Он завещал себя не хоронить. Запретил родным и близким приходить на кладбище: никаких прощаний, цветов и могилы. Разве что поручить кому-то (желательно чужим людям!) позаботиться о кремации его тела. Но урну с прахом ни в коем случае не забирать. Пусть хранится возле печей, пока не затеряется. И в соответствии с распоряжением, похорон раба Божьего Бориса Лунина не было. Правда, при кремации присутствовали всё-таки не чужие люди, а брат покойного, Яков Семёнович Рыкачев и друг Лазарь Карелин. Они, как и распорядился покойный, урну с его прахом оставили в крематории.

Почему Борис Лунин принял такое решение? Ответ следует искать в его неизданных (на тот момент!) сочинениях. Лунина, по всей видимости, не интересовала собственная бренная оболочка, да ещё и одноногая, ибо другую ногу ампутировали в молодости. Да и обыденная жизнь (вернее, детали, из которой она складывается) занимала его постольку-поскольку.

За два года до смерти Борис Лунин распечатал (в четырёх экземплярах) труд всей своей жизни «Неслучайные заметы. 1936-1960», предварив трёхтомную рукопись краткой автобиографией: «Родился в 1892 году, в июне, в старой Москве, на Пятницкой улице, в квартире за магазином. В окно магазина на высоких витых ножках дамские шляпки, на шляпках мёртвые птахи – белые, синие, чёрные, – прогретые солнцем. За окном булыжная мостовая, припрыг колясок, вонища навоза и пыли, кровавый – от свеч – глаз церковного стекла... В 1902 умерла мать. В 1905 – всей семьей переехали в Петербург. В 1929 – умер отец. В 1941 – война. В 1958, текущем, – мне 66 лет. Подробности? Были, конечно. Да стоит ли о них – ничего особенного».

Особенной для него была только смерть – этот таинственный нимб жизни. И в своих «Неслучайных заметах» пытался разгадать эту великую тайну. Даже в письме к девочке-подростку Танечке, которая вместе со своей мамой Деборой Шульман и сохранила четвёртый, единственный экземпляр «Неслучайных замет», он касался вопросов небытия: «Милая Танечка! Поздравляю тебя с днём рождения. Как же это?! Значит, было время, когда тебя вовсе и не было. И ни имени твоего, ни фамилии. Ни коллекции карандашей. И ты ничего не запомнила о днях твоего до-рождения. Ничего не можешь рассказать. А прошло всего-то 16 лет. Как бы хотелось послушать! Никто ещё не рассказал о том свете. А сколько пришло оттуда? Сколько ушло назад? Впрочем, если тебе повезёт, ты ещё заглянешь в XXI век. И на том спасибо. Так вот, Танечка. Прошу тебя, расскажи обо мне далёким моим потомкам, которые ещё не возникли. Они расскажут другим, другие – третьим... И слух обо мне пройдёт в веках. Это письмишко переживёт мой прах. Его будут держать руки, его будут читать глаза, которых ещё нету, но которые зреют. Упрямо зреют в потемках бытия. Вот ведь какие чудеса.

Прочти это письмишко и расскажи мне, что тебе в нём не ясно. Я всё равно ничего не смогу разъяснить.

Прими от меня скромный подарочек и пожелания долгих лет жизни.

Борис Лунин.
1 марта 1955 года».

Я узнал о существовании Лунина благодаря своему товарищу израильтянину Льву Кричевскому. (Он сказал мне в гостях у Татьяны, кивая на жёлтые страницы, лежащей на столе рукописи: «Вам будет интересно!») А затем уже вышеприведенное письмо, а с ним и четвёртый экземпляр машинописных «Неслучайных замет» (в точно означенный Луниным срок!) девочка Танечка (Татьяна Шульман-Цитринель, ныне проживает в Канаде) передала мне.

До этого момента о Лунине я ничего не знал. И даже не ведал, что именно он скрывается под личиной героини рассказа Юрия Нагибина «Машинистка живёт на шестом этаже». В этом произведений рассказывалось о машинистке, которая, занимаясь своей серой работой (печатаньем жалоб, прошений, чужих рукописей), пишет короткие и яркие, как в японской поэзии, строчки о жизни и смерти. Борис Лунин, как и героиня рассказа, занимался перепечаткой документов, писал «заметы» о жизни и смерти и...  был знаком с Юрием Нагибиным.

После прочтения рукописи я решил восстановить биографию неизвестного писателя Лунина. Но как, если и могилы его не найти? Разве что промывая «заметы» как золотоносный песок, выискивая в них крупицы его биографии. А к этому я пытался порасспросить людей, которые знали Бориса Лунина.

Судьба свела меня с Татьяной Шульман-Цитринель и с Леонидом Стоновым, которые дружили с автором «Неслучайных замет».

Леонид Стонов: «Этому человеку я обязан многим. Прежде всего тем, что в ту страшную пору, когда мой отец сидел по статье 58.10 в красноярских лагерях, он старался сохранить моё душевное (нет, не равновесие) состояние, а попросту говоря – не дал мне помешаться. Я часто бывал в его узкой спартанской комнате в многонаселенной коммунальной квартире на пятом этаже доходного дома начала ХХ века по Большой Молчановке. Меня поражали канцелярский, обитый чёрной вытертой кожей старый диван, небольшой письменный стол с двумя венскими стульями, платяной шкаф, деливший комнату на две части, и одна маленькая полочка с книгами (после нашей домашней огромной библиотеки) – их было примерно пять, которые он постоянно пересчитывал, если не ошибаюсь – Библия, томики Бунина, Чехова, Достоевского и, кажется, Вольтера.

Иногда мы встречались в кафе в начале Старого Арбата (сейчас уже этого здания нет), где в густом папиросном дыму пили красное вино и закусывали бутербродами с потемневшей колбасой. Я провожал его домой и почему-то истерично хохотал от любой его шутки. Несколько раз и всегда на такси ездили на площадь Коммуны в парк ЦДКА, где, налившись вина в местном кафе, катались на лодке – человек с костылями и я, абсолютно не умевший плавать. Иногда мы шли затем на танцевальную площадку, и он заставлял меня пригласить какую-нибудь девушку на танец.

Было беспросветно, но он казался сильным защитником. На углу Б. Молчановки и Арбата и на его доме висело объявление «Переписка на машинке, составление заявлений». Он отбирал для наших встреч самые дикие жалобы, я думал, что он оставлял их для будущего романа, но вряд ли. Он любил печатать только короткие вещи, рукописей, диссертаций и книг не брал – это было тяжело для него. Только жалобы и письма в разные организации. Люди были прослышаны, что он большой мастер составления грамотных ходатайств.

Просил очень маленькие деньги – буквально рубли и трояки, которых хватало только на самое необходимое. Жена его была художницей и почти ничего не зарабатывала (в то время настоящие художники были нищими. Александра Николаевна Корсакова нарисовала замечательный альбом иллюстраций к произведениям Достоевского, но министерство культуры не разрешило выпустить альбом). Много работал над «Неслучайными заметами». Звали этого человека Борис Семёнович Шихман, но он использовал псевдоним Лунин».

А вот что рассказала Татьяна Шульман-Цитринель: «Борис Семёнович дружил с моей мамой. Часто приходил к нам в дом. И обязательно читал свои новые «заметы». На слушаниях присутствовали и я с сестрой Наташей. Иногда приходил писатель Дмитрий Миронович Стонов с женой Анной Зиновьевной. Бывал и их сын Леонид. В чтениях и спорах принимал участие и родной брат Бориса Семёновича, Яков Семёнович, отчим Юрия Нагибина, с женой Ксенией Алексеевной. Наша квартира находилась на втором этаже, и Борису Семёновичу было трудно подниматься по лестнице (нога ампутирована, а к тому же он мне казался уже не очень молодым человеком), но два раза в месяц – и это обязательно – он приезжал к нам. А жил он где-то на Молчановке.

Борис Семёнович был женат на Александре Николаевне Корсаковой, но у них не было детей. Его жена была красивой женщиной и очень интересным художником. Я помню её иллюстрации к Достоевскому. Мне кажется, что рисовать она стала в преклонном возрасте. А в юности она была балериной.

Борис Лунин любил разговаривать с мамой, обсуждать свои заметы, спорить... Но любой разговор с мамой заканчивался на следующий день письмом от Лунина, в продолжение темы.

Борис Семёнович, которого нельзя заподозрить в сентиментальности, очень любил нас с сестрой. Между нами сложились настоящие родственные отношения. Если он звонил, то обязательно спрашивал: «Пришла ли Таня из школы? Пришла ли Наташа из школы?» Интересовался всем, что касалось нашей семьи. Многим, думаю, я ему обязана: и аналитическим подходом к вещам, и широтой восприятия».

В разговоре со мной Татьяна воспроизвела чтение Борисом Семёновичем «замет», над которыми они, дети, тогда посмеивались. Он читал их необычайно своеобразно. Например, замету из одной строчки «Я умру. Меня положат в ящик» – начинал настороженно, затем – удивленно, потом – недоверчиво, потом – вопросительно и наконец... радостно.

Леонид Стонов вспоминает: «Писатель Яков Семёнович Рыкачев (Шихман) перед войной познакомил моего папу Дмитрия Мироновича Стонова со своим братом Борисом Семёновичем, и они очень сблизились. Однажды, после возвращения из эвакуации в Москву, поздней осенью 1943 года, мы с мамой по каким-то делам были в правлении Союза писателей на Поварской (в толстовском «Доме Ростовых»). И там на скамейке, окружённой сугробами, сидели одноногий человек с костылями и его жена. Это было близко от их дома, так они, наверное, дышали свежим воздухом. Показались мне очень потухшими людьми.

Вот так мы впервые встретились. Когда после сильной контузии отец вернулся в 1944 году с фронта, Борис Семёнович стал часто бывать у нас (всегда один, без Александры Николаевны), либо мы все встречались у жившей неподалеку Деборы (Добы) Дмитриевны Шульман. И папа, и Борис Семёнович очень любили её и двух её очаровательных дочек. Она была единственной из нашего близкого окружения, у кого был приёмник, и мы часто вечерами слушали Би-Би-Си или обсуждали политические и культурные новости. Я поражался богатой русской речи и глубокой образованности Бориса Семёновича. Это он, в частности, объяснил мне значение для литературы Андрея Платонова, на похоронах которого на Армянском кладбище (около Ваганьковского) в Москве мы были в 51-м году.

Борис Семёнович очень переживал за папу, и когда умер Сталин, помогал составлять бесконечные требования о пересмотре дела. Поэтому именно он был первым человеком, которому я позвонил, когда мы привезли папу домой с Лубянки 20 августа 1954 года. Борис Семёнович, как и вся наша семья и Доба, страстно и глубоко ненавидели советскую власть.

Так обидно, что ни Борис Семёнович, ни мой папа не дожили до её кончины».

Татьяне исполнился 21 год, когда умер Борис Семёнович Лунин. Услышав о завещании, она возмутилась: «Как можно не хоронить?» – и подняла жуткую бучу. Она хотела поехать в крематорий, забрать прах Лунина, но потом, сев и подумав, решила (всё-таки была воспитана Борисом Семёновичем!), что не имеет права нарушить его последнюю просьбу.

Было время, когда герои этого рассказа были ещё живы: Борис Лунин, его брат Яков Рыкачев, пасынок последнего Юрий Нагибин, а также писатель Дмитрий Стонов и его жена Анна Зиновьевна, Дебора Шульман...

Никто из них и не задумывался о смерти. Только Борис Лунин. В каждой «неслучайной замете» он пытался проникнуть в эту тайну. Тяга к потусторонней теме не была следствием его инвалидности или ранней смерти родителей... Это было заложено в нём генетически: Борис Лунин родился поэтом. Среди замет нет «ученических».

Они все – от первой (1936) и до последней (1960) – высокого накала. Надо отметить, что смерть пытается познать или ребёнок, или гений. Причём, и тот, и другой делают это с великой непосредственностью. С одинаковой серьёзностью они хоронят куклу, себя или окружающих. Татьяна Шульман-Цитринель, дочь Деборы, ужаснулась от заметы Лунина, в которой тот хоронил её мать: «Однажды он написал, как маму мёртвую везут... И мне вдруг страшно стало!»

А вот впечатления Леонида Стонова: «Борис Семёнович очень много думал и рассуждал о смерти и загадках бытия. Мне, тогда совсем ещё юному, это не казалось странным, но взрослые считали, что Борис Семёнович, кокетничая со смертью, на самом деле боится её. Я и сейчас так не думаю. Перечитав ещё раз «Заметы», я убедился, что если быть до конца искренним с самим собой, то действительно невозможно понять, что происходит после смерти».

Необходимо отметить, что Борис Семёнович умер в 1960 году, в Москве, а «прототип» его героини – в 2004-м, в Израиле. Доба всю жизнь хранила рукопись своего друга Бориса Лунина, а также и его письма. К ней и к Тане: «Дорогая Танечка, когда я появился на свет, тебя и в помине не было. Да и мамы твоей не было. Прошло двадцать дет – появилась твоя мама. А через 46 лет после меня появилась и ты. Где вы были до этого? Бог его знает. Почти одновременно со мной появилась баба Леля (мать Деборы – Я. Т.). Как сейчас вижу её, красивую барышню, а солнечный день в начале века. Могла думать она, что сегодня будет окружена оравой потомков: дети, внуки, внучки?.. Но пройдёт время (разве остановить его?!) – и ты, милая Танечка, станешь бабой Таней. Тут ничего не поделать! А мы друг за дружкой покорно уйдём туда, откуда пришли. Да, странно, страшно, но вместе с тем чудесно устроено всё под солнцем. И главное – «порядок» не меняется. Не ушли мы далеко от дождя и снега. Что было – то будет, сказано в Библии – великой книге, которую и тебе не миновать. До меня дошли слухи, дорогая Танечка, что ты усердно читаешь всё мои письма. И всякий раз, читая, весело смеешься. Лучшей оценки мне и не нужно. Конечно же, всё, что я пишу, страшно весело> …>.

Но когда приду к вам, буду на пару с тобой петь «Мой костёр в тумане светит. Вот и всё, что хотел тебе написать, моя дорогуша.

Целую крепко,
Борис Семёнович.
Ноябрь, 1957 год».

Лунин (если судить по предыдущему письму) верил, что Танечка доживёт до ХХІ века и покажет там его письмо. А ещё он, как мне кажется, надеялся на юношу Леонида Стонова. А через них «заметы и биография Лунина» достигли нашего века.

Леонид Стонов рассказывал: «Борис Семёнович Шихман родился в обеспеченной московской семье в 1892 году. В 1905 году они перебрались в Петербург, где Борис позднее закончил филолого-исторический факультет университета, если я не ошибаюсь, он также учился на юридическом факультете. Летом семья часто ездила на дачу под Москвой и Петербургом, в «Заметах» содержатся очень тонкие зарисовки дачных платформ и поездов, просёлочных дорог, сельских церквей и заросших кладбищ. Эта еврейская семья, видимо, использовала лютеранство. В начале нэпа Борис вместе со старшим братом Яковом основали в Петрограде литературное издательство «Первина».

У меня сохранился подарок от Бориса Семёновича – изданная ими большая по формату книжка детских стихов А. Блока. Потом братья перебрались в Москву и основали предшественника Всесоюзного гастрольно-концертного объединения (ВГКО) – организацию по выступлениям писателей и поэтов в разных городах.

Борис Семёнович очень образно рассказывал о гастролях «не просыхавшего» Есенина в Тбилиси, он лично знал многих других поэтов, включая Маяковского, Пастернака. В это время власти закрыли православную церковь в здании МГУ со стороны Никитской улицы, и братья на вырученные от гастролей деньги переоборудовали её в клуб, где любили выступать поэты (много позже, уже после войны, там обосновался Театр миниатюр Виктора Драгунского, а потом – студенческий театр Марка Розовского).

НЭП завершался, брат Яков начал профессионально заниматься литературой, а Бориса поразила гангрена, и ему ампутировали ногу. Эта трагедия приостановила активную жизнь, казалось, полностью выбила Бориса из колеи. К тому же часто (и я помню это уже в 50-60-с годы) его посещали т. н. фантомные боли, когда он корчился от болей в несуществующей ноге. Кажется, это Яков Семёнович придумал Борису новое амплуа – работу машинистки.

Ещё до войны купили пишущую машинку, и Борис обучился печатанию, правда, четырьмя пальцами, но довольно быстро. И потекли в его комнату обиженные люди или графоманы, печатавшие разные обращения, например, насчёт всемирных научных дворцов будущего (действительно, такой человек часто печатал у Бориса Семёновича заявления советскому правительству на эту тему, помню, что он подписывался «Владимир Истин»)».

Но вернёмся к рассказу Юрия Нагибина, о котором я упомянул в начале статьи. Героиня («Машинистка живёт на шестом этаже») потрясла размышлениями о бренности существования.

«Плохо только то, – считает Леонид Стонов, – что опубликованные в рассказе некоторые «Неслучайные заметы» воспринимаются как художественный вымысел Нагибина и ни слова не сказано о том, что это плод творчества Бориса Семёновича Лунина.

Здесь, кстати, уместно вспомнить, что Борис Лунин очень любил Юру и не позволял его как-либо критиковать.

Не помню, кто из близких написал такую эпиграмму на Бориса Семёновича:

 «Что Лев Толстой, – сказала дамочка капризно, – а вот Юрочка Нагибин – это дивно».

Чёрный юмор был присущ Ксении Алексеевне, жене Якова Семёновича и матери Юрия Нагибина. Она как-то, слушая «Заметы», сказала, что творчество Бориса Семёновича объясняется тем, что он одной ногой уже в могиле. Он, правда, не обижался».

Борис Семёнович к бытию относился просто: пришли – и ушли! А если высоким, как в письме к Танечке, штилем, то «недалеко мы ушли от дождя и снега...». Но в то же время он считал, что следует «разбудить в себе Бога Живого». Об этом и просил дочь Деборы:

«Милая Танечка. Начну издалека.

Примерно полвека назад, будучи ещё юношей, я на курорте познакомился с девушкой-гимназисткой. Мы вместе гуляли по пляжу (это было на Рижском взморье), читали книжки, посещали театры и о чём только не болтали! Наше знакомство не кончилось курортом. Уже после того, как мы разъехались (мы жили в разных городах), я долгое время получал от неё письма. И какие письма! Сколько ума, понимания, остроты восприятия... А ведь ей было всего семнадцать лет! Несмотря на свои юные годы, она много читала, всё её интересовало, ко всему был настоящий живой интерес. Много было у меня подобных встреч в те отшумевшие годы. И как же теперь жалею, что не сохранил письма.

Почему я об этом пишу тебе, Танюша? А пишу потому, что никак не могу понять, почему же ты не нашла живые слова, чтобы ответить на моё письмишко?! Но уж если на то пошло, скажу прямо и резко: в таких случаях щадить нечего, тем более что я тебя безумно люблю. Не написала ты, милая Танечка, потому, что у тебя просто не оказалось слов <.> А так нельзя, надо прежде всего разбудить в себе «Бога Живого».

Есть он в тебе, да ты забыла о нём в трескучей суете дней. Надо смолоду, мотаясь в житейском, усвоить эту заповедь – не забывать о ней никогда. С нею-то легче жить. Она свежит, она молодит. Да, да. Иначе сожрёт тебя пыль – самое страшное, что есть на свете. Быстро потускнеют глаза, погаснет дух, и ранняя старость согнёт колесом.

Ну что, здорово попало тебе от меня, Танечка?! Только прошу не сердиться на меня, старого многоопытного брюзгу. Во всяком случае советую тебе обо всем подумать. Подумать, как следует. Ты же умная девочка.

Целую, Борис Семёнович.
Сердечный привет маме, Наташе.
Прошу извинить нестройность письма.
1957 год.

Борис Лунин, как и любой другой писатель, надеялся, что его «Неслучайные заметы» будут опубликованы. Для этого, по всей видимости, и собрал в трёх томах свои произведения. По утверждению Леонида Стонова, некоторые писатели ознакомились с «Заметами» и написали рецензии. Среди них и Корней Чуковский. Однако он, а может быть, и другие сомневались в том, что в СССР могут быть опубликованы размышления о смерти. И только благодаря Деборе (Добе) Шульман, которую Лунин «похоронил» в своих заметах ещё в 60-е годы, рукопись дошла до Израиля, где и увидели свет некоторые из «Неслучайных замет» – его первая подборка.

А после «Заметы» заметили в Москве.

Ян Топоровский