Иногда мне кажется, что из Москвы все уехали. Эмигрировали по разным причинам, а то и без них. На Садовом стало меньше машин, а на Горького меньше народу. И название её сменили. В театрах всё не то, да и смотреть некому. Что за город без евреев.

Это началось давно. Через много лет мне говорил в Иерусалиме один старичок из Днепропетровска:

– Если бы не эта перестройка, никто бы никуда не ехал. Подумай хорошо.

– Может и так, – поддакивал я рассеянно, не собираясь соглашаться, мысленно обращаясь далеко в студенчество.

На первом курсе мы не шутя боялись вылететь. Учили старательно анатомию и латынь. А ещё историю. Жаль, конечно, что всё оказалось враньём и что на маёвках, когда собирали землянику у товарища Ленина она была самая вкусная, и что щегол, которого подарили ему, не захотел улетать из клетки, потому что привык к будущему вождю, и что нынешнее поколение советских людей будет жить...

В анатомку мы ходили каждый день. Учить по костям легче, чем по учебнику, утаить же кость чтобы учить в общежитии, было опасно.

Мне нравилась Инна. Красивая и эффектная. Загадочно улыбаясь она аккуратно укладывала в сумку череп. Две подружки прикрывали её от взглядов церберов-лаборантов. По тем временам это был, конечно, дерзкий поступок. Череп это вам не какая-нибудь лучевая кость.

– Вы не из милиции, – обратилась она ко мне чуть кокетничая, у вас взгляд какой-то тяжелый...

– Нет. Я тоже хочу учить дома череп, а спереть его не осмеливаюсь.

– Этого мальчика мы берём, – подмигнула она подругам.

Мы подружились сразу. Через много лет моя Люба говорила:

– Если в поле зрения моего мужа появляется еврей, он обязательно становится нашим другом.

Инна была одесситкой, что как национальность, правда тогда я этого не понимал.

– Надо принести с рынка картошку, – сказала она как-то.

Принести тогда на плече мешок картошки мне ничего не стоило, да и рынок был недалеко от дома, где она снимала комнату.

Инна была одной из немногих замужних на курсе, но подробностей я не знал. Кстати, и дома никогда до этого у неё не был. По отрывочным сведениям муж её уехал к тяжело заболевшей матери, и мама Инны приехала к ней из Одессы. Меня, когда я появился с картошкой, откровенно рассматривала.

– Откуда парень, – спросила мама.

– Из общежития, – представила меня Инна.

– Надо его покормить. 

– Не надо, он свой.

– Ты не понимаешь.

Мама с интересом наблюдала как я ем. Мне это не мешало. Звали её просто Белла. Было ей чуть за сорок.

– А! Вы не были в Одессе. Вы бы знали, что такое "привоз". Этот ваш хабаровский рынок, он как после войны. Кстати, там-таки инвалид просил милостыню. Я его видела стоять у входа.

На каникулах и в праздники мы съезжались в родной Биробиджан, собирались вокруг нашего общего друга Адика. Злые языки говорили, что евреев в Биробиджане не больше чем в Тюмени. На самом деле это не так. И с Одессой могли бы поспорить. В процентном отношении, конечно.

Как-то накануне ноябрьских праздников, в знак солидарности с передовым человечеством и страной, мы оккупировали единственный, в то время, наш ресторан "Восток", а когда, к полуночи ближе, вывалились оттуда в город, то по предложению кого-то из компании, двинулись к манящему иллюминацией вокзалу. С портретов на нас смотрели вожди. Ленин в кепке делал нам рукой "шалом". Надпись внизу гласила, что мы идём верной дорогой. 

В вестибюле неожиданно столкнулись с Инной и её подругой.

– Чуть не проспали станцию, – докладывала она, – и совсем неожиданно для меня расцеловалась с Геной – одним из наших.

Видимо я не очень скрыл своё изумление, потому что Адик счёл нужным пояснить – его жена.

– То есть как?

– Пока ты отечество защищал...

– Вообще-то она моя однокурсница, и у нас её все любят.

– Как все?

– Да, – говорю, – и студенты, и преподаватели. И вот уж не думал, что это Генка инициатор того, что мы сюда пришли.

В школе мы с Геной относились к одной большой компании, играли в шахматных турнирах, и мы с друзьями любили наблюдать его на футбольном поле, а играл он в первой сборной своего политехнического института.

У Инны я потом выяснял:

– Почему ты никогда не говорила кто твой муж?

– Представить не могла, что вы знакомы. Мало ли из одного города, и вообще...

Генка потом рассказывал, в свадебном путешествии они катались по побережью Чёрного моря, какое-то время провели с семьёй Инны в Одессе.

– Что за шейгец? – спрашивал дедушка Ёсиф (так на идише называли нееврейских парней).

– Мой муж, – терпеливо объясняла Инна.

– Муж, это ещё не значит, что он не сопрёт кожан.

Каждое утро начиналось с вопроса "что за шейгец?".

Генка дико начитанный, рассказывала потом Инна, книг прочёл уйму, состязаться с ним бесполезно.

В Хабаровске они жили в самом центре в коммуналке. Инна беззлобно выговаривала:

– Почему все считают, что курить и "мыть кости" отсутствующим можно только у нас?

– А где же ещё, – в тон спрашивали друзья.

– В один прекрасный день, – сказала она как-то, обращаясь ко мне, – выгоню всех его друзей.

– Ду-ра, – произнёс я от неожиданности.

Она извинительно улыбнулась:

– Тебя это не касается. Ты же мой друг.

Генка стрелялся её одесскими формулировками:

– Чем так объяснять, так уже лучше на пальцах показывать.

Она поднимала внимательные глаза:

– Материал знаешь, но путаешь.

Центр Хабаровска они сменили на центр Одессы, поток посетителей меньше не стал.

Лет через пять, когда мы уже жили в Москве, с Любой, держа за руки нашу трёхлетнюю дочь, появились в Одессе. Неуверенно прошли через арку в большой двор по улице лейтенанта Шмидта. Из клуба трамвайщиков по наружным лестницам со второго и третьего этажей валил народ после фильма. Дом со двора напоминал букву "П" и был облеплен наружными лестницами. В центре на лавочках расположились не очень молодые женщины, орали дети. Стоял запах общей кухни. Нас вычислили мгновенно.

– Вы к Рубикам? Вот же у них висит тряпка.

Телефона у них не было, и мы были неожиданными.

– Боже мой, боже мой, – закричал из глубины коридора Геннадий, – какие люди. И потом спокойно: – Всё в комнату, на вешалке в коридоре ничего не оставлять.

– Что такое?

– Гостьи нашего соседа Саши, когда утром уходят, могут и рояль прихватить, не говоря уже о ваших вещах.

На фоне всеобщего возбуждения и рассказов, женщины начали готовить салаты, а мы с Геной побежали в гастроном. Коньяк "Черноморский" по вкусу и запаху напоминал денатурированный спирт и службу в армии.

Наши друзья показывали нам квартиру, которую называли "коммуной". По-моему, такого уже и в кино не увидишь. По длинному коридору шесть или восемь дверей в комнаты, каждую из которых занимает отдельная семья. На кухне столько же столов, над каждым лампочка, выключатели, однако в комнатах. Возле каждого стола табуретка с ведром, потому что вода в кране только до двенадцати ночи. Справедливым быть – было это более пятидесяти лет назад.

– Вот та соседка, – рассказывала Инна, – когда её зовут к телефону в соседнюю квартиру, демонстративно пересчитывает котлеты: раз, два, три ... и так до десяти, а когда возвращается то уже до восьми и уничтожающе-разоблачительно смотрит на соседку за соседним столиком, на котором стоит керосинка, потому что в покупке баллона с газом та не участвует. Кстати лампочки над её столом тоже нет, так как ей хватает свечки.

Между тем соседка ни к кому, вроде, не обращаясь, причитает:

– Такой халамидник, такой самозванец, аза низкер тип.

– Это она зятя так поливает, – поясняет Инна, – когда он ходил в женихах то представлялся заведующим отделом в универмаге, потом оказалось заведует приёмным пунктом посуды.

– Эту перегородку, что отделяет туалет от кухни сделал я, – рассказывает Гена, – раньше её не было.

Инна кивает, между тем запускает руку в ведро с водой, достаёт два яйца.

– Почисть быстренько. а то готовка затягивается, – обращается она ко мне.

– Это же не наше ведро.

– Не беспокойся, – я только охладить положила, Саши дома нет.

К тому времени мы уже три года жили в Москве, как говорят в Одессе, стояли небогато, но у друзей наших бедность выпирала из всех щелей, однако с каким-то одесским колоритом.

Мы были впервые в Одессе, а казалось, что об этом уже где-то слышали или читали. Каждое утро ездили на море большой компанией. Купаться лучше на седьмой станции Фонтана, хотя что может сравниться с "Черноморкой" или "Отрадой", а "Лузановка" вообще ни с чем не сравнима – стакан вина под названием "Европейское" – 11 копеек.

– Пиво пить будем? – спрашиваю Гену.

– Да, чтоб доплатили...

И рассказал шутку как старый Хаим через много лет после эмиграции в Америку посетил Одессу, оплатил бочку пива и просил раздать так. Страждущие разнесли бочку и палатку, а плачущему продавцу Хаим признался, что хотел посмотреть, что такое коммунизм. А я хоть что-то такое уже слышал, смеялся с Генкой с удовольствием.

Объявления по пляжному радио почти сплошь были перлами, например: "Нашёлся мальчик Денис, четыре года, мама Галя, папа Лёня играет в шахматы". Далее строгий женский голос переходит на кудахтанье: "Папа Лёня, а ну перестаньте играть в шахматы, возьмите ребёнка".

Мы познакомились с приятелями наших друзей, они были в самодельных купальниках, с удовольствием ели "пшёнку", так там называли кукурузу и с какой-то грустью непознанного пересказывали письма "оттуда". Смысл этого я понял значительно позднее. Повторяюсь, с того времени прошло больше пятидесяти лет.

Через год мы принимали Инну и Геннадия, а также маму Инны Беллу и младшего их сына Серёжу в нашей московской коммуналке. Они приехали на встречу с родственницей из Берлина, спали вповалку на ковре и были очень довольны: "Как у вас хорошо".

Белла, вечером после встречи с племянницей, комментировала берлинские рассказы.

– С чего они счастливы не понимаю, ведь кроме материальностей в жизни есть кое-что более ценное.

– Ну, например, – поинтересовалась Инна.

– Например... мы сегодня пошли не по магазинам, а стояли в длинной очереди в Мавзолей.

До этого у меня никогда не возникало желание посетить залежавшегося вождя, но для большинства гостей столицы этот ритуал был обязательным, даже когда лицо уже повёрнуто на запад, и я с ними терпеливо стоял в длинной очереди.

– Мы бьёмся как рыба об лёд, – объясняла Инна. а наши дети никогда не получат образование, мы не вылезем из коммуны, и даже в отпуск не поедем, ну разве к Валерику в Москву…

– Учиться не обязательно в Одессе, вот ты же поехала в Хабаровск, ну, а на кооперативную квартиру можно накопить, – не сдавалась Белла.

– Что же ты живёшь в коммуналке всю жизнь? – наступала Инна.

Мне было очень грустно, потому что разговор имел чёткое направление.

– Гена, неужели ты уедешь, неужели можно оставить Пушкинскую, набережную, бабелевскую Одессу, литературные эти места, этот колорит, стариков на лавочках, и в конце концов нас?

– Я не уеду, – размеренно сказал Гена.

– Дядя Валера, – обратился ко мне пятилетний Серёжа, – скажите моей маме, она вам выпишет таблетки и Вы не будете такой нервный.

Они вернулись в Одессу. "Поздравляем с Новым годом, – писал нам в открытке старший Дима, – скоро мы будем в Москве". У меня в предчувствии заныло сердце. В Москву уезжающие тогда ехали получить документы в израильском посольстве.

Они не появились. Как потом выяснилось, просто была "горячка". Через подругу Валю передали: "Мы уезжаем, устроимся, позвоним". Массовых проводов они не делали, а тихо убегали.

"Жди когда устроятся", – подумал я.

Совсем через короткое время они оказались в Риме, кому-то себя предлагали, позвонили родственникам в Германию и в результате каких-то серьёзных усилий их принял Берлин. Потом рассказывали, на вокзале в Берлине их встречали по-одесски шумно, от избытка чувств и в объятиях своих Инна расплакалась. Белла пыталась объяснить:

– Мы бросили всё.

Сестры ей возражали:

– Вы бросили барахло.

– А дом? Это же не только квартира и вещи, это уверенность, это и мы сами. Это всё.

Они не хотели её понимать.

Связь с нами прервалась на долгие десять лет. Скудные известия и приветы мы получали через их одесских родственников. Не принято было, а для работающих просто опасно переписываться с уехавшими в капстраны.

Началась "перестройка", появилась возможность своими глазами видеть людей, которые по делам побывали, как говорили тогда, "за бугром".

Алик Львовский, наш школьный друг, получил командировку в Берлин в составе группы по закупке оборудования для своего предприятия.

– Найди их, как они там, – попросил я и дал телефон.

Алик не видел Гену много лет, а когда вернулся из Берлина поинтересовался:

– В Одессе у него машины кажется не было?

– ... и машины тоже.

– "Мерседес" он водит как Бог. Улыбается хорошо, в баскетбол играет отлично, а глаза... с грустинкой. Хобби знаешь какое? – Алик сделал паузу: – Инна рассказывает, Генка выискивает советских спортсменов, или артистов, или кого угодно из Союза и ведёт в ресторан или магазин, признак, по-моему, не очень...

– Ностальгия?

– Инна не разделяет такое хобби.

В конце восьмидесятых Инна с Геннадием и Беллой появились в Москве благополучные и благоухающие.

– Гена, ты всё-таки уехал, – обратился я к нему сразу в Шереметьево.

– Я не уехал, – хорошо улыбнулся мой друг, – меня вывезли.

Мы обнялись.

– Нас ждёт такси, – поторопил я.

– Валерик, не спеши, мы уже здесь.

Респектабельный тип уверенно подошёл к Геннадию и предложил подвезти в просторном "рафике".

Генка кивнул.

– Это дорого, и у нас такси, – напомнил я.

– Нам ничего не дорого, – обнял меня за плечи Гена, – я гуляю.

– Не забыл русский?

– Ничего не забыл, помню, что значит в России гулять, и сегодня гуляю я.

Мы не заметили, как доехали до Зубовской.

– Человек, занесите вещи, – обратился Гена к водителю и весело подмигнул мне, – стойте здесь.

Купеческих замашек у него не было никогда, но сейчас ему захотелось покуражиться.

В подъезде гости переглянулись, в квартиру вошли как-то осторожно.

– Профессор ещё с вами? – Они рассматривали квартиру. – Это вы так живёте?

– Пятнадцать лет назад вам здесь очень нравилось, – напомнил я, – ничего не изменилось, правда, дивана ещё не было, и все спали на полу.

– Неужели...

Мы спустились с Геной в "Кулинарию".

– Что это на витрине? – спросил он с удивлением.

– Картошка в мундирах.

Моё любимое блюдо в этот день выглядело не очень...

– А почему у неё такой вид? Это кто-то должен будет есть?

Мы гуляли по Москве.

– Вы рэкетиров не боитесь?

– Нет, они не подозревают о нашем существовании, и "товарищ волк знает кого кушать".

Геннадий рассказывал:

– Через четыре месяца после приезда мы с Инной в один день устроились на работу.

– С языком мучились?

– Это они с нами мучились. Мы то думали, что говорим правильно, а они терпели.

Геннадий задерживался на работе.

– Герр Рубик, – обращался к нему директор. – Вы хотите сделать нашего хозяина ещё богаче?

– Я стараюсь... мне денег не надо.

– Я оплачу вам эти часы, но постарайтесь укладываться в рабочее время.

Получали Белле квартиру.

– Нам нужна только однокомнатная, – выступала Инна. 

– Я понимаю ваш вопрос, – в который раз повторял чиновник, – но где она будет жить если в этой комнате она будет спать? Инна вдруг сдалась, когда поняла, что говорил немец. В любом случае квартира давалась бесплатно.

Мы брели по Новодевичьему кладбищу, было малолюдно.

– Почему люди так плохо одеты? - обратилась ко мне Инна.

– Ну не все.

– Как не все, присмотрись.

– Ну, а эти? – указал я на пожилую пару.

– А что эти, и эти тоже.

Я не стал говорить, что узнал первого зама премьера страны.

У Патриарших прудов шли булгаковские чтения, продавались буклеты, мы фотографировались возле старенького разрушенного трамвая, установленного на нескольких метрах железной дороги. Гости вели себя как на встрече с юностью. Стоял хороший сентябрь. Окружающая природа пьянила. Недаром "патрики" одно из самых любимых мест москвичей.

– А помните какая прелестная природа на Дальнем Востоке, – вспомнил я, – в сентябре ездили в колхоз, лежишь в стоге свежего сена, смотришь в небо, пьянеешь от запахов...

– ... а в жопе клещ, – прерывает меня Инна.

– Да, ну тебя... вспомни лучше наши разговоры о счастье и предназначении...

– А я ни от чего не отказываюсь, но и ни о чём не жалею, у нас не было сил бороться с действительностью.

По их настоянию мы зашли в гастроном "Смоленский".

– Хочу морскую капусту, – выискал дефицит Геннадий, – повезу в Германию.

Наконец-то что-то надо, – подумал я, и попросил у пышной продавщицы двадцать банок (с собой они потом взяли две). Пышка высыпала банки на прилавок:

– Берите.

Гости слегка обалдели.

– А вы их нам ни во что не завернёте? – спросила Инна. 

Пышка сходила за газетой и организовала четыре пакета. Мои друзья эмоций не выказали.

– Валерик, почему большие куски сала продаются под названием "свинина мясная", а какая она ещё может быть? – поинтересовался Геннадий.

– Спроси сам, они с удовольствием тебе ответят.

– Мы не могли не уехать, – поймала мой настрой Инна, – у нас не было перспектив подняться со дна, это во-первых, а во вторых води нас по своей Москве и прекратим диспут.

Таксист нас ждал с удовольствием, так как оплачивался щедро, мы ехали на вернисаж. Я продолжал теребить:

– Белла, ну вот Вы, вся советская, делили тяготы со страной, Вы часть Одессы, и ни о чём не жалеете?

Она помедлила:

– Понимаешь, я тяжело жила, много лет жизни, если обернуться, простояла в очередях, тяжело уезжала. Все годы проработала в детском саду и не заработала себе даже на нормальную жизнь. В Германии сначала тоже мучилась, привычки – это всё-таки серьёзно. Всё что было – было, ни от чего не отказываюсь, но и не о чём не жалею. Я живу в демократической стране, немало поездила, повидала, а ведь ни дня я у них не работала.

Когда она напомнила про очереди, я вспомнил другой её рассказ. Пришло время рожать, было ей девятнадцать. Она быстро оказалась в родильном зале, а женщин пять или шесть там уже находилось, и хоть схватки вовсю, покорно спросила, кто крайний. Одна из женщин тогда заметила, – может первой будешь.

В Германии Белла прекрасно адаптировалась, на немецком говорила почти как на идише и с удовольствием, в качестве переводчика, сопровождала своих подруг по разным учреждениям. Первые роды вспоминала с улыбкой.

Наш школьный друг Алик Львовский очень давно говорил, если бы мы столько времени нашего детства и потом не простояли в очередях за хлебом, за керосином, за мукой, да за всем, мы бы были другими людьми.

А тогда в Москве в восемьдесят девятом они засобирались в Одессу родственников навестить, посетить могилы, не исключаю, что и себя показать. Выглядели минимум как члены парламента.

В Одессе их встречала подруга Валя. А гостиницу "Красная", кажется, самую дорогую, они заказали заранее. Валя стала выговаривать:

– Вам деньги девать некуда, все ко мне, я же вторую комнату в нашей коммуне отвоевала. Слушая этот рассказ Беллы, я чувствовал подвох и сгорал от нетерпения.

– И что? – спрашиваю.

– Валя торопит: кому в туалет, давайте быстрее – вода в кране, как помните до двенадцати.

Гости, советскую бдительность утратившие, обомлели.

– А после?

– А после в ведро... совсем что ли отвыкли? На кухне всегда стоит.

Подавленная Белла даже не стала выяснять, почему ведро стоит на кухне, промямлила:

– А как же Гена?

– Тоже.

Во многих районах города в полночь отключали воду, кто из одесситов этого не помнит.

Солидный и респектабельный Геннадий, хоть юмором обладал отменным, до объяснений не снизошёл.

Мгновенно, разумеется, собрались. Но я не о том. Кто хочет такое вспоминать? Валя возмущалась:

– Какие вы все заграничные стали, забыли, как жизнь прожили?

История, однако, на этом не заканчивается, и я просто обязан её продолжить. Возвращаться в гостиницу было уже нельзя – сами отказались. Позвонили Валере, старому одесскому другу. Взмолились – забери. Он прикатил на "Жигулях", отвёз к себе, благо жена с дочерью и старой тётей были на даче. Расположились. Инна с Геной в салоне, Белла в маленькой комнате, где вместо двери бамбуковая занавеска. Пока молодые на кухне угощались и выпивали, Белла в своей комнатке читала книжку моей тёти Сони "Мне голос был...", про чертей, которые приходили к ней во сне и про пришелицу, которая пришла к ней наяву. Книжку я успел вручить Белле, когда провожал их в Москве.

Тут необходимо отвлечься. Белла из большой еврейской семьи. А точнее, когда её мама в гражданскую войну потеряла мужа, то через несколько лет, уже имея двух детей, вышла замуж за вдовца Иосифа, у которого своих было шестеро. И ещё наша Белла, общий и последний ребёнок.

И вот в этой большой одесской семье много лет пересказывали забавную историю, будто к матери Беллы во сне пришла первая жена Иосифа и села на край кровати, а мать Беллы очень испугалась, потому как поняла, что та пришла за ней, и в истерике закричала:

– ...пошла… пошла... кибенимать.

Так это звучало в устах старых евреев, до конца дней, осваивавших русский язык.

И та ушла.

А тогда в Одессе Белла зачиталась сониной книжкой далеко заполночь и уснула под утро. Через некоторое время прозвучал стук бамбуковой занавески. Белла проснулась. В комнату вошла сгорбленная старушка, присела на край её кровати. Белла это явственно видела. "Пришелица" поняла она, при этом ужасно испугалась, замахала руками, истерично закричала:

–...пошла ... пошла… кибенимать.

Но "пришелица" продолжала сидеть, только сказала:

– Ой. женщина, как вы некрасиво говорите.

На Беллу это впечатления не произвело, так как история с пришелицей из сониной книжки была куда сильнее увещеваний старушки.

А старушка оказалась валериной тётей, по каким-то делам раньше времени вернувшейся с дачи. И в семье история с этим "кибенимать" такое вот имеет продолжение.

Но я отвлёкся.

В продолжение разговора в Москве Белла заметила мне тогда серьёзно:

– Ты, я смотрю, привык тут к трудностям, и даже готов ими гордиться.

Что было мне ответить.

– К хорошему привыкают легко.

– Что хорошего? – вмешалась Инна.

– Ты знаешь, материальности, – говорю ей, – всё-таки не главное, хотя мы и материалисты.

– Мы тоже, только без этого нельзя, а что по-твоему главное?

– Не знаю, может чувствовать себя не растениями.

– Валерик, тебе обязательно надо посмотреть мир, приезжай, – пригласил Гена, – повозим по Европе, покажем кое-что. А Белла правильно говорит, так что не отказывайся, времени остаётся всё меньше.

Через два года они посетили нас уже в Израиле.

Во время войны в Заливе, кстати, звонили каждый день:

– Приезжайте пока война, мы за вас боимся, потом вернётесь, если захотите.

– Не приедем.

– Почему?

– Мы себя чувствуем дома, – уверенно ответила Люба.

В Израиле они интересовались историей значительно больше, чем отдыхали.

– Нравится ходить по Тель-Авиву, - заметила Инна. 

– Что нравится?

– Море людей, и все... евреи. Да, ты знаешь, сыновья велели мезузу привезти с хорошим текстом и кипы. Я всё думаю, когда мы вывозили их, то хотели, чтобы они стали просто людьми мира, а они видишь... евреи.

Мы шли по нашему городу с замечательным экскурсоводом Мариной Фельдман и экскурсией "Иерусалим иудейский". После детского павильона музея "Яд Вашем", потрясённый Гена отделился от группы и молча обозревал библейский пейзаж.

Инна расплакалась:

– Суки.

– Кто?

– Наши евреи в Германии, ещё стесняются своего происхождения.

Мы брели по горе Герцля к экскурсионному автобусу.

– Жалеете о чём-нибудь?

– Понимаешь, – негромко начал мой друг, – оттуда мы уехали правильно, стоим хорошо, но мы живём в Германии, и ощущения, что это конечная остановка, нет...

Валерий КАЦ