Она появилась на свет, когда последний (как казалось её матери) ребёнок в семье уже был рождён.
Она была не просто поздней, а нежданной. Для «вечности» ей дали имя Неха, для дома – Нюня, а для удобства окружающего мира – Надежда.
Между старшим братом и Нехой разница в 26 лет. Со вторым, Озиасом (Иешуа), который и стал её опекать, всего (!) 14 лет.
Семья Перельман – обычная еврейская семья. Глава – религиозный человек, каждый день обращается к Богу, поручив жене мирские дела. Этот человек (его похоронили как праведника) считал, что детям следует дать еврейское хедер-образование, а дальше – сами решат. И все дети семьи Перельман закончили хедер, и только Неха – ещё и гимназию в Одессе. Об этом позаботился брат Озиас. Он считал, что Неха должна продолжить учёбу.
В гимназии Неха была дружна с Розой Гинцберг, дочерью писателя Ахад ха-Ама (Ушер Гинцберг).
После выпускного вечера встал вопрос: «А дальше? Куда пойти учиться? Решающую роль в выборе Розой, Нехой и её племянницей-ровесницей (помните разницу в возрасте между Нехой и старшим братом?!) места учёбы сыграл Владимир Жаботинский. Он, в те годы собственный корреспондент «Одесского листка» в Риме, только что вернулся в родной город и разбрасывал, как бенгальский огонь, впечатления об Италии: не надо ехать во Францию, Германию или Швейцарию – все в Италию! Там учёба гораздо дешевле, и страна прекрасная, а антисемитизма не чувствуется.
Жаботинский хоть и молод был в те годы, но для одесских евреев был большим авторитетом.
Вот семьи Гинцберг и Перельман и отправили своих девочек в Италию.
Неха и её племянница поступили на медицинский в Неаполе, а Роза – на юридический. Затем Неха перевелась в Римский университет.
Но Рим полон любви! И две из трёх поддались её чарам.
Племянница Нехи влюбилась и забросила учёбу. Её избранником оказался журналист из Греции. Иноверец, к великому огорчению её отца. И брат, и Неха скрыли сей факт от главы семьи, ортодоксального хасида. В 1913 году тот умер, пребывая в неведении о жизни своей внучки, которая уже несколько лет как была замужем за православным.
Правда, ей не надо было переходить в христианство – брак оформлялся в мэрии Рима, как гражданский.
Другая трагедия разыгралась в семье Ахад ха-Ама. Скрыть брак Розы с писателем Михаилом Осоргиным было невозможно. Не помогло и то, что Осоргин, русский дворянин, понимая трагедию семьи Гинцберг и, желая как-то смягчить ситуацию, принял гиюр.
«Видимо, реформистский, чтобы успокоить отца Розы», – сказала мне дочь Нехи Нина Генриховна Елина, профессор специалист по итальянской литературе, бывший преподаватель Московского университета, а также Института иностранных языков имени Мориса Тореза.
(Сведения на сей счёт опубликованы в исследовании Нины Елиной «Роза Гинцберг-Осоргина – дочь Ахад ха-Ама» во втором томе серии «Евреи в культуре русского зарубежья». Иерусалим, 1993.)
Роза была второй женой Осоргина.
Они, по всей видимости, познакомились на одном из вечеров русской колонии Рима. Но Ахад ха-Ам не принял этот брак. Он порвал с дочерью все отношения. И продолжалось это долго, десятки лет. Правда, мама Розы поддерживала – вероятно, втайне от мужа – отношения с дочерью. Известно, что в голодные времена (а Роза и Михаил Осоргины после Италии вернулись в Россию) она отправляла чете Осоргиных продовольственные посылки.
В 1921 году Михаил Осоргин и его жена были высланы из России. Они поселились в Париже. Но любовная лодка, как писал Маяковский, разбилась о быт. Вернее, о новое знакомство Михаила Осоргина.
Ещё будучи в Москве, писатель познакомился с молоденькой Татьяной Бакуниной. Влюбился в неё. И – уже в Париже – разошёлся с Розой Гинцберг, чтобы оформить свои отношения с Бакуниной.
Известно также, что Роза Гинцберг посещала Эрец-Исраэль. Но окончательно она переехала на Святую землю в начале тридцатых годов. К тому моменту в Тель-Авиве уже жили её родители, старшая сестра и младший брат.
Роза, находясь в Палестине, отдала себя богоугодному делу: высылала вызовы в Палестину, придумывая, говоря современным языком, легенды, чтобы облегчить евреям выезд в Эрец-Исраэль.
Она спасла многих, вытащив их буквально из газовых камер Европы.
Но речь всё-таки о Нехе. Закончив обучение, она вернулась в Россию, где её дожидалась первая (ещё с 15 лет) любовь.
Её избранника звали Генрих Елин. Это был талантливый еврейский юноша, окончивший с золотой медалью гимназию и математический факультет в Одесском университете. А потом он отправился (высшее образование давало еврею право покинуть черту оседлости) в Москву. Там молодому человеку рекомендовали поискать работу в Азовском, только что открывшемся, банке. Возможно, посоветовал его старший брат, который также успешно закончил математический факультет Одесского университета, потом продолжил образование в Бельгии и, наконец, устроился в Москве.
В Азовском банке Генриха Елина зачислили на месяц-другой стажёром. Но вскоре стажёра взяли на ставку, а затем каждые два месяца повышали и повышали. В конце концов он дорос до Парижа, куда отправился на повышение квалификации. После возвращения Генрих Елин занял одно из самых высоких мест в правлении Российского Азовского банка. А вот его жене Нехе, выпускнице Римского университета, пришлось сдавать в Москве тридцать три экзамена, чтобы подтвердить диплом. Вскоре она устроилась в частную, санаторного типа клинику.
В августе 1917 года Неха решила, что её годовалой дочери Нине необходимо подышать мягким воздухом Крыма. Они отбыли в Крым, а в Петрограде и Москве началась революция.
Нина Генриховна Елина считает, что родители не очень серьёзно отнеслись к Октябрьской революции. Они, особенно отец, думали, что это всё временно. И не беспокоились.
Может быть потому, что у них не было недвижимого имущества?! Но вскоре Генрих занервничал и поехал забрать жену. На обратном пути семья застряла в Харькове: у Нины оказалось воспаление лёгких, и решено было остановиться у одной из сестер Нехи.
Ещё не было страшно. Ещё курсировали поезда между Харьковом и Москвой – на одном из них и уехал Генрих: работа, квартира, вещи, дела... Через два-три месяца он должен был вернуться и забрать с собой семью. Но вскоре прервалась связь времён. Поезда теперь ходили только на юг. И Неха решила отправиться в Одессу, к другой сестре.
Нина Генриховна сказала мне, что только недавно по достоинству оценила своего отца. Никто из её круга или круга более-менее знакомых ей людей не совершал в своей жизни поступка, подобного тому который совершил её отец.
Банковский служащий, тишайший человек Генрих Елин решил добраться до Одессы: пешком, поездом, на телеге – как-нибудь, но добраться. Дважды он пытался перейти линию фронта. Один раз красные повели его на расстрел, заподозрив в нём шпиона, другой раз он попал в лапы к махновцам – чудом спасся. Через опасные участки его перевозили свои, евреи.
Отчаянный был человек Генрих. И дошёл – как ни отговаривал его в Москве русский приятель, красный офицер, к которому Генрих обратился за помощью: «Это безумие!», а потом не устоял, помог перейти линию фронта, за которой Генрих и угодил к красным на расстрел. Вот вам штрих: уходил из Москвы с волосами цвета вороньего крыла, а пришёл в Одессу совершенно седым.
В 1921 году семья Елиных решила совершить обратный путь.
Когда уже не было в живых ни отца, ни матери, Нина обнаружила маленькую записку отца, обращенную к ней: «Доченьки, когда-нибудь я тебе расскажу, что такое Гражданская война». Но так и не рассказал. Разве что эпизод о махновцах. Обо всём остальном Нина узнала из рассказов мамы, хотя и сама помнила, как они возвращались в Москву.
Разрешение на выезд из Одессы под видом врача санитарного поезда получила её мама. Подписал распоряжение тамошний наркомздрав, однофамилец семьи. В поезде Неха и дочь разместились в вагоне для медперсонала, а в единственном вагоне для гражданских – Генрих. На одном из перегонов (места были тревожные) пришёл ночью и остался: кто-то должен защитить семью. Начальник поезда, женщина, которую Нина хорошо запомнила, стала настаивать, чтобы Генрих Елин отправился в свой вагон, ибо места бандитские, и она, как начальник, не хочет, чтобы он находился в вагоне медперсонала – это может вызвать нежелательные эксцессы. Елин ответил, что не оставит семью. Вмешалась и Неха: «Никуда он не пойдёт!»
Нина Генриховна Елина считает, что её отец жаждал уехать из России. Но мама не соглашалась по двум, вероятно, причинам: она была привязана к своей родине и не могла бросить братьев и сестер: и ещё с положением иммигрантов, а она навидалась их в Италии, никак не могла согласиться.
А вот Генрих всё колебался.
В один из дней ему передали весточку от знакомого – художника Леонида Пастернака (письмо было адресовано его сыну Борису Пастернаку), в котором Леонид Осипович писал: «Передайте Генриху, что его здесь возьмут».
Знаменитый художник ходатайствовал за Генриха в Берлине и звал его к себе в Европу. Но он не поехал. Отметим, что в то время ещё сравнительно свободно выезжали за границу.
В 1923 году Генрих Елин ездил лечиться в Германию. А в 1924-м – советское правительство пригласило его на работу. Открылся Внешторгбанк, и Генрих Елин, единственный беспартийный среди банковских чиновников высокого ранга, стал членом правления. В этом банке он работал до 1947 года. Можно сказать, до самой смерти.
«После войны, – вспоминает Нина Генриховна, – вдруг пронесся слух, что уроженцы Польши могут покинуть СССР. Папа загорелся, но к тому времени он был уже смертельно болен. Вот тогда-то я и поняла, насколько он ненавидел советскую власть, при том, что всю жизнь ей служил».
В жизнь дочери отец не вмешивался. Он говорил жене: «Сама всё увидит и поймёт». Так оно и вышло.
Однажды в школу пришли из райкома. Собрали детей. Сказали, что поймана группа спецов-вредителей. И ребятам предложили проголосовать за смертную казнь для этих людей. Нина Елина была председателем ученического комитета. Она, семиклассница, звонила в колокольчик, призывала к тишине, а потом, как все, голосовала. Дома обо всём рассказала маме. Она до сего дня помнит мамин взгляд: «Как ты можешь говорить об этом?! Ты понимаешь, за что вы голосовали?! Вы голосовали за смертную казны».
Это был мамин урок на всю жизнь.
На всю жизнь осталась с ней и мамина любовь к Италии.
В 1925 году Неха поехала с дочерью на Капри. Прожили там три месяца – это было самое замечательное время: Нина играла с дочерями рыбаков, училась плавать...
В Италии Неху навещали сокурсники, в том числе и те, кто придерживался воззрений фашистов, например, человек по фамилии Де Сантис. Он объяснял окружающим, что Италию превратили в музей, а Муссолини сделал её настоящей европейской страной.
Его мнение разделял и другой сокурсник, имя которого ныне забылось.
Не забылся Данте. Его «Божественная комедия» хранилась в доме Нехи. И если бы не Данте, жизненная стезя дочери была бы иной. На приёмном экзамене Нехе задали вопрос о Данте, хотя в то время в советских школах этого автора не изучали: «Вы знаете, что написал Данте?» – «Знаю. «Божественную комедию». – «А как она называется по-итальянски?» Нина ответила, чем удивила экзаменаторов.
Но вернёмся к истокам, вернее, к Нехе.
В 1937 году она заведовала лабораторией в одной из подмосковных клиник. К ней обратилась Рене, беженка из Венгрии. Она пришла к Нехе после долгих попыток найти работу. Во время разговора (Рене с трудом говорила по-русски) она решила поведать Нехе свою трагедию: «Мой муж репрессирован». Рене понимала, что из-за этого ей и отказывали в приёме на работу. И вдруг (Рене не поверила своим ушам!) услышала голос Нехи: «А мне какое, собственно, дело? Вы мне подходите, а остальное меня не касается. Заполните анкету – принесёте. И вообще, приговор уже вынесен?» – «Нет», – ответила венгерка. «Тогда ваш муж не репрессирован! А потому в автобиографии вы можете об этом не писать».
Для Рене это было спасением.
В пору войны, году этак в сорок втором, в военном госпитале, расположенном под Москвой, Неху (Надежду) вызвал комиссар: «Всем врачам необходимо дать клятву, что они будут лечить раненых, как положено!». Неха отказалась: «Я давала клятву врача после окончания университета. Два раза присягу не дают!» – и ушла.
Неизвестно почему, может, клятва была личной инициативой данного комиссара, но всё обошлось без последствий. Так же как история, которая случилась с Нехой во время «дела врачей».
В то утро она пришла в лабораторию, ещё не зная, что произошло в стране. Спешила – не включила радиоточку, не прослушала важное сообщение.
Неха уселась на вертящийся стул и принялась за работу. Но тут к ней обратилась сотрудница, можно сказать приятельница, ибо была вхожа в дом Нехи: «А вы не слушали сегодня радио?!»
После смерти мужа Неха замкнулась и на окружающий мир не обращала внимания, но почти машинально переспросила: «А что произошло?» – «Наши знаменитые доктора оказались отравителями».
Реакция Нехи потрясла всю лабораторию. Она резко развернулась на своём стуле: «А я в это не верю!» – «Как не верите?! Об этом в газетах написано!» На что Неха спокойно произнесла: «Я знаю этих людей! Это люди известные! Они не могут быть убийцами! Это невозможно!» – «Ну как же. Ведь написано!» Но Неха настаивала: «Пусть мне докажут, что они убийцы, а до тех пор я верить не обязана».
После этого все молча трудились до конца рабочего дня.
Потом Неха встала и, не простившись, ушла. На другое утро она позвонила в отдел кадров и попросила выписать ей расчёт.
Неха была спокойна, а вот её дочь испугалась до смерти: «А если донесут?»
Но Неха убедила её: «Никто не донесёт, никто меня не тронет». Она была уверена в своих сотрудниках. Почему? Непонятно. Но, тем не менее, всё случилось, как она и думала: не донесли.
Через месяц к Нехе пришла одна из сотрудниц лаборатории. Это было в январе, следствие по делу врачей-отравителей в полном разгаре, а сотрудница не побоялась принести извинение Нехе: «Не знаю, что на меня нашло, как я могла поверить?» И потом, когда врачей освободили, другая сослуживица, лаборантка, признала: «Неха, вы были правы».
Хочется привести слова Нины о маме: «Я уже достаточно долго живу на земле, но не видела (может, ещё у братьев и сестёр мамы) человека, у которого не было бы бациллы страха».
Она одна ничего не боялась.
Почти до 90 лет Неха ходила с дочерью на концерты, посещала выставки художников. Этот рассказ о Нехе, которая никого и ничего не боялась, мне хочется закончить «Эпилогом» из книги «О давнем и недавнем» Нины Генриховны Елиной (Иерусалим, 1997):
«Родилась еврейкой – терпи. Терпели наши предки. Чем мы лучше их?!» – сказала мама.
Шёл февраль 1949 года, кампания антикосмополитизма достигла кульминации.
– Мама, что будет с нами?
– Что со всеми, то и с нами. Ну, ничего, дедушка говорил, когда наступали тяжёлые времена: «Бог – Отец, Он поможет. Как-нибудь мы и это выдержим», – сказала мама.
Шёл январь 1953 года. Радио и газеты сообщали о предстоящем процессе врачей...
– Я купила вино. «Выпьем за победу Израиля», – сказала мама. И мы, две женщины, пожилая и совсем старая, выпили вдвоём за победу еврейского народа.
Шёл июнь 1967 года – закончилась Шестидневная война.
– «А ехать надо!» – процитировала мама ответ «армянского радио» и добавила серьёзно: – Недостойно жить в чужой стране, когда есть своя. Только вот мне ехать поздновато».
Шёл июнь 1971 года, в мире никаких важных событий не происходило. Маме в этот день минуло 85 лет.
– После моей смерти, хоть и трудно это будет, уезжай туда, в нашу страну, к нашему народу, – сказала мама.
Через несколько дней она умерла.
Шёл мая 1974 года.
В мире ничего особенного не происходило. Только мамы не стало.
Бежали годы, чередовались события, а я не двигалась с места.
Прошло без малого восемнадцать лет, и вдруг я поняла: медлить больше нельзя, пора выполнять завет. Если не теперь, то когда?
И я поклонилась дому на Остоженке, где прожила всю жизнь, и поехала туда, в ту далёкую страну, и вернулась наконец к своему народу, древнему народу моих отцов, дедов и прадедов».
Ян Топоровский
