…Санкт-Петербург, весна 1889 года. В Императорской военно-медицинской академии только что состоялась успешная защита медицинской диссертации. Казалось бы, ничего необычного. На самом же деле подобных работ за всю историю этого учебного заведения ещё не видывали.

Почему? Да хотя бы потому, что её с одинаковым успехом мог бы написать как врач, так и филолог, историк или философ. Тема диссертации звучала так: «Анатомия (нормальная и патологическая) в древнееврейской письменности и отношение её к древнегреческой медицине».

Интересно, что это за «древнееврейская письменность» такая? Неужто доктор имел в виду… Библию?! А при чём тут патологическая анатомия? И как только духовная консистория это пропустила!

Пока немногочисленные обыватели, обратившие внимание на объявление в столичной газете о защите диссертации нашего героя, предавались досужим разговорам такого рода, в Германии уже деловито приступили к переводу этой работы на немецкий язык, чтобы опубликовать её в одном из лучших исторических журналов. Что и говорить, прекрасный дебют! Однако новоиспечённый доктор медицины в дальнейшем ещё не раз печатался в немецкой научной прессе (в том числе и в медицинской). А в ту пору для учёного это считалось едва ли не высшим достижением.

Учёному, о котором пойдёт наш рассказ, весной 1889 года было уже за сорок. Порог Военно-медицинской академии он впервые переступил 17 лет назад. Успешно освоив теорию, прошёл весьма серьёзную «практику» – участвовал в Русско-турецкой войне 1877 – 1878 годов. Немногим легче была и мирная работа ординатора в столичной Александровской больнице. Ведь то была больница не для элиты, а для «чернорабочих и бедного населения»… Без подобного опыта молодого врача едва ли допустили бы до подготовки диссертации. В царской России такая практика была обычной.

И всё же рискнём предположить, что в данном случае условия допуска к научной работе были особенно жёсткими. Ведь соискатель степени был евреем, который и слышать не хотел о самом простом пути облегчения академической карьеры, то есть о крещении. Напротив, он ревностно хранил веру предков. И даже посвятил свою докторскую диссертацию анализу Талмуда. Вот и ответ на вопрос, какую «древнееврейскую письменность» имел в виду столь необычный соискатель учёной степени доктора медицины!

Звали его Иегуда-Лейб Биньямин бен Исроел Каценельсон (1846 – 1917). На русский манер – Лев Израилевич. Но поскольку в Российской империи многие Исроелы волшебным образом «превращались» в Сергеев, постольку доктора Каценельсона нередко именовали ещё и Львом Сергеевичем. Правда, своё настоящее имя он никогда не забывал.

Равно как и о своём нелёгком детстве, которое прошло в Чернигове. У мальчика всё было как у ровесников – ранняя смерть отца, обучение в хедере, затем попытка овладеть начатками ремесла. Лейбеле Каценельсона отдали в ученики к сойферу, переписчику священных текстов, и стали по двенадцать часов в день готовить к этой работе, считавшейся весьма престижной. А он в это время страстно мечтал совсем об ином. Мечтою мальчика было… изучение Талмуда.

Оказывается, и в традиционной еврейской среде за такую мечту иной раз приходилось бороться. Но решительности юноше было не занимать. В один прекрасный день он убежал из дома и пешком отправился почти за триста вёрст от дома – в Бобруйск. Почему его выбор пал именно на этот город, сказать трудно. Возможно, мальчик был изрядно наслышан про тамошнюю иешиву. Но Бобруйск оставил настолько глубокий след в его душе, что много лет спустя Каценельсон даже утверждал, что именно там и родился. Лишь на склоне лет он позволил внести в свою биографию необходимые уточнения, и то лишь тогда, когда готовилась статья для Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Её автором был зять Каценельсона
Л. Кантор.

Вернёмся в Бобруйск середины
XIX века. Мечта Иегуды-Лейба сбылась! Он погрузился в Талмуд... но всё же не полностью – что называется, не по самую макушку: как раз тогда он самостоятельно выучил сначала немецкий, а затем и русский языки. Даже сегодня, когда к нашим услугам любые интернет-ресурсы, такой подвиг по плечу немногим, не правда ли? Но юноша стремился к хорошему образованию, ему не давали покоя пробелы в собственных знаниях, а более всего досаждал недостаток систематичности в обучении. Поняв, что в иешиве таковую ему не найти, Каценельсон без гроша в кармане оставляет Бобруйск, отправляется в Житомир и поступает в Раввинское училище – одно из двух, имевшихся в то время в Российской империи (второе было в Вильне).

Курс длился долго – целых шесть лет. Но Каценельсону, уже разменявшему третий десяток, хотелось учиться ещё и ещё. И в 1872 году он поступает в ту самую Военно-Медицинскую академию, где полтора десятилетия спустя с триумфом защитит свою необычную диссертацию.

Но прежде чем рассказать, что было с нашим героем дальше, необходимо хотя бы кратко обрисовать, в какой обстановке довелось ему жить и работать. Это о ней сказал поэт: «В те годы дальние, глухие в сердцах царили сон и мгла». То было тёмное время царствования Александра III, делавшего ставку на сильное государство и «сильную Россию». При нём «alma мater» нашего героя – Военно-медицинскую академию, основанную ещё Павлом I, переименовали в Императорскую, а ещё открыли в Петербурге Русский музей. В начале 2026 года там как раз открылась выставка, посвящённая этому царю и всячески его превозносящая. Такова уж судьба власти предержащей – то их зло высмеивают (вспомним знаменитый памятник Паоло Трубецкого: комод, на комоде – бегемот… и так далее), то без удержу идеализируют. И при этом мало кто вспоминает, что
Александр III среди всего прочего «славился» и своим антисемитизмом. Неудивительно, что в тогдашнем российском обществе антисемитские идеи если и не культивировались, то уж, во всяком случае, не порицались. Да что идеи! В начале 1880-х по югу России прокатились страшные еврейские погромы, но тут же нашлось немало желающих оправдать их зачинателей. И одним из первых в их рядах был лидер славянофилов писатель
С.Т. Аксаков, благочестивый православный христианин. В своих велеречивых статьях он вскоре стал отождествлять любое проявление либерализма в политике (безразлично, внешней или внутренней) с «еврейским влиянием». По его мнению, оно не могло не быть вредоносным, ибо формировалось на основе «страшного» Талмуда. Теперь это кажется бредом, но тогда к Аксакову прислушивались, да и попытка очернить талмудическое учение в глазах русской интеллигенции была далеко не первой. А для только-только нарождавшейся интеллигенции еврейской всё это было тем более болезненно, что тёмная безысходность пришла на смену динамичной эпохе первых лет царствования
Александра II, этакой своеобразной «перестройке» XIX века. А ведь среди её результатов – не только отмена крепостного права, освобождение крестьян и множество назревших реформ, но и дарование невиданных доселе прав и свобод евреям Российской империи.

В частности, в 1863 году в стране была основана первая еврейская общественная организация, «Общество для распространения просвещения между евреями в России» (сокращенно – Общество Просвещения, или просто ОПЕ, а по-еврейски – Khevre Mefitsey Hascole). Её лидеры полагали – правда, несколько наивно, – что страшен не сам Талмуд, а невежество вокруг него. И если постараться рассеять мрак невежества и показать, сколько умных и, несомненно, нравственных мыслей содержится в Талмуде, то даже такой воинствующий антиталмудист, как Аксаков, не сможет этим не проникнуться! В этих целях ОПЕ подготовило к изданию обширную хрестоматию на русском языке под названием «Мировоззрение талмудистов». Книга вышла в 1874 – 1876 годах и до сегодняшнего дня не потеряла своего значения. Ровно через 120 лет после своего выхода в свет, на излёте другой эпохи Перестройки, она была переиздана репринтом, но продолжает оставаться библиографической редкостью.

Наш герой, тогда уже носивший солидное имя Лев Израилевич Каценельсон, имел непосредственное отношение к этому изданию. Прежде всего, потому что он входил в руководство ОПЕ с самого момента основания этой организации, что объективно шло ей только на пользу. Вот и концепция талмудической хрестоматии также принадлежала Каценельсону. Не желая удовольствоваться одной лишь ролью координатора работ по подготовке сборника, он взял на себя обязанности одного из его составителей, благо в талмудических тонкостях он разбирался превосходно. Но и этого ему показалось мало. Материал, с которым работал Каценельсон – особенно фрагменты из Агады, – всё больше вызывал у него потребность в глубоком осмыслении. Поэтому приблизительно в это же время он начал публиковать статьи на темы Талмуда в русско-еврейской прессе. Да-да, такая в те годы тоже была! Правда, власти делали всё, чтобы ограничить её возможности, но даже в Петербурге, не говоря уже, например, об Одессе, выходили газеты и журналы, адресованные еврейской аудитории. Они были преимущественно русскоязычными, хотя можно вспомнить и несколько древнееврейских изданий, а также уникальный «Кол Мевассер»*, в течение целых десяти лет выходивший на идише. Так и хочется отвлечься на эту увлекательную тему, но нельзя: наш герой требует к себе не меньшего внимания.

Точнее, не столько внимания, сколько почтения и даже восхищения! Прежде чем перейти к рассказу о литературной деятельности Каценельсона, напомним: она осуществлялась, как говорится, без отрыва от основной работы – ежедневной рутинной работы врача в больнице для бедных… А ведь была ещё и деятельность общественная: работа в Комитете Общества Просвещения отнимала много сил и времени, но к ней со временем прибавилось множество иных подобных же хлопот. Каценельсон вошёл в правления Общества любителей древнееврейского языка («Khovevey Sfas Ever») и Еврейского колонизационного общества (ЕКО). Направления работы последнего были достаточно разнообразны, однако модернизацию и распространение иврита, столь любимого Каценельсоном, оно считало одной из первоочередных своих задач.

Коснёмся и такого малоизвестного, но, на наш взгляд, крайне значимого факта: в 1908 году Лев Израилевич Каценельсон занял пост секретаря ещё одной общественной организации, на сей раз сугубо медицинской – Всероссийского общества борьбы с раковыми заболеваниями. В начале ХХ века о раке уже знали, но эта тема была табуирована: болезнь была настолько пугающей, что о ней никто и думать не хотел. Тем большее уважение заслужили врачи, которые вопреки всеобщему молчаливому равнодушию не только пытались найти способы борьбы с грозным недугом, но и намечали пути его профилактики. Думается, что Каценельсон проявил не только врачебное мужество, но и гражданскую ответственность, заняв ответственную должность секретаря Ракового общества в первые годы его существования. К сожалению, в 1910 году, после смерти барона Д.Г. Гинцбурга – основателя столичных курсов востоковедения, –
Л.И. Каценельсон был вынужден принять на себя руководство ими, оставив все прочие дела, а вскоре тяжёлая болезнь настигла и его самого…

Но даже будучи загруженным выше всяких мыслимых пределов, Каценельсон находил время для научной публицистики. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, наш герой взял себе замысловатый псевдоним «Буки бен Иогли» и принялся писать статьи для «Русского еврея» и «Еврейского обозрения» по-русски, для «Archiv» и «Monatsschrift für Wissenschaft und Geschichte», выходивших в Германии, – по-немецки, для отечественных «Ha-Zman» и «Ha-Melits» – на древнееврейском языке. В 1902 году избранные статьи Каценельсона были изданы в Санкт-Петербурге в виде сборника «Мысли и грёзы». Всё это подробно перечислено в «Еврейской энциклопедии» Брокгауза и Ефрона. Кстати, Каценельсон входил в редколлегию этой легендарной энциклопедии и предоставил для неё немало материалов по библеистике и талмудике. Он был настолько погружён в мир Талмуда, что ряд своих научных рефлексий излагал на мишнаитском (арамейском) языке. Но настоящей его страстью был язык древнееврейский. Мы сознательно не называем его ивритом, потому что в те времена, о которых идёт речь, этот язык уже давно утратил статус иврита библейского, но по понятным причинам ещё не успел превратиться в тот язык повседневного общения, каковым и является современный иврит.

Каценельсон буквально обожал древнееврейский язык, видимо, считая его особой формой духовного аристократизма. Но это свойство характера, с первого взгляда совершенно невинное, имело и свою оборотную сторону. Дело в том, что в Обществе Просвещения, бессменным членом Комитета которого был Каценельсон, со временем появилась молодёжь нового поколения. Они отдавали предпочтение идишу и мечтали о строительстве народной школы на этом языке. Также идиш занимал всё более заметную нишу в издательской деятельности ОПЕ. Этого Каценельсон просто не мог перенести: он был решительным противником идиша.Молодёжи было трудно это понять, но старику он напоминал о нищем детстве и унижениях. В течение всего первого десятилетия ХХ века в ОПЕ постепенно нарастал конфликт между новаторами и консерваторами в руководстве. Затем грянула Первая мировая война, во время которой ОПЕ фактически взяло на себя роль министерства народного просвещения для евреев, пострадавших от военных действий – в первую очередь, для беженцев, а среди них в самую первую очередь – для детей. Тогда сама история вмешалась в конфликт между «идишистами и гебреистами»: маленьким изгнанникам требовались общение и книги на родном языке, и немедленно… И Общество Просвещения достойно справилось со всеми вызовами, несмотря на разногласия в собственном Комитете. Но конфликт между старшим поколением его членов и всеми остальными отнюдь не затух, он стал грозить неминуемым взрывом. Однако на изломе 1915 года лидер консерваторов Лев Израилевич Каценельсон тяжело заболел – у него отказали почки. В самом начале 1917 года он скончался. Это известие вызвало глубокую скорбь у всех петербургских евреев, к какому бы лагерю они ни принадлежали.

Всё оттого, что наш герой пользовался поистине всеобщим уважением. Прежде всего, конечно, как врач, но не в малой степени – и как общественный деятель. Что с того, что его литературное наследие не только не пережило автора, но и частично устарело ещё при его жизни! Зато труды Буки бен-Иогли составили тот самый контекст, на котором ярче высвечиваются произведения действительно бессмертные. Ну а то, что он был человеком крайне инертным, консервативным, и характер у него был, откровенно говоря, тяжёлый… Думается, именно эти черты позволяли ему защищать то, что он любил. В том числе – и Талмуд, изучению которого этот удивительный человек отдал всю свою жизнь. Этим он уже заслужил право на память потомков.

* Его название очень трудно перевести дословно, но в приблизительном переводе оно означает нечто вроде «Голос, провозглашающий добрые вести». Издателем был Александр Осипович Цедербаум.

Вера КНОРРИНГ

Вера Вадимовна Кнорринг родилась в Ленинграде в 1967 году.

В 1989 году поступила на работу в Государственную публичную библиотеку имени М.Е. Салтыкова-Щедрина (ныне – Российская национальная библиотека), где проработала почти 30 лет.

Была хранителем уникального фонда   литературы на идише, который старалась популяризировать с помощью виртуальных выставок (опубликованы на сайте РНБ; https://expositions.nlr.ru/ve/RA3685/knizhnye-ekspozitsii) и многочисленных публикаций.

Кандидат исторических наук.

В настоящее время заведует библиотекой Онкологического центра имени Н.П. Напалкова в посёлке Песочный и исследует историю этого учреждения и отечественной онкологии в целом.