Помнится, в году 1963-м, когда учился я в Пензенском училище, возвращался из родного Бобруйска, проездом через вожделенный Минск, в опостылевшую тогда Пензу. В художественном музее Минска проходила выставка белорусских художников. Я наслышан был о ней от моего товарища по изокружку Дома пионеров, которому повезло учиться в Минске. Особенно он хвалил живопись своего учителя, бунтовщика тех времён, Леонида Щемелёва.
До московского поезда было время, и я отправился в музей. Мало что впечатлило меня на этой выставке. Тот же махровый соцреализм, что и у пензенских официальных борзописцев. Впечатлили лишь лихо «врубленные» мастихином стаканы с киселём в «Рабочей столовой» Мая Данцига, элегантный и лаконичный «Женский портрет» Леонида Щемелёва и его графический лист «Портрет художника И. Басова». Большая голова, стильно нарисованная углем на весь лист. Большие, с невероятной печалью глаза врезались надолго в моё сознание…
Позже, отучившись на чужбине, возвратился я в родную Беларусь. Преподавал в школе самый малоценимый предмет – рисование – и готовился поступать в Минский художественный институт. А мой приятель, ещё по кружку, заканчивал учёбу в училище и, приезжая в Бобруйск, рассказывал о художественной жизни в Минске. Тогда впервые открылась выставка молодых художников. Приятель рассказывал о поразившей всех картине совсем немолодого, но до этого почти не выставлявшегося художника Басова.
Вскоре повезло мне поступить учиться в Художественный институт в городе, который был любим мной с детства. Нелегким был мой дебют в вожделенном вузе. Мы поступали на монументальную живопись. В сентябре нам сообщили, что будем учиться на станковой живописи, возглавляемой Иваном Осиповичем Ахремчиком, художником достаточно консервативных взглядов. И окружение его состояло из художников (нам тогда так казалось), далёких от наших представлений о тех у кого бы мы хотели учиться. Вот и приходилось нам обращаться за помощью к тем, кто у нас не преподавал: молодым, со свободным видением мира педагогам – Данцигу, Кашкуревичу, Кищенко. Или к студентам-старшекурсникам, среди которых было немало талантливых ребят. С одним из них, вернее, одной, Зоей Литвиновой, я подружился после того, как она попросила меня попозировать для дипломной фрески, посвящённой трагедии концлагеря «Тростенец». Моя семитская внешность походила на жертв этого интернационала, сгубленного в концлагере…
Зоя Литвинова была легендой нашего института. Высокая и крупная молодая женщина, она была необычайно тонка в восприятии искусства, её работы потрясали совершенством зрелого мастера, остротой видения и очень современной динамичностью. Из всех современных художников Белоруссии она выделяла Израиля Басова.
Она жила у своей подруги, тоже очень талантливой Светы Катковой, в доме самого уважаемого учителя Каткова, руководителя детской студии Дворца пионеров. Там восхищались талантом Израиля Басова и его сына Матвея, любимого ученика Сергея Петровича.
По окончании института судьба подарила мне возможность руководить студией, оставленной Катковым за год до моего там появления. Я успешно работал почти двадцать лет в этой студии. После трёх лет работы в студии довелось мне поехать в Москву, на семинар, с Сергеем Петровичем. Мы обо многом сумели поговорить, и он довольно лестно отозвался о моей работе в «любимом его детище».
B 1967-м году был 50-летний юбилей Октябрьской Революции. Всё Советское пространство было заполнено бесконечными выставками, декадами и фестивалями.
Прошла выставка молодых художников. На ней вместе с выпускниками нашего института и училища были выставлены совсем уже «немолодые» и известные Данциг, Кищенко, Заборов. Они были мастеровиты, талантливы и заметны.
Однако самой памятной и значительной для меня была встреча с живописью почти 50-летнего Израиля Басова. Его городской пейзаж просто «выламывался» из всего живописного окружения. Внешне очень упрощённый, почти примитивный мотив каких-то городских безлюдных строений просто затягивал в «свой мир» грусти, тихо звучащей музыки, которая заполняла всё пространство.
Наконец, решился я разыскать этого удивительного художника и попытаться с ним познакомиться.
Мастерская Израиля Басова находилась в самом центре Минска, на Сталинском проспекте, тогда уже проспекте Ленина, над аркой пятиэтажки, перед знаменитым тогда кафе «Весна» ... Подниматься наверх по высоким лестничным перегонам было нелегко в этом сталинском ампире, который сейчас гордость и краса сработанного на страх и совесть главного проспекта. Наверное, счастливчиков, получивших от государства мастерскую в центре столицы, возносили наверх вдохновение и радость творческого уединения.
На верхней площадке, справа от обшарпанной, обитой жестью двери было несколько звонков с именами обитателей этих мастерских. Я позвонил. Дверь не открывалась. Позвонил ещё раз. Решил уже уходить, но дверь заскрипела, отворилась на треть, и оттуда протиснулся невысокий пожилой, весь вымазанный краской, с огромными печальными глазами художник. Я представился, сказал, что на меня, студента кафедры живописи, увиденное на выставке полотно произвело сильнейшее впечатление. Мы простояли минут сорок на лестничной площадке, я рассказал о себе, о своей учёбе и учителях. Оказалось, что и он учился у Ивана Осиповича в художественном училище, да и родились мы оба на Могилёвщине, я – в Бобруйске,
он – в Мстиславле. Несмотря на усталость, лицо его светлело, и он раздвинул тяжеленную дверь и пригласил войти. Мастерская была разделена пополам фанерной перегородкой для двух художников.
За стеной крутилась пластинка с фривольной опереточной музыкой, это была половина пожилого акварелиста Лейтмана. Израиль Матвеевич разводил руками, как бы извиняясь за эту не очень увлекавшую нас музыку. Он рассказал, что в перерыве опереток он ставит пластинки с любимым Бахом, так и идёт соревнование двух немолодых евреев, почитателей разных музыкальных предпочтений.
На мольберте стоял холст, почти полутораметровый квадрат. На холсте характерный басовский городской мотив. В отличие от виденного ранее, где живопись была насыщена монохромностью, этот холст излучал невероятно мощную насыщенность цветом. В небольшом уголке улицы как бы помещались мощь и величие города, а ритмы домов были как печальная и глубокая мелодия еврейского фольклора.
Израиль Матвеевич осторожно начал вытаскивать из груды холстов свои работы, отличные по цвету и состоянию, яркие, насыщенные, не похожие на то, что приходилось мне видеть у других художников. Поражала его потрясающая непохожесть на виденное до того, глубина и космичность, на первый взгляд, простых, незатейливых мотивов городских нагромождений... Каждая работа пронизана болью и музыкальностью и невероятно закончена и гармонична. А потом, как бы всё больше доверяя моей реакции он достал папку с рисунками, и это тоже явилось для меня открытием. Рисунки, сделанные соусом, сангиной, лаконичные, далёкие от академической шелухи и такие же, как живопись, басовские, необычные и глубокие. Это были не только городские мотивы, а лица его близких, выразительные, пронзительно печальные и светлые...
Потом мы ещё долго шли по вечернему Минску. Израиль Матвеевич рассказывал, как долго он работал в художественном комбинате, зарабатывая на жизнь и пенсию опостылевшими ему портретами советских правителей. У него накопилось столько недосказанного, и он торопится сейчас работать ежедневно, чтобы написать, выразить в своих холстах то, что так болит и рвётся наружу.
Он говорил, что ему помогает вся его семья. Жена работает в знаменитой минской бане парикмахером, сын Матвей учится в художественном училище, и они живут очень скромно, в основном на зарплату его жены...
И что ему не даёт покоя музыка Баха, особенно одна органная пьеса. Очень бы хотелось ещё её услышать и написать картину...
Я пришёл к нему вскоре с моей подружкой, закончившей консерваторию, Галей... Израиль Матвеевич показывал свои холсты, показывал свои заляпанные краской немногочисленные пластинки классической музыки и пытался напеть Баха, которого он очень хотел бы слушать. Галя быстро догадалась, что это может быть Ре-минорная токката Баха...
Вскоре я принёс ему эту органную запись Баха, бразильскую бахиану Вилла Лобоса в исполнении Галины Вишневской и арию из кантаты Баха «Нас ждёт Господь на небесах» в замечательном неповторимом исполнении Мариан Андерсон.
Через месяц мы пришли к Израилю Матвеевичу и были потрясены увиденным. На мольберте стоял небольшой холст. Невероятно красивое, светящееся одухотворённое лицо поющей женщины. «Помогите придумать название», – сказал художник с печально светившимся взглядом. Мы на одном дыхании выпалили: «Ария». «А я тоже так хотел назвать», – сказал, смущённо улыбаясь, Израиль Матвеевич...
Так получилось, что невзначай мы стали причастны к созданию одной из прекрасных и трепетных работ этого неповторимого художника.
С разрешения Израиля Матвеевича я стал приходить к нему со своими институтскими друзьями. Хотелось привести их в мастерскую, где холсты дышали свежестью и неповторимостью, а сам художник так отличался от тех, кто нас обучал, держал в жёстких рамках академизма. И хотя сейчас, по прошествии уже полстолетия, храня благодарность институтским наставникам, честно работавшим с нами, мои взгляды изменились, но хотелось тогда дышать той смелостью и свободой, что исходили от холстов Израиля Басова.
Я старался всем своим друзьям показать этого замечательного художника. Скульптор Лёня Зильбер, посмотрев рисунки Басова, сказал, что, рисуя академически правильно, ему никак не удаётся достичь такой выразительности и глубины.
Мы тогда учились в институтских мансардах в одном дворе с художником...Мы долго ходили и говорили об искусстве. Было очень интересно обсуждать и увиденное на официальных (а других тогда не было) выставках. Израиль Матвеевич был нетороплив в высказываниях, но очень последователен и принципиален. Иногда он грустно смеялся над маразматическим мракобесием и конъюнктурой успешных братьев-художников. Нередко с горечью рассказывал, как его в очередной раз снимали с экспозиций. От его ярких, ни на кого не похожих, глубочайших по содержанию и состоянию холстов исходила такая исполинская сила, что наши состоятельные мэтры смотрелись серыми и очень тривиальными. На открытиях выставок он всегда пропускал вперёд толпу успешных коллег, волновался, потому как нередко не находил в экспозиции своих картин, снятых перед открытием (излюбленный приём подлых деятелей от искусства, который оспорить уже было поздно)... Выглядел горьким и растерянным, но никогда ни перед кем не пресмыкался, хранил высочайшее достоинство. Долгое время мы не общались, Басова мало выставляли, да и я сам, пройдя нелёгкое институтское чистилище, часто попадал в такое же положение художника-изгоя. К этим «стилистическим» расхождениям с официальным живописанием «прибавлялся неуёмный антисемитизм наших творческих коллег...
Встретились мы уже во время Перестройки, когда власти разрешили создавать национальные культурные объединения. Мой учитель и близкий друг Май Данциг согласился возглавить еврейский культурный центр и попросил меня помочь в начале 1988 года организовать выставку художников-евреев. Нам выделили уютное фойе Дома литераторов. Я на автобусе Дворца пионеров, где вёл студию, объехал художников, собирая работы. У меня в студии занималась внучка Израиля Матвеевича, невероятно талантливая и работоспособная Маша Басова, а её отец, сын Израиля Матвеевича, великолепный и своеобразный художник и добрейший человек, взялся помочь мне уговорить длительное время не выставлявшегося отца.
Мы привезли из мастерской три холста из последних тогда работ, очень светлых и лаконичных, и это было украшением и гордостью выставки. Мне посчастливилось расположить свои две работы рядом с работами дорогого мне художника. К сожалению, это было моё последнее общение с Израилем Матвеевичем.
В начале 90-х я с семьёй эмигрировал в Израиль.
Лет через семь после нашего приезда на историческую Родину к нам в гости приехал дорогой Матвей Басов с Машей и женой Зоей. Это было радостно и незабываемо. Я знал, что Израиль Матвеевич уже несколько лет как ушёл из жизни. Несколько дней, проведённых у нас, были насыщены поездками и разговорами о самом дорогом, что нас объединяло. Матвей дал мне прослушать аудиозапись об открытии небольшой выставки отца и проникновенное выступление на ней Мая Данцига.
Мы смотрели видео запись для эстонского телевидения. Журналистка из Эстонии не смогла установить звукозапись, и съёмка была без звука... Но сами картины и автор рядом с ними были очень выразительны, а облик художника, его мудрые, с печалью глаза и немного ироничная улыбка говорили сами за себя.
Белорусское телевидение тоже при жизни этого потрясающего художника сняло о нём видеофильм. Но интервью оставило неоднозначное впечатление. Мэтр был тактичен и немногословен, но искусствовед бойко и бесцеремонно задавала унылые и беспардонные вопросы, на которые сама же и отвечала. Израиль Матвеевич растерянно присутствовал на этом действии.
Прошли годы, сыну художника Матвею выделили крохотную мастерскую для хранения работ отца, где он на свободном пятачке умудряется писать свои своеобразные, одухотворённые композиции. А по соседству с мастерской жил Василь Быков. Так и хранится память о двух гениях земли Беларуси на небольшом пространстве многоэтажного дома.
В последние годы белорусский банк покупает много работ художников Парижской школы. Мне кажется, работы Басова могут достойно соседствовать с работами Марка Шагала, Хаима Сутина и Осипа Цадкина.
Его живопись и графика могут быть гордостью и достойно представлять искусство Беларуси на самом высоком, мировом уровне.
Иосиф ГРИНБЕРГ
