверное, ждал, чем окончится битва за Берлин. Мама Рива бегала по врачам, спрашивала:
– Что же будет? Он ни слова не говорит ни на каком языке. Будто не из Одессы.
– Мы тут все не из Одессы, – отвечали врачи.
– Но вы ведь говорите, – донимала их мама.
– Говорим, потому что вы нас спрашиваете.
Мама поняла и спросила меня:
– Фимочка! Ты уже будешь один раз говорить?
Я сказал:
– Угу! – и с тех пор рот не затыкаю.
Мама была счастлива: Фимочка говорит!
Папа был счастлив: Фимочка говорит ещё нечленораздельно, никто его слов не извратит и не напишет донос.
Дедушка Аврум, папа моей мамы Ривы, был тоже счастлив: ему было теперь с кем поговорить по душам.
Только что его, инвалида Первой мировой войны, попросившегося добровольцем на фронт, освободили из ГУЛАГа, куда он попал, как и многие, ничего преступного, не совершив – просто по оговору.
В лагере, когда он ковал Победу подручными средствами – пилой и топором, уголовники обрушили на него подрубленное дерево, сломали ногу, и теперь он едва ковылял. Но всё же был рад: ковылял ведь на свободе, а не за колючей проволокой. И охотно вышел бы на парад Победы, если бы его пригласили.
Но дедушку на парад не пригласили, вместо этого его направили вохровцем на охрану 245-го авиационного завода, в слесарном цеху которого работала вся наша семья. И он вместе со всеми нами, под расписку о неразглашении тайны о передислокации военных предприятий, отбыл в Ригу, где 245-й авиационный завод был переименован в 85-й ГВФ и разместился в корпусах бывшего винно-водочного предприятия, адрес: ул. Анри Барбюса, 9.
Здесь в районе концлагеря смерти Саласпилса и на товарной станции Ошкалны прибывшие с Урала рабочие разбирали штабеля дров, с вмерзшими между брёвен трупами людей, тех, кого фашисты не успели сжечь перед бегством из Риги.
Здесь, в большой нашей одесской семье, уже имевшей в моём лице урождённого уральца с голубыми, как небо Оренбурга, глазами, появился и первый рижанин. Им, к собственному недоумению, оказался Лёня Гросман, весь из себя чернявый, как смуглянка-молдаванка, которому пристало появиться на свет скорей у самого Чёрного моря.
Очевидно, в память о Чёрном море его и сотворили на берегах Балтийского.
Мы с ним представляли разительную пару – я блондин, он брюнет, мои глаза – пронзительно голубые, его – отборный чернослив. Не похожи, но братья – не разлей-вода. Куда я, туда он. Я был старше Лени на один год, но когда пошёл в первый класс, он – шести лет отроду – увязался за мной. И что? Таки – да, тоже поступил в 67-ую мужскую семилетнюю школу и сидел со мной на одной парте, не отлучаясь. Впрочем, эта привязанность объяснима. Он мне не только по родству двоюродный брат, он мне и брат молочный. Ленина мама Беба Гросман умерла в Риге в феврале 1947 года, и моя мама Рива, её старшая сестра, отлучив уральского молодца от груди, выкормила рижского младенца своим одесским молоком, чтобы он был здоровым.
А, выкормив, стала следить, чтобы в учёбе он не отступал от меня. Он и не отступал. Учился, учился и выучился в инженеры. У нас все выучились. Причём стахановскими методами, досрочно. Я, допустим, на один год раньше положенного срока закончил Латвийский государственный университет, отделение журналистики, установив своеобразный рекорд нашего высшего учебного заведения: за один день однажды сдал восемь экзаменов и зачётов. Вы спросите: к чему такая спешка? Отвечу: в моих ушах с первого класса стояли мамины слова:
– Пока ты донесёшь до меня свою пятёрку, я уже умру от ожидания.
Теперь понятно, почему я спешил? Я не мог с самого раннего детства допустить, чтобы моя мама умерла. Такого просто никогда не могло произойти.
А теперь представьте себе: я заболел скарлатиной. Эта неприятность произошла в неполных пять лет, когда ребёнок практически безоружен для великовозрастных пацанов, с кем его поместили лежать в одной палате.
Воспитанники улиц и прочих закоулков бросались на меня с криками, что я другого рода-племени, и мне приходилось героически отбиваться от их численного преимущества, кусаясь и царапаясь, на подобии киплинговского звереныша Маугли.
Исходя из этого, моё лечение шло с переменным успехом, прибавляя к высокой температуре многочисленные синяки и ушибы. Но тут младший братик Боря, следуя примеру Лени, который захворал, собираясь ко мне на выручку, тоже подхватил скарлатину. В результате мама Рива, настойчиво демонстрируя докторам-специалистам болезни грудного Бори и четырёхлетнего Лени, добилась разрешения лечь ко мне в больницу. И тем самым закрыла амбразуру хулиганского дзота, проделанную драчливыми кулаками мелких антисемитов.
При зачислении в больницу активную помощь маме оказала моя старшая сестра Сильва. Она тоже успешно затемпературила, но настолько странным образом, что её исцеление могло произойти только под музыку. Такой диагноз поставили лечащие врачи. Почему? Никто этого не знает. Но догадаться лёгко.
Когда белые халаты проведали, что Сильва – аккордеонистка виртуозного мастерства, владеющая маленьким «Хоннером», как своими пальцами, то быстро смекнули: на носу новогодние праздники, и без столь выгодного больного, умеющего создать настроение, их прочие пациенты помрут от скуки, если их не доконают другие заразные болезни.
Сильву вместе с аккордеоном зачислили на койку в общую для пополняющейся семьи палату, где, в ожидании её репетиций, держали под мышкой градусники Боря и Лёня.
Как тут не вспомнить Ив Монтана?
«И сокращаются большие расстоянья, когда поёт далёкий друг».
Вот это я и почувствовал, вот это я и оценил, когда услышал сквозь стенку, как пароль, что «в лесу родилась елочка, в лесу она росла».
Сильва? А если здесь Сильва, значит, помощь близка.
– Когда моя мама придёт? – закричал вопросительно, делая ударение на личном местоимении – «моя», и поднялся над кроватью. Левой рукой я держался за её металлическую спинку, а правой размахивал, как Чапаев саблей. Но не саблей, разумеется, а полотенцем в пупырышках, связанном на конце в узел, так называемый «кулак».
Драчливые придурки, науськиваемые дядей Витей с соседней, у окна койки, бросились в атаку на человека «не того рода-племени». И я, обороняясь, лупил смастерённым за ночь оружием по их головам, плечам и груди.
– Когда моя мама придёт?
Этот, отнюдь не победный клич, извлёк из-за двери санитара приличных даже для сумасшедшего дома габаритов. Он схватил меня в охапку и потащил – брыкающегося, вопящего – по коридору. Куда-то туда, где призывно росла елочка, известная детворе тем, что зимой и летом стройная, зелёная была.
На Новый, 1950-й год Сильва давала концерт. Под елочкой, украшенной игрушками. Перед больными вполне излечимой скарлатиной и неизлечимым антисемитизмом. А затем, когда дошло до выписки, аккордеону, моему спасителю, придумали устроить карантин. Мол, выпусти такого наружу, глядишь, он и заразит микробами проходящую мимо публику.
«Как же так, – возмутилась во весь свой подростковый, уже неподконтрольный возраст Сильва. – Меня можно выпускать на улицу, а «Хоннер» нельзя? Никого он не заразит, я ручаюсь. Аккордеон, он даже дышать на людей не умеет, тем более кашлять с брызгами слюны».
Но врачи не поверили моей сестре. И, посовещавшись в «мёртвом покое», приняли решение: устроить музыкальному инструменту если уже не карантин, так «чистку мозгов», то бишь дезинфекцию. И устроили. С помощью марганцовки, йода и медицинского спирта. Да настолько результативно, что аккордеон качественного немецкого производства, привыкший к другому обхождению, на выходе из «мёртвого покоя» охрип и сипло исполнил: «Шумел камыш, деревья гнулись. А ночка тёмная была. Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра».
Под эту музыку мы – Сильва, я, Лёня и грудной Боря, ещё не умеющий ходить, но активно двигающий ножками на руках у мамы, чтобы поскорей добраться до дома, – покидали гостеприимную больницу с диким желанием никогда больше не хворать. Желание подкреплялось убеждённостью, что мама у нас правильная – по образованию и специальности медицинский работник: отсюда и надежды, что юношей питают вместо вирусов. И хорошо делают, что питают. Иначе каюк. Почему? Да потому, что каюк! Что тут непонятного? Каждому такую маму!
4 декабря 2015 года ей исполнилось 97 лет. Где? Не так далеко от Чёрного моря. На берегу не менее известного – Средиземного. В Израильском городе Кирьят-Гате. Это, конечно, не Одесса, но тоже кое-что. Казалось, ещё чуть-чуть, и доживёт до ста. Но не судьба.
22 июня – внезапное воспаление лёгких, больница, и 23-го её не стало. Вечная память!
Её папа, мой дедушка, Аврум Вербовский, умер 9 мая 1961 года в Риге. Мой папа, её муж, Арон Гаммер умер ровно через сорок лет 9 мая 2001 года в Кирьят-Гате. Оба в День Победы. А мама скончалась через 15 лет после папы, когда исполнилось 75 лет с начала войны с фашистами.
Какая-то странная связь, какие-то сложные для понимания ориентиры, впрочем, и жизнь – штука сложная, пока она не обрывается смертью. Что остается? Любовь и Память. А Любовь и Память всегда с нами. Со мной, с моей сестрой Сильвой, моим братом Борей, со всеми нами, живущими на этом свете.

Ефим Гаммер

Об авторе:
Ефим Аронович Гаммер – член правления международного союза писателей Иерусалима, главный редактор литературного радиожурнала «Вечерний калейдоскоп» – радио «Голос Израиля» – «РЭКА. Родился 16 апреля 1945 года в Оренбурге (Россия), закончил отделение журналистики ЛГУ в Риге, автор 29 книг стихов, прозы, очерков, эссе, лауреат ряда международных премий по литературе, журналистике и изобразительному искусству. Среди них – Бунинская, Москва, 2008, «Добрая лира», Санкт-Петербург, 2007, «Золотое перо Руси», золотой знак, Москва, 2005 и золотая медаль на постаменте, 2010, «Левша» имени Н.С. Лескова – 2019, «Бриллиантовый Дюк» – 2018 и 2019, «Петербург. Возрождение мечты, 2003». А также лауреат премий имени Э. Хемингуэя, Б. Пастернака, А. Ахматовой, С. Михалкова. Печатается в журналах России, США, Израиля, Германии, Франции, Бельгии, Канады, Латвии, Дании, Финляндии, Украины «Литературный Иерусалим», «Орион», «Нева», «Дружба народов», «Наша улица» «Новый журнал», «Встречи», «Слово\Word», «Новый свет», «Наша улица», «Млечный путь», «Вестник Европы», «Кольцо А», «Журнал Поэтов», «Зарубежные записки», «Мастерская», «Заметки по еврейской истории», «Побережье», «Русская мысль», «Литературная газета», «Российский писатель», «Время и место», «Стрелец», «Венский литератор».

Ефим Гаммер в журнальном зале: https://magazines.gorky.media/authors/g/efim-gammer