В основные годы, перебравшись из Островно в Витебск, мама в воскресные дни ходила с подругами гулять в парк, где на неё обратил внимание художник Юдель Пэн. Он попросил девушку позировать ему для картины. Она согласилась.

Обычно художник рисовал её перед началом игры местного оркестра, виолончелистом которого был Мушкаш – муж сестры мамы. Кстати, его сын – Аркадий переехал в Москву и, живя то у нас дома, то в общежитии, закончил консерваторию по классу скрипки у профессора и виднейшего музыканта современности Давида Ойстраха.

Многие годы Аркадий работал первым концертмейстером оркестра кинематографии, записал соло примерно в сорока фильмах. А сын маминой подруги, тоже уроженки Островно, Альберт Приц – доктор технических наук, профессор, ныне преподавал в Калининградском мореходном институте.

Юдель Пэн, а звали его чаще по-русски – Юрий Моисеевич – прославился не только как первый учитель великого Шагала, но и как мастер портрета, но популяризовался в России мало, поскольку в основном создавал на полотнах образы своего народа. Между ним и мамой возник спор. Художник хотел нарисовать маму так, чтобы отчётливо было видно её красивое тело. Но скромная девушка из Островно настояла на своём, и на портрете, датированном 1924 г., изображена в лёгком одеянии, халатике, у шеи видна комбинация. Кудрявые волосы, наполовину закрывающие лоб, обрамляют красивое еврейское лицо с правильными чертами, с большими грустноватыми глазами. Мама изображена по пояс, но очень женственна, глаза излучают добрый свет и чистоту души.

Позднее, когда мама стала работать, она выкупила этот портрет у художника, а, может, это сделал позднее мой отец, точно не знаю. У портрета удивительное свойство – в какой бы точке не находился человек, глаза мамы с портрета с нежностью и проницательностью смотрят на него. Этот портрет, как мне казалось, придавал маме силы, она знала, что благодаря ему, всегда останется в нашей памяти молодой. Друг маминой юности Соломон Раппопорт, тоже уроженец Островно, живший в Ленинграде, написал об этой картине стихи, которые в переводе с идиш, сделанном маминым братом, майором в отставке Исааком Зыхликом, звучат так:

«В молодости была у меня соседка Рахилька,
красивая и звонкая, как хорошая песня,
других таких в местечке не было, и, наверно,
даже в больших городах гордились бы такой красавицей.
В один прекрасный день
встретил её художник Пэн и сказал:
«Девушка, ты мне очень нравишься,
и подобных тебе красавиц я нигде не встречал.
Красота на свете
не должна быть потеряна,
и я тебя увековечу
в своей картине.
Та еврейская девушка пережила в жизни немало,
злая жизнь не щадит красавиц,
даже иногда мстит им за то,
что они не такие, как все.
Та девушка пережила
много горя и стала вдовой,
и, хоть давно прошла юность,
а её картина и она сама по-прежнему красивы».

Удивительно точно написал друг маминой юности, хотя много лет не видел её. Маме шёл 83-й год, но она редко выглядела старчески, лишь в моменты уныния и безысходности, но стоило прийти к нам в гости людям, завести интересный разговор, стоило мне или сестре рассказать о своей удаче, как мама просто молодела у нас на глазах. И даже на девятом десятке лет в трудные минуты она собирала волю в кулак, выглядела уверенной в себе женщиной, пусть не молодой, но и не старухой. При этом говорила просто и мудро.

«Мамы не живут вечно», – грустно вымолвила она перед отправкой в больницу, откуда уже не вернулась, и посмотрела на свой портрет, где запечатлена молодой и красивой навечно.

Варлен СТРОНГИН
Журнал «Мишпоха» №3, 1997 г., с.115