Майя Казакевич.Я люблю путешествовать

В 46-м году папа уже работал на фабрике имени Халтурина и получил целую комнату в бараке. Они жили в фабричном посёлке, и в 52-м году здесь родилась я. Всё моё детство прошло там, и я думаю, посёлок меня надолго запомнил.


Любимым моим занятием было убегать из дома. Страсть к путешествиям во мне живёт всегда. Маме надо было растопить печку, сварить обед, что-то сделать по дому. И чтобы я не убежала, она меня просто привязывала к дереву.
Перед домом был палисадник. Она туда приносила какие-то игрушки. Хотя какие игрушки были в 55-м году? Самодельные, тряпичные.
Мама спрашивала меня:
– Ты никуда не пойдёшь?
– Нет, – отвечала я.
– Ты будешь здесь играть?
– Да, – уверенно отвечала я.

Мама всё равно привязывала меня длинной веревкой к берёзе и уходила в дом. Как только она скрывалась за дверями, я тут же отвязывалась и убегала.
Мама через пять минут выходила на крыльцо и говорила:
– О, боже, её опять нет.
Соседские мальчишки, которые были постарше меня, спрашивали у мамы:
– Что, Майка, опять убежала?
– Опять…
Их любимым занятием было меня искать.

Однажды я решила, что по посёлку мне гулять уже не интересно, и я пойду дальше. А не осчастливить ли мне бабушку? Я пошла к ней. Надо было пройти через весь посёлок, дойти до железной дороги, где сейчас фабрика «Красный пищевик», перейти через железную дорогу и идти долго-долго по Бахаревской, до места, где сегодня синагога. В том районе жила моя бабушка. Моя мама туда водила меня и я решила, что дойду сама.
Мне ещё не было трёх лет.
Я прошла всё футбольное поле, дошла до железной дороги. Устала и присела отдохнуть возле больших камней.
Люди после базара, магазина возвращались пешком в посёлок.
Наша соседка тётя Роза рассказывала, что она увидела меня возле этих камней и глазам своим не поверила.
Подошла и осторожно спросила:
– Майя?
– Да, – сказала я радостно.
– А что ты здесь делаешь?
– Сижу.
– А куда ты собралась?
– К бабушке.
– А мама об этом знает?
– Нет, – ответила я счастливая.

Тётя Роза вязла меня на руки. Я сопротивлялась, поцарапала ей лицо и ругалась, что меня не пускают к бабушке.
А мама бегала по посёлку, рвала на себе волосы, и кричала:
– Ребёнок пропал.

…Прошло годы. Сколько раз всё менялось в моей жизни, а страсть к путешествиям осталась до сих пор.

 

Первое слово, написанное на школьной доске

В 57-м году за очень хорошую работу папе дали целую комнату в коммуналке. С удобствами, как говорили тогда. Это было великое счастье. Нашими соседями была вполне интеллигентная семья, он – инженер на фабрике, и она с образованием. Но они очень часто ругались. И он её как-то в сердцах назвал «сукой».

Я и их дочь Ира были подругами. Нам было лет по пять. Мы играли на коридоре, закапывались под старой одеждой и обсуждали свои тайны.

Значение многих слов не понимали. Однажды Ира спросила меня.

– Если мама – сука, то кто – папа?

– Сук, – уверенно сказала я.

Это слово запало в голову, и мы с Ирой его часто повторяли по поводу, а чаще безо всякого повода.

В три года я уже умела считать, читать, и даже писать. Со мной занимались родители. Боялись, что перенесённый в детстве менингит сделает меня слаборазвитой.

Когда я пришла в первый класс, мне было неинтересно вместе со всеми писать крестики и нолики, вела я себя на уроках плохо.

Однажды Сара Александровна подошла ко мне и сказала:

– Майя, почему ты не делаешь то, что делает весь класс?

Я ответила, что мне не интересно писать крестики и нолики, я умею писать целые слова.

Учительница сказала:

– Это хорошо. Майя сейчас подойдёт к доске и напишет слово.

Я подошла, взяла мел и написала: «Сука».

Хорошо, что это слово поняла только Сара Александровна. Она спокойно сказала, что надо вытереть доску и завтра придти в школу вместе с мамой.

 

Сколько мне лет…

Мне было лет тридцать пять. Я подрабатывала экскурсоводом. Любимый маршрут «Минск-Хатынь». Получала 12 рублей за день. Хорошие деньги. 

Однажды работала с группой из Львова. Встречала в Минске с поезда.  Хоровое училище – юноши, с ними директор. После выпускного экзамена им сделали такую поездку. Привожу в Хатынь, рассказываю. Директор: высокий, стройный, седые волосы, тонкие музыкальные пальцы. Окончила экскурсию. Ребята пошли вперёд, покупать сувениры. Мы с директором возвращаемся на автостоянку. Он мне говорит:

– Майя, у вас театральное образование?

– Нет, – отвечаю я.

– Это невозможно сыграть…

Я чуть напряглась, не понимая, к чему он это сказал.

– Мы с вами дети войны. Воспоминания детства с нами до сих пор. Это невозможно сыграть. Только пережить.

– Простите, вы с какого года? – спросила я.

– С 36-го.

– Да, мы с вами ровесники, – согласилась я. – Только я с 52-го.

Он оторопел.

С тех пор я не стесняюсь своего возраста и часто сообщаю о нём заранее.

 

Воевала на финской...

Начало 90-х годов прошлого века. Это было перед самым развалом СССР. И это была последняя гастрольная поездка известного белорусского фольклорного коллектива из Бобруйска в Карелию. Две недели удивительной природы с белыми ночами, пирогами с морошкой и невиданными в Беларуси сортами рыбы, которыми нас потчевали местные жители после концертов. Восемь городов, полные залы благодарных зрителей…

То, о чём я хочу рассказать произошло в городе Калевала. Городом, конечно, его назвать сложно. Скорей посёлок с деревянными тротуарами, одноэтажными домами. Но было и преимущество. Всего 60 километров до финской границы и на выходные сюда приезжали финны «попить водочки». Не знаю, как сейчас, но тогда в Финляндии был «сухой закон» и жители соседней страны в Калевале просто «не просыхали».

Очередной выходной. Автобус с финнами заехал в единственную гостиницу, в которой проживали и мы. Стало весело. Да так, что репетировать в помещении было невозможно. Мы решили перенести репетицию на улицу. Благо, на дворе стоял июнь.

И вот тут-то начинается самое интересное. Меня стал преследовать очень пожилой фин. Ему было хорошо за 80.  Мне не было и 40, и он казался, ну, очень древним. Куда бы я не шла, он шёл за мной, и всё время что-то говорил. По интонации я понимала, что он что-то спрашивает. Но что? Я не знаю финского, он – русского. Артисты, видя этот «роман», только посмеивались и называли меня «интердевочкой».

В конце концов эта ситуация вышла из-под контроля. Я не выдержала, и попросила переводчицу, которая сопровождала финнов:

– Сильвия! Пожалуйста, спросите, что он хочет от меня?

Она переводит, он отвечает. И у Сильвии начинается «тихая истерика». Едва сдерживая смех:

– Уважаемый господин утверждает, что воевал здесь во время финской войны. Я очень напоминаю ему медсестру из фронтового лазарета. Он почти уверен, что это я.

Гомерический смех наших музыкантов покрывает последние слова Сильвии.

Я не выдерживаю.

– Сильвия! Переведите этому достойному господину, что в финскую я здесь не воевала. Не взяли по старости. Но я была здесь в гражданскую…

 

Как хотели купить исторический дом

Это было в 2006 году. Звонят из Пинска от раввина Миши Фима. К нему приезжает из Израиля директор религиозной школы по фамилии Раскин. Очень хочет посмотреть Бобруйск, это родина его отца. Отца привезли в Палестину в 1921 году, ему было тогда всего два года.

Раскин ни слова не говорит по-русски, только иврит и идиш. Позже я узнала, что родился он в 1948 году в Израиле – Ицик Раскин. Директор религиозной школы в Кфар Хабаде.

Приезжает. Рассказывает, что в семье говорили – Раскины в Бобруйске жили на Муравьевской улице. Идём туда, подходим к зданию. На фасаде цифры – 1911. Год, когда построили дом.

Ицик Раскин говорит, сейчас позвоню в Тель-Авив, узнаю у мамы номер дома, в котором жил его дед. Говорит с мамой на идише. Я всё понимаю. Дом номер пятьдесят шесть. Надо же такое, мы как раз стоим возле этого дома.

Он первый раз в Бобруйске. Начинает гладить стены дома, целовать их, как будто это Стена плача.

Снова звонит в Тель-Авив. «Скажи отцу, что я нашёл его дом».

Отцу за восемьдесят…

Потом Ицик обходит вокруг дома, снова подходит к стенам и с такой нежностью дотрагивается до них.

– Я покупаю этот дом… – говорит он.

– Зачем вам дом в Бобруйске? Вы собираетесь здесь жить?

– Я не собираюсь здесь жить. Я подарю его еврейской общине. Ты только узнай, сколько он стоит?

… Дом Ицик Раскин в Бобруйске так и не купил. Но память о себе оставил.

 

Братья Тункель

Я работала координатором общинных программ Бобруйской еврейской общины. Позвонили из «Джойнта», они спонсировали нас, и сказали: приезжает серьёзный человек из Лондона по фамилии Тункель, у него бобруйские корни, возможно, кто-то из родственников ещё живёт в городе.

Есть в Бобруйске Тункели или нет – не знала. Проверила в благотворительном центре, где на учёте все пенсионеры – нет Тункелей. А мне надо уезжать на семинар в Израиль. К приезду Тункеля ничего не готово. Настроение плохое.

В выходной приезжаю на дачу к маме.

Она спрашивает, почему у меня нет настроения.

– А потому что нет Тункелей, – говорю я и начинаю рассказывать.

– Моя дочь, дубина, – вдруг на идише говорит мама.

– Почему я дубина? – не поняла я.

– А как фамилия Миши?

– Кто такой Миша?

– Который живёт на нашей улице, через дом от нас.

– Откуда я знаю его фамилию, жена, по-моему, была Смирнова.

Вот приблизительно такой разговор у меня был с мамой.

– Так вот фамилия Миши – Тункель, – сказала мама.

И она стала рассказывать, что в Бобруйске жила большая семья Тункелей. И дедушка человека из Лондона по фамилии Тункель, скорее всего родной брат Мишиного дедушки. А Тункель, который уехал в Америку и издал «Сборник анекдотов» – это третий брат Тункелей.

Моя мама большой специалист во всех делах, но особенно в том, что касается Бобруйска.

– Янкель – Мишин дедушка, – продолжила она, – сразу после войны возил директора фабрики Халтурина на бричке. Это двойка лошадей. Тогда не было лимузинов. Жил он тоже в посёлке, и я его хорошо знала.

Я как-то делала программу для общины. И рассказывала про Тункеля Иосифа. Он в начале XX века уехал сначала в Варшаву, потом в Америку. Был там редактором двух идишиских журналов. Издавал книги.

Фамилия его была не Тункель, а Тунк, то есть тёмный. Не знаю, почему дали такую фамилию. То ли по внешнему виду, то ли по другим причинам. Так это первый брат.

Второй Тункель уехал в Англию. Чем он там занимался, в Бобруйске не знали.

А третий брат – Янкель остался в Бобруйске.

– Мои родители с ним дружили, – сказала мама. – И я его помню.

Я сообщила Мише, что приезжает его родственник из Англии. Он пошёл на кладбище, привёл в порядок могилу деда.

Потом я уехала в Израиль.

Когда вернулась, мне рассказали, что родственники хорошо встретились. Миша гостя принимал дома. Английский Тункель ему подарки привёз.

Вот такая бобруйская история.

Майя КАЗАКЕВИЧ

Майя Казакевич.