Так сложилось, что в моей жизни был плюс один взрослый, который не был ни папой, ни мамой, но был безусловно любящим, понимающим и заботливым. Этим человеком был мой дядя, родной брат отца Наум Зиновьевич Кислик. А ещё он был моим другом. И плюс ко всему он был хорошим поэтом.

Он обладал удивительным тонким чувством юмора. Любил розыгрыши. В парке Горького, куда по утрам в тёплое время года он ходил делать зарядку, показал мне сигаретное дерево. Убедил меня, что такое бывает, сослался на наукой доказанный факт существования хлебного дерева. Признаюсь, я не сдавалась. Но было весело, так как в разбирательства были втянуты папа и Рыгор Барадулин, пришедшие в тот день к Науму.

Там же, в парке, Наум познакомил меня с вороной, с говорящей вороной. Вороне Наум задавал разные вопросы, а она отвечала «Каррр» или молчала, спокойно и с достоинством вышагивая по тропинке. Вопросы были разные, но в основном о вороньей жизни. Сейчас я понимаю, что историю её жизни придумал сам Наум, а тогда мне действительно казалось, что она рассказала её сама. Самым невероятным было и то, что Наум уверил меня, что её родичи были знакомы с Пушкиным. А как проверишь? Она сказала: «Каррр!»

Другим его удивительным качеством была лёгкая самоирония, как теперь мне кажется, она была неким прикрытием для ранимой, гордой и скромной души.

В почтовой очереди, из которой невозможно было уйти, ветеран войны прошёл без очереди, размахивая удостоверением. Немолодая женщина, стоявшая перед нами, обернулась, рассмотрела Наума (шрам от ранения на виске был заметен) и сказала: «Вы тоже можете так сделать». Наум выпрямился, лицо его стало суровым, и он громко произнёс: «Я так не сделаю!». Моментально вокруг воцарилась тишина. Я никогда в жизни не видела его таким суровым.

К праздникам ветераны войны и, может быть, члены Союза писателей получали продуктовые пайки. Наум идти за пайком наотрез отказывался. Отнекивался и говорил, что не считает себя таким особенным, чтобы особенную колбасу есть. Бабушка тяжело вздыхала, но продолжала мягко уговаривать, ведь скоро 9 Мая. И вдруг, уже отчаявшись, она произнесла самое главное «про колбасу»: «Наум, я же всех голодных друзей твоих накормлю!».

Здесь хочу уточнить, что бабушка готовила виртуозно вкусно и кормила всех, кто приходил к Науму в гости. Она вообще считала, что вначале надо поесть, а потом уже разговаривать.

Как-то бабушка стала сетовать, что давно не убирали в комнате-кабинете Наума. Сказала с грустью, что он не пускает её с тряпкой и веником. Я вызвалась помочь. Бабушка сообщила мне точный алгоритм действий, главным было не сдвинуть ни на миллиметр бумаги и книги, лежащие на столе, подоконнике, тумбе и других поверхностях. Также бабушка подгадала момент, когда Наум пойдёт по делам. Наум за дверь – мы с тряпкой пулей в комнату. Я очень волновалась, и руки у меня немного дрожали. За обедом Наум внимательно всматривался в наши лица. Мы старались не улыбаться, говорили всякую ерунду. И наконец он произнёс: «Удивительное дело! Всё на месте, кроме пыли!»

В музее З.И. Азгура на одной из полок стоит бюст Наума. Стоит среди других бюстов и скульптур, несколько в стороне, чуть-чуть в углу. Так и Наум стоял бы среди других, так он стоит среди друзей на всех фотографиях.

Насколько был скромен Наум, я поняла только через два года после его смерти, когда мы с Валентином Ефимовичем Тарасом 27 декабря поехали на кладбище. Он сам в коридоре спросил меня, знаю ли я, как Наум познакомился с Быковым. Я почему-то была уверена, что на филфаке БГУ. Тогда Валентин Ефимович рассказал мне историю.

Среди рукописей, присланных в редакцию ЛиМа, Наум, работавший там в отделе поэзии и прозы, прочитал рассказ, отличный рассказ, подписанный тогда никому неизвестным журналистом «Гродненской правды» Василём Быковым. Наум стал готовить рассказ к печати и отправил автору уведомление об этом, а ехавшего в командировку в Гродно Тараса попросил зайти в редакцию и передать привет Василю. Так началась творческая судьба Василя Быкова, а чуть позже и дружба. Но Наум об этом никогда не рассказывал даже мне. Валентин Ефимович живописно рассказал эту историю в главе «Дарога да Васiля» в своей книге «На высьпе ўспамiнаў».

Наум был верным и хорошим другом. В его доме всегда были люди, «свои» люди. Иногда дверь не закрывалась: Тарас, Дракохруст, Сурский, Бородулин, Ефимов, Букчин, Адамович, Берёзкин, Лакербай, Шкляревский, Вакуловская, Бурсов, Заборовы и многие другие. Почти всем близким «своим людям» Наум посвятил стихи, искренние и лиричные.

Литературные споры были слышны на улице. Наум цитировал поэтов: Пушкина, Блока, Маяковского, Орлова, Левитанского – всех не перечислишь.

Мне кажется, он знал о поэзии и русском языке всё – изнутри и снаружи. Он мог в один момент рассказать про палатализацию заднеязычных, прочитать лекцию об истории древнерусского языка и привести примеры верлибра, дактиля и хорея, сопровождая это поэтическими примерами разных эпох, рассказать о дифтонгах в славянских языках. Достаточно было послушать Наума – и на филфаковские лекции можно было не ходить. Мне казалось, что я слушаю энциклопедию.

Один книжный стеллаж от пола до потолка занимали словари. Любимыми были словарь языка Пушкина, словарь языка XVIII века, словарь русских говоров. Все словари он читал, да и энциклопедии тоже. Такое погружение в язык отражалось и в его творчестве.

По многочисленным черновикам можно было проследить кропотливую работу над словом. Поиск верного, точного слова иногда изводил его, не отпускал даже ночью во сне. В его сборниках стихов бывает, что стихотворения повторяются, но бывает заменено одно слово, и тогда интонация стихотворения меняется или меняется структура стиха.

Сам Наум написал: «Стихи – организм хрупкий. Лишняя, пустая строка, одно-два случайных слова делают их нежизнеспособными. А точное, необходимое слово может прийти через годы».

Война стала пусковым механизмом для поэта Наума Кислика, война как страшное нечеловеческое горе, как страшное нечеловеческое испытание. Его военная лирика лишена пафоса «штабного одописательства», лишена романтизма, лишена суеты. Его лирический герой говорит о войне прямо, искренне, честно и ёмко. Его голос звучит уверенно, как голос друга, рассказывающего о том, что пережил, чувствовал, видел, –  эмоционально, но без экспрессии. И невозможно не поверить каждой строчке.

Тонким лиризмом проникнуты стихи Наума о времени и о себе, о друзьях, философские размышления о жизни. Но все стихи поэта Наума Кислика объединяет одно, что очень точно подтметил поэт Константин Ваншенкин: «Постоянное чувство ответственности перед временем, перед павшими и живущими характерно для доброй и мужественной лиры Наума Кислика».

И жизнь свою Наум прожил с чувством ответственности за каждое написанное и сказанное слово.

P.S.

На практическом занятии по стилистике и культуре речи раздавали задания для следующего семинара. Вытягиваю листочек: «Роль канцеляризмов в речи». Грущу. Это очень скучно… По дороге с филфака до Наума через парк Горького веду сама с собой диалог. В речи… а в художественной речи? А у Зощенко? А у Чехова? Ой, Гоголь, может, у Пушкина? А в поэзии?

На этом месте дверь открыл Наум, и я с порога обрушила на него свои соображения. И тут на меня посыпались книги… Ой, надо сузить … слишком много, а времени мало. А в поэзии? Да, Маяковский, Блок. Наум хитро и уверенно улыбается. Что, что он хочет сказать? Намекает. У тебя в стихах есть канцеляризмы? Улыбается и поднимает бровь. Я чувствую, что моё лицо уже в салате… Прилетаю домой, открываю первый сборник его стихов – и оп! «Я к вам пишу, – всё к вам. Я службу почты загрузил по горло…» Звоню. Я нашла! Смеётся.

И остался бы этот эпизод в моей памяти как милая история, но…

Пару лет назад, гуляя по улице Маркса и нежно вспоминая былые филфаковские времена, автоматически заруливаю в книжный магазин. Кажется, в 90-е он ещё назывался «Военная книга». Сейчас там один из лучших букинистических магазинов Минска. Останавливаюсь около полки с учебниками для вузов, беру зачем-то в руки учебник по культуре и стилистике речи. Одна из соавторов книги – та самая преподавательница, из рук которой я получила то самое задание по канцеляризмам. Открываю книгу на последних страницах: Пушкин, Блок, Орлов, Межиров, Хлебников, Хармс, Цветаева. Вихрь захватывает меня. Что же делают филфаковские барышни «в минуты сомнений и тягостных раздумий…»?

Конечно, я никому не скажу, что погадала себе на учебнике стилистики. И первое, что пришло мне в голову, это открыть книгу на странице даты моего дня рождения. Вот страница 28. Палец мой опускается на строчку «Например, в стихотворении Н. Кислика читаем: "Я к вам пишу, – всё к вам. Я службу связи загрузил по горло…". Словосочетание "службу связи" можно отнести к канцеляризмам (правда, выполняющим определённую стилистическую функцию в данном художественном тексте». Вот это попадание!

Книгу я, конечно же, купила. В практических заданиях были и ещё фрагменты стихотворений Наума. Это было приятно и неожиданно.

Такой вот привет от Наума и филфака.

Надежда КИСЛИК