Наталья Ивянская.Говорить о репрессиях в советских лагерях очень сложно. Они не были войной одних против других, они коснулись каждого, по сути, ни сословный принцип, ни национальный не выдерживает никакой критики: пострадали все. Это был масштабнейший эксперимент государства над самим собой.

Я предлагаю к прочтению несколько историй из моей родословной. Эти истории рассказали в своих интервью ближайшие родственники переживших Большой террор. Это не истории, от которых страшно выключить ночник, они не изобилуют кровавыми подробностями… напротив, обратите внимание на бесподобный юмор, сопровождающий героев статьи. Обратите внимание на то, как по-разному в одном роду (пусть и большом роду Ивянских) каждого коснулась тема ГУЛАГа. Кто-то спускал курок, кто-то дерзил под дулом смерти, кто-то тихо жил в условиях лагерей так, точно это просто жизнь, а кто-то этой судьбы старательно избегал… Такая пестрота может быть не сильно выгодна политикам, чтобы писать правильную историю, но она даёт нам возможность посмотреть на свою историю неоднозначно, с нескольких ракурсов.

ПЛАН ПОБЕГА

История первая, где Алла Ивянская рассказывает о своей свекрови Тамаре Ивянской.

Большая часть этой истории мне известна по рассказам Юриной тёти, двоюродной сестры и близкой подруги детства и молодости Тамары Самуиловны – Цеты Борисовны Абрамсон. По воле судьбы и Цета, и Тамара, и третья их кузина и подруга, Мура, умерли в Израиле в один и тот же 2013 год….

Отец Тамары, Самуил Львович Певзнер, был профессором политологии. И мать Софья, в девичестве Бирман, тоже занимала какую-то ответственную должность. Во время войны, когда немцы приближались к Москве, Тамара с отцом Самуилом были эвакуированы в Куйбышев (Самара), а мать Софья должна была остаться в Москве.  Видимо, работа была связана с обороной города. В эвакуации 13-летняя Тамара вынуждена была взять на себя все бытовые заботы (готовка, стирка и т.д.), позже она говорила, что "вот как впряглась тогда в этот груз, так и тяну", она действительно была великолепной хозяйкой, и ни секунды не сидела без дела.

Когда немцев отбросили от Москвы, Тамара с отцом вернулись, потом закончилась война, Тамара окончила школу, поступила в юридический институт, и после окончания была принята на работу в какую-то серьёзную государственную организацию.

Тем временем (конец 40-х – начало 50-х) в СССР разворачивалась антисемитская кампания, борьба с космополитами, дело врачей... И отец Тамары, профессор, решился на безумный героический поступок (который его семья оценила как глупый и безответственный). Он написал анонимное письмо Сталину, с протестом против творящихся безобразий. Письмо было отпечатано на работе на машинке и брошено в почтовый ящик не возле дома, а в паре кварталов ("великий конспиратор" – так позднее комментировали родственники). Известно, что в советские времена все пишущие машинки были зарегистрированы, образцы отпечатанного текста хранились, "где положено"... – в общем, профессора арестовали через пару дней. Суд, приговор, довольно мягкий по тем временам, пять лет лагерей. Семью не тронули пока что, но после ареста Самуила Львовича, его жену и дочь выселили из хорошей квартиры на Большой Полянке. Уволили ли жену с работы, и где они жили после ареста – мы не помним.

К слову, профессор не угомонился и в лагерях. Через какое-то время для охранников ввели новую форму. В узком кругу друзей-зеков профессор сострил:  "Раньше нас охраняли дураки без формы, а теперь – форменные дураки!" В результате повторный суд, ещё приговор, ещё несколько лет... Но ему повезло, вскоре Сталин умер, выпустили по амнистии, с запретом приближаться на 100 км к Москве. Не знаю, как он разбирался с семьёй, до конца не простившей его безумный поступок, но через какое-то время, уже в более благополучные времена, он устроился преподавать политологию в городе Бельцы, в Молдавии. После его освобождения семья не восстановилась. Они вроде не разводились, просто разъехались.

Итак, профессор сидит, жена и дочь в вечном страхе. Тамара не сообщила на работе о репрессированном отце, какое-то время всё было тихо. И тут в стране начали готовиться к какому-то важному событию, вроде выборов в Верховный Совет. И молодого специалиста Тамару выдвинули в комиссию по подготовке или что-то в этом роде. Такое назначение – большая честь и доверие, и членов комиссии тщательно проверяли соответствующие органы. Тамара и её мать были в ужасе, сейчас выяснится, что Тамара – затаившаяся дочь врага народа, со всеми вытекающими…

В отличие от многих, они не стали покорно ждать разоблачения и ареста. Был придуман хитроумный план по спасению. В первую очередь, Тамара должна была срочно уволиться со своей работы. Но как, ведь это было бы само по себе подозрительно... Не знаю, кто был автором плана, скорее, опытная мать, чем молоденькая девушка, но девушка должна была его исполнить.

Итак, Тамара объявила на работе, что у неё есть жених – военный, он якобы получил назначение на дальние рубежи СССР, они решили срочно пожениться, чтобы Тамара могла поехать к его месту службы. В такую версию поверили, проверять не стали, Тамара благополучно уволилась. Потом многие годы она избегала появляться в том районе Москвы, где была её работа, чтобы не встретить кого-то из знакомых. Но, к счастью, обошлось.

Теперь Тамара оказалась не только без работы, но, по сути, и без профессии. Юристов при приёме на работу тщательно проверяли, профессия приметная. Поэтому Тамаре пришлось забросить подальше свой диплом, и получить какую-то неприметную и практичную специальность. Со школьным аттестатом она поступила в строительный (или архитектурный) техникум, на специальность то ли экономиста, то ли бухгалтера. Тамара в молодости была очень красива, пепельная блондинка... Во время учёбы она вышла замуж за Александра Захаровича, на последнем курсе родила сына Володю. Ну, а дальше – обычная жизнь.

СВОБОДА С УСЛОВИЕМ

История вторая, где муж Тамары Ивянской  Александр Захарович  Ивянский рассказывает о своём отце Захаре (Залмане Мордуховиче Ивянском), о матери Лидии (Ливше Овсеевне Чёрной) и дяде Шае.

Рассказывать про детство очень сложно. Родился я на Октябрьской улице, дом 31 (Москва – ред.). Самые ранние воспоминания – это двор дома 31, четырехугольник, окружённый старыми домами. В одной из квартир жила бабушка и я со своими родителями, а в другом доме жила тётя Берта с Моисеем Матвеевичем, с Лёной. Мы жили с бабушкой. Отец был дважды арестован, я его плохо помню. Во время НЭПа он имел неосторожность заняться коммерцией и в 1926-27-ом, я точно не знаю – отец был арестован первый раз. После освобождения попал на завод «Фрезер» (теперь он в черте Москвы, не доезжая Перово, а тогда это было за Москвой). Завод «Фрезер» строился и оснащался станками из Германии, и отец работал в отделе, который занимался всеми переговорами с немцами по поставкам оборудования. Он, во-первых, знал в совершенстве немецкий, ну, и потом, был знаком и с уровнем немецкой промышленности… Он был очень квалифицированный механик. И вообще талантливый человек.

В 1934 году его обвинили в шпионаже в пользу Германии и получении взяток от немцев. Отец был арестован. Дальше я помню по рассказам дяди Шаи (родной брат отца), Александра Марковича… Как-то у них получилось, что отец опекал Александра Марковича и тот считал себя должником. Дядя Шая был самым младшим в семье и когда папу посадили, Шая пытался выпрыгнуть из себя, чтобы что-то для отца сделать. Он забрал меня к себе. Я помню, как папу арестовывали, как ночью приходили и производили обыск. Шая поехал на завод «Фрезер», ему удалось попасть на приём к директору. Почему я говорю удалось попасть, потому что директор был большим человеком, членом центрального комитета партии. Фамилия его была Толманц, он был немцем. Александр Маркович объяснил, зачем он туда пришёл, на что Толманц сказал: «Я знаю Ивянского. Я убежден, что Ивянский – честный человек и что это недоразумение, я попытаюсь ему помочь…» и назначил время, когда дяде Шае прийти в следующий раз. Когда дядя Шая пришёл в следующий раз, Толманц был уже арестован. Но дядя этого не знал. Его даже пропустили в кабинет, в кабинете сидел какой-то человек в форме НКВД, который сказал Александру Марковичу: «Я вам не рекомендую разыскивать брата. А если вы будете настаивать, я вам устрою с ним свидание, но это будет свидание длительное». После чего дядя Шая махнул рукой, он понял, что помочь ничем не может.     

Отец был в лагерях железнодорожного строительства на севере. Его освободили в 1940 году. Но с условием, что он останется вольнонаемным рабочим (очень толковый инженер, в нём были заинтересованы). Он согласился. Приехал в Москву, мы с ним увиделись и уехал обратно – это Архангельская область, город Вельск, а когда началась войны, мы прибыли к нему в эвакуацию. Он там был начальником планового отдела, они строили ветку: Архангельск – не знаю куда. Я видел его очень мало, он работал по 14 часов в сутки. Помню, как нам приносили продуктовые заказы домой… Он занимал заметную должность. Потом его перевели под Казань, город Свияжск. Помню, как мы переезжали из Вельска в Свияжск. Это было в 1942 году. Мне было 16 лет. И оттуда я был мобилизован в армию в январе 1943 года. Зимой 1944 года я получил от матери письмо, что отец умер. Его перевели в Кизел, это на Урале, там отец умер он от стенокардии.

Что я помню об отце!? Он был страшный курильщик, в голодные военные годы менял хлебную пайку на махорку. Был слегка флегматичен… Сашина мама говорила, что он был жуткий книжник. Приходил с работы, хватал книгу, ложился в костюме, поворачивался к стене и для него больше ничего не существовало. Ещё в семье ходила такая легенда, как отец, ещё во времена НЭПа, поехал куда-то в командировку со своими друзьями. Они доехали до какой-то станции, через которую поезд на Москву проходил один раз в сутки, в ожидании этого поезда решили поиграть в преферанс. Поезд подошёл, но игра была в разгаре, и интерес был, и они решили продолжить играть. Они просидели так трое суток. Мама была «на потолке», потому что отец пропал, никаких сведений не было, а он трое суток играл в преферанс.

Мать была педагогом. Французский язык она осваивала на берегах Женевского озера и в Париже. Первая мировая застала её в Париже, и она как-то через Турцию перебиралась обратно в Россию. Это была тоже состоятельная еврейская семья, которая могла себе позволить дать европейское образование. Но эта жизнь, в которую она вернулась в Россию, революция, НЭП, первый арест отца, потом его второй арест сделали из неё человека испуганного. В моей памяти мама сохранилась как испуганный, боящийся сказать неосторожное слово, человек. Всё понимающий, но полностью сломленный и не способный к какому-то протесту. Очень интеллигентный, но вот такой пришибленный интеллигент.

ЖИВАЯ И НЕ СИДЕЛА

История третья, где Александр Захарович и Наталья Шпилько вспоминают свою родственницу тётю Труду (двоюродную сестру Залмана Мордуховича Ивянского).

Александр: «Гертруда (Труда) Исааковна Ивянская. Очень интересная женщина. Я запомнил Труду по двум деталям. Когда ей исполнилось 50 лет, а мне, наверное, было лет 30, я пошёл её поздравлять:

–Тётя Труда, поздравляю тебя…

– «Не злорадствуй! – сказала она, – и у тебя будет!

Это была первая деталь. А вторая деталь была такая… Она была страшная любительница кино. Я в её исполнении слышал примерно такую филиппику: «Я не боюсь умереть, но мне страшно обидно, что после смерти будут фильмы, которые я не увижу». Потом она говорила: «Теперь я не боюсь умереть, потому что то, что я посмотрела вчера – лучше уже быть не может». Это она посмотрела итальянский фильм «Рим в одиннадцать часов». Это действительно был очень сильный фильм, но для тех времен».

Наталья: «…Она была потрясающая красавица, тётя Труда… А её муж был довольно известный ещё до революции функционер Сергей Гессен. Ещё до того, как дед Аркадий попал на Дальний Восток, арестовали в 1933 году мужа тёти Труды, Сергея Гессена. Тогда ещё, слава Богу, не была налажена облава на всех родственников. Поэтому тётя Труда сначала приехала по совету дедушки Аркадия в Малаховку, а потом дед Аркадий забрал их в то место, где он служил. Причём тогда же не все браки регистрировались, некоторые жили так. Поэтому после ХХ съезда, когда тётя Труда пришла в комиссию по реабилитации, то там сбежался весь отдел посмотреть… «Жена Гессена живая и не сидела!?» Они не могли поверить, что такого крупного функционера… его ведь расстреляли почти сразу, но семья не знала, конечно, жив он или нет.  Кстати, Сергей Гессен один из авторов названия журнала «Крокодил».  Про это есть в интернете».

УЛЕТЕЛА ПТИЧКА

История четвёртая, в которой Ирина Сергеевна Гессен-Ивянская  рассказывает о своём детстве с матерью Трудой и о своём репрессированном отце Сергее Гессене.

Мне было 4 года, когда отца арестовали, а потом мама ждала его и не выходила замуж. Ходила на почтамт проверять, нет ли письма «до востребования». Понимала, что письма нет, но ходила проверять. Его арестовали 5 декабря 1934 года, это связано с убийством Кирова. До этого его вызывали в Махачкалу за четыре строчки стихотворения – эпиграмму на Сталина. Мама пыталась узнать, что за стихи, но когда она кого-нибудь спрашивала, то все начинали хихикать и не говорили, потому что стихи неприличные. Эта эпиграмма была написана до знакомства с мамой. Он на 10 лет был старше её, так что он до встречи с ней уже успел составить себе репутацию. Со Сталиным был знаком лично. Сталин однажды его спросил: "Что ты не женишься?", он сказал: "Никто не идёт за меня", Сталин ответил: "Дадим партийное поручение".

Как-то отец отвечал за партийную работу на заводе и однажды ему поручили проводить куда-то Сталина. Ну, Сталину уже лет 40, а отец – молодой парнишка, и вот они идут по заводу, все знакомы с отцом, все с ним здороваются вежливо, а Сталин говорит: "Смотри, как меня знают!"

Мама рассказывала, что отца посылали в Германию на нелегальную работу под видом болгарина. Он был черноволосый и мог походить на болгарина. А потом мама сказала, что если я об этом проговорюсь, то она скажет, что я всё выдумала. Отца в живых тогда уже не было.

Какое-то время мама надеялась, что он вернётся, и от его имени присылала мне на дни рождения подарки. Официально его посадили на шесть лет. В 1941 году он должен был выйти, но до этого он не дожил. Маме потом прислали реабилитацию. Там не было указано, что его расстреляли, просто указана дата смерти, а она совпадала с датой рождения. Это вызывало сомнения в правдивости документа. Потом мама придумала историю, что папа попал под машину и лицо изуродовано до неузнаваемости. Поэтому точно неизвестно он это или нет. Чтобы я не удивлялась, если он окажется жив. Рассказывать об этом было нельзя, но я тут же проболталась няне. Причём мама слышала.

Когда в школе спрашивали, кто родители, я говорила, что папа  – инженер. До XX съезда мама ничего мне не рассказывала. Я попала в Ленинград как раз, когда было «дело врачей», с Ириной я тогда не встретилась, так как она была под присмотром. Наташа и Ирина – сестры. Меня повезли на кладбище, показали могилу бабушки (Гессен). А отца могилы не показывали. И я не спросила о ней, я чувствовала, что лучше не спрашивать. Ирину Гессен потом арестовали по делу врачей.

Сама я родилась 14 августа 1932 года в Смоленске. Там работал отец. Познакомились они с мамой в Минске. Вообще Гессены из Одессы, насколько я помню, хлеботорговцы. Отец родился на Кавказе, а жил потом в Петрограде, учился в университете, был исключен за революционную деятельность. И мать его и две сестры оставались в Петрограде. Отец был довольно крупным партийным деятелем, даже в одно время генеральным секретарём Коммунистического Интернационала Молодёжи, он был одним из крупных зиновьевцев. Оппозиционером был. В Минске его называли королём Белоруссии за ораторский талант. И один из его знакомых из-за этого потом пострадал, потому что был влюблён в отца, всюду о нём рассказывал, а когда отца арестовали, то всех, кто был замешан в том же деле... всех... мало кто остался на свободе. Как мама осталась на свободе – непонятно, может быть, потому что отец с матерью не были официально расписаны.

Я носила фамилию Гессен. Это потом мама переделала документы и записала мне фамилию Гессен-Ивянская. Фамилию Гессен лучше было не афишировать. В школе я всем говорила, что я Ивянская. А потом, когда понадобилось получать паспорт, то мама переписала. Она в школе преподавала вечерней и одна из её учениц работала то ли адвокатом, то ли нотариусом... Компьютеров тогда не было, печатные машинки были редкостью и писали от руки. Ну, и мама написала мою метрику, всё написала, а перед фамилией Гессен оставила место. Девушка штамп поставила о достоверности документа. А мама потом перед фамилией Гессен написала "Ивянская".

Из Смоленска, когда мне было года два, мы уехали в Куйбышев к тёте Соне. Её муж военный был. Он пошёл к своему начальству и сказал: "Ко мне приехала свояченица с ребёнком, а муж её арестован". Начальник сказал: "Дай ей денег и пусть уезжает". А муж Сони ответил: "Жена грозится с ней уехать". Тогда начальство отстало, и мы там жили. Оттуда мы ездили пару раз в Верхний Уральск, где отец сидел. Меня пропускали к нему под шлагбаумом, а мама по другую сторону стояла, разговаривала. Однажды, когда мы были там, туда приехал сын Зиновьева Степан. С отцом тогда сидел и Зиновьев. Степану почему-то не давали свидания с отцом. Мама тогда при свидании с отцом сказала: "Степка-растрепка хочет видеть своего папу", а папа, гладя меня по голове показал на окошко и ответил: "А птичка улетела". Тогда мама передала Степану, что отца увезли. Степан сразу уехал. Но домой не доехал, по дороге его арестовали. Мы вернулись в Куйбышев, некоторые жены там жили из его кампании. Мама получила письмо от кого-то из жён, что моего отца увезли тоже. После писем и встреч не было. Ей пришлось менять специальность, она окончила юридический, но жена врага народа и юрист!? В Куйбышеве ей удалось как-то заочно экстерном сдать историю и получить документы на право преподавания истории.

ПОЕЗД С ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА

История пятая и последняя, в которой Наталья Шпилько рассказывает о своём дедушке Аркадии Ван-Хадло и бабушке Софьи Ивянской, которая была родной сестрой тёти Труды.

Дед Аркадий принимал участие в гражданской войне. Он был военный интендант, поэтому мама довольно много ездила. В 1937 году дед Аркадий попал на Дальний Восток и тогда там Ежов вёл знаменитое «дальневосточное дело». Бабушка Соня рассказывала, что тогда сажали по этому «дальневосточному делу» командира полка, комиссара полка, начальника штаба полка, командира батальона, комиссара батальона – то есть всех подряд сметали. Деда Аркадия в 1937 году по этому делу арестовали и обвинили в том, что он польский (потому что из Бобруйска) и японский (потому что там получил задание) шпион. А моя бабушка в это время только родила Юрку. Если бы не указ Сталина о запрете абортов, то бабушка, которая 1900 года было уже 37 лет, скорее всего не рожала. Поэтому теперь Юрка говорил: «Спасибо товарищу Сталину за моё счастливое детство».

Короче говоря, бабушку арестовали. Её арестовали не сразу, поскольку она только-только родила. Когда Юрке было 4 месяца, её тоже забрали там же на Дальнем Востоке. А маму исключили из комсомола и их с Юрой отдали в детский дом. У мамы с Юрой (сестра и брат – ред.) была разница в 13 лет. Это счастье, что мама была уже большая девочка! Потому что маленьких детей отдавали тому, кто просил и потом, даже если кто-то из родителей освобождался, они не могли найти своих детей. А Юрку многие хотели взять. И мама написала письмо тёте Тане и дяде Евелю в Москву, что мама уехала к папе и – по тем временам это поступок! – они прислали письмо и деньги, чтобы племянников отправили в Москву.

И сейчас-то поезд из Дальнего Востока в Москву идет чёрте сколько, а представьте себе конец 1937 года! Зима. Набралось какое-то количество детей, пять или шесть, из центральной России, им дали сопровождающего и они поехали поездом. Сопровождающий эти деньги пропил. А Юрку бабушка Соня только отняла от груди, причём она в тюрьме чуть не умерла от мастита, потому что забирали всё, на чём можно повеситься, и ей нечем было перетянуть грудь. А ребенок грудной, больше двух недель в поезде, его там подкармливали жёваным хлебом, привезли в Москву, думали, он не выживет. У него был кровавый понос. Но он выжил.

И дети жили у тёти Тани с дядей Евелем. В это время Ежова сменил Берия и, когда посадили Ежова, его обвинили в том, что он сфабриковал «дальневосточное дело». Дед (по словам мамы) сидел какое-то время в одной камере с Рокосовским. Во время войны они как-то встретились и Рокосовский говорит: «Откуда я тебя знаю?», а дед отвечает: «Мы с вами были вместе в доме отдыха имени Сталина». Но за достоверность этой истории я не ручаюсь. Короче, Берия приказал освободить арестованных по «дальневосточному делу».

Бабушка говорит, что он вышел из тюрьмы без единого зуба и абсолютно седой. Тридцативосьмилетний мужчина. Таким я его и помню впоследствии. Потом его восстановили в звании и всё такое прочее.

Я бы с удовольствием предоставила вашему вниманию материалы о тех, кто был по другую сторону конфликта, а таковые были, но по иронии судьбы у них не осталось потомков, которые могли бы о них рассказать. Необъяснимо, но эти ветки рано прервались, и я не успела опросить последних знавших «героев» тех лет. Иногда я думаю о них. Думаю о нас. Думаю о том, что мы не всегда можем видеть перед собой перспективу времени, история случается с нами слишком быстро, мы не понимаем её контекста или понимаем не совсем верно. Жизнь увлекает нас за собой. Может поэтому и следует заниматься историей, чтобы иметь дополнительное время на понимание. Потому что ничто некуда не уходит бесследно, всё что когда-то появилось в мире – продолжает быть.

Софья Стратонникова

Гессен-Ивянская Ирина Сергеевна Аркадий Ванхадло. Дядя Шая с Натой Ивянской. Певзнер Самуил Львович (предположительно). Ивянская Труда и Ира 1939 г. Ирина Сергеевна Ивянская-Гессен. Сергей Гессен. Тамара Самуиловна с внуками. Шая и Гитель.