Семён Шойхет.Давнему другу нашего журнала и его автору Семёну Шойхету исполняется 70 лет. Глядя на него, верится в такую солидную дату с трудом.

У Семёна всегда сложно понять, где юмор, а где серьёзные слова, но, когда он пишет, что родился в бедной еврейской семье, в которой кроме него, ещё жила дворняга по кличке Шарик и ободранные куры, это надо принимать «за чистую монету», как и другие его автобиографические откровения.

 

«Моя семья возлагала на меня надежды, и пророчила хорошее будущее, но я пошёл иным путем, и с тех пор всегда куда-то перемещался. Кем бы мне впоследствии не доводилось работать – монтажником, наладчиком, прорабом или даже возглавлять участок по монтажу и наладке средств автоматики – всё это вызывало вечные мытарства и постоянные переезды с места на место. В свободное от работы время, когда, казалось бы, уже и ехать было некуда, я, тем не менее, ухитрялся уходить в далёкие и туманные горы».

Сейчас, когда Семён обрёл, в конце концов, некоторую оседлость, на смену работе и альпинизму пришли занятия каббалой. «В результате, мне все равно случается перемещаться, – утверждает Семён Шойхет, – и на сей раз, уже не только в рамках своего физического существования».

Понять смысл этих слов, вероятно, могут только его соратники по изучению каббалы. Мы же знакомим с циклом «Из рассказов Сосновского», который смогут понять все наши читатели, и надеемся, он понравится большинству из них.

АКИВИНО СЧАСТЬЕ

Мой дед Акива был из тех людей, которые выбрав однажды профессию, остаются верными ей всю жизнь. Он с детства любил лошадей и впоследствии работал ломовым извозчиком. В Одессе их называли биндюжниками, а если попытаться перевести это на современный язык, то он занимался крупногабаритными грузоперевозками на гужевом транспорте. В войну он служил в артиллерии,  поскольку у нас она была на конной тяге, то соответственно был тоже при лошадях. Когда война закончилась, солдаты из освобождённой от нацистов Европы, везли домой подарки родным, и просто понравившиеся вещи – патефоны, аккордеоны, картины. Акива закончил войну в Румынии и, непонятно каким образом, пригнал оттуда в Витебск двух породистых лошадей. Одну он продал, и на вырученные деньги, поскольку семья жила в землянке, построил дом, а на другой проработал всю оставшуюся жизнь.

В молодости дед был высоким, здоровым парнем. В те далекие двадцатые, а точнее в их самом начале, когда и произошли эти события, их семья жила в местечке Добромысли Витебской губернии. Когда у Акивы остро назрела потребность жениться, отец подарил ему, для солидности часы «Павел Буре» с серебряной цепочкой, и повёз свататься в Оршу.

Оршанская невеста не произвела на Акиву впечатления. Не понравилась она ему тем, что готовя яичницу, выбила яйца на холодную сковороду, ну, сами понимаете – хозяйка никудышная. И возвращался он домой в явно подавленном состоянии.

По дороге отец сказал ему:

– Не грусти сынок, есть у меня в Скрыдлёве друг Касрил, у него дочка. Мы с ним, когда вы ещё маленькие были, уговорились вас поженить.

Назавтра Акива поднялся затемно, запряг коня и поехал в Скрыдлево. Добрался туда он только к вечеру, а там, сельском клубе, гуляла молодёжь. Акива зашёл, огляделся, и тихонько пристроился в углу на лавке.

– А которая из девок Касрилова дочка? – спросил он у сидящих рядом старушек.

– А вонь тая рыжая, Манька. А ты хто будешь?

– А я с Добромыслей, приехал свататься.

– Ага, хорошая девка, бери, не прогадаешь, – удовлетворенно закивали старушки и снова занялись своими разговорами.

Манька – весёлая, разбитная комсомолка в красной косынке была в клубе заводилой. Акива весь вечер наблюдал за ней, и его уже нисколько не беспокоило, какая из неё получиться хозяйка, он думал только о том, как бы поскорее усадить её рядом с собой в телегу и увезти девку домой.

Возможно, в наши дни такое явление назвали бы любовью с первого взгляда, но Акива таких слов и не слышал. Он подошёл к девушке и попросил её выйти с ним на минутку из прокуренного клуба подышать свежим воздухом. Когда они оказались на улице, он рассказал ей кто он и откуда. Что их отцы давно, ещё в детстве, решили их судьбу, и он приехал к ней свататься. В ответ Манька фыркнула, и повернулась, чтобы уйти. Ещё бы! Она комсомолка и первая на селе красавица, а тут какая-то деревенщина в мазаных дёгтем сапогах предлагает идти за него замуж!

Акива долго не размышляя, поймал девку за косу, кинул её на воз, стеганул коня и  на ходу запрыгнул в телегу.

– Рятуйте люди добрыя! – только и успела крикнуть Манька.

В клубе поднялся переполох – Маньку украли! Сельские хлопцы вскочили на коней и пустились в погоню выручать своего комсомольского вожака. Акива, одной рукой удерживая вожжи, другой неторопливо вытащил из сена маузер и пару раз пальнул из него над головами преследователей. Это возымело эффект – погоня благоразумно отстала. Выехав за деревню, он остановился. Манька на возу тихонько плакала.

– Что ж ты наделал! Опозорил меня на всю деревню. Теперь батьке дёгтем ворота вымажут, замуж никто не возьмет.

– И правильно. Не за кого тебе тут замуж идти – вон все твои кавалеры кто куды поразбежались. Я тебя замуж возьму.

Они проговорили всю ночь, а на утро Акива подъехал к Манькиной хате и попросил у отца её руки. Родителям он понравился и они дали своё согласие.

На телегу погрузили нехитрый дочкин скарб, поплакали на дорожку, проводили до околицы и попрощались. Акива стеганул коня, и они отправились с Маней в свою долгую и счастливую жизнь.

 

ГОП-СТОП

Случаются иногда в жизни встречи, которые странным образом извлекают из памяти, нечто давно позабытое, или же представляют это с совершенно неожиданной стороны.

Произошло это в начале семидесятых годов в посёлке Круглое Могилёвской области, где мы проводили реконструкцию местного льнозавода. Я тогда работал прорабом в монтажном управлении. Работа была связана с постоянными командировками, куда добропорядочных граждан загнать было трудно. Поэтому коллектив был поголовно пьющим, и добрая его половина обладала криминальным прошлым.

Поздно вечером я сидел в вагончике и писал наряды. Неожиданно дверь приоткрылась и в ней показалась лохматая голова Жени-Володи. Женя-Володя – бригадир жестянщиков, а в прошлом – вор. Почему такое прозвище? Трудно сказать. По крайней мере, по паспорту он был Владимир, а с детства его звали Женей.

– Слышь, начальник, у тебя тут розетка есть, можно мы немножко зачифирим? Кореш, понимаешь, подстыл, подлечить надо бы. А в общаге, сам знаешь, сколько оглоедов, посидеть не дадут.

– Заходите, мне не мешаете.

Следом за Женей-Володей в вагончик протиснулся Фокстрот – небольшого роста, очень худой и сутулый. Он действительно часто и надрывно кашлял. Мужики заварили в полулитровой кружке крутой чифирь, а после того, как он настоялся и был разлит по стаканам, завязалась немногословная беседа.

– Паршиво кашляешь браток, крепко застыл, – заметил Женя-Володя.

– Да уже двадцать лет как кашляю.

– А где ж тебя так? На северах что ли, у хозяина?

– Какой, на хрен, у хозяина? В Витебске. Стопорнули одного фраера на понтонном мосту, а фраер непростой оказался – пришлось в воду прыгать. А на дворе ноябрь стоял.

При этих словах я оторвался от нарядов и с удивлением уставился на Фокстрота – эту историю я уже слышал много лет назад, в далеком детстве.

Когда отец вернулся с фронта, ему пошили кожаное пальто. Вероятно из-за недостатка в послевоенные годы материала, его шили из кожи, которая шла на голенища офицерских сапог. Пальто весило не меньше пяти-шести килограмм, но выглядело добротно и внушительно.

У нас гостили родственники из Москвы. Поезд, которым им предстояло возвращаться, отправлялся поздно – трамваи уже не ходили. А такси в то время, просто не существовало. Собираясь провожать гостей, отец достал из шкафа своё парадно-выходное пальто.

– Саша, надень телогрейку, – сказала мать. – Снимут бандиты, а то ещё, не дай Бог, прибьют за пальто.

В трудные пятидесятые в Витебске, как впрочем и в других городах, криминальная обстановка зашкаливала – ограбления случались даже средь бела дня, а ночью по городу вообще ходить было небезопасно.

– Роза перестань, кому нужно это пальто? – невозмутимо ответил отец, и, несмотря на все уговоры матери, отправился провожать гостей, так сказать, при полном параде.

Назад с вокзала он возвращался через понтонный мост. Кировский мост через Двину был взорван во время войны, и в те годы ещё не был восстановлен. Каждую весну, рядом с торчащими из воды быками, наводили понтонный мост, который стоял до поздней осени. Пройдя большую его половину, отец заметил, что с противоположного берега навстречу ему выдвинулись три неясные фигуры. Когда они подошли поближе и остановились, он увидел трёх молодых парней. В руках поблескивали ножи.

– Снимай фраер кожан, – сипло бросил, стоявший посредине плотный парень, в ватнике и надвинутой на глаза кепке.

– Кожан? Сейчас, – тихо ответил отец и начал медленно расстегивать верхние пуговицы пальто.

Неожиданно, в его руке блеснула вороненая сталь, привезенного с фронта парабеллума. В промозглом осеннем воздухе повисла напряженная тишина.

– Бросайте ножи в воду, – после непродолжительной паузы негромко проговорил отец.

Повторять  ему не пришлось.

– А теперь раздевайтесь.

– Да ты, фраер…

Две пули ушли в дощатый настил моста прямо у ног бандитов. Спустя минуту они стояли перед ним в одних трусах.

– Трусы тоже снимайте.

– Ты что, мужик…

Ещё выстрел, и через секунду они уже стояли абсолютно голые, поеживаясь на холодном ноябрьском ветру, прикрывая руками единственное оставшееся у них богатство.

– Прыгайте в воду.

Последовала небольшая заминка, но после очередного выстрела все трое дружно исполнили приказание.

– Эй, вещички не забудьте подобрать, – крикнул вдогонку уплывающим отец, и смахнул сапогом в воду, валявшуюся на мосту одежду.

Женя-Володя с Фокстротом молча пили чифирь и курили. Затем помыли за собой посуду и ушли. Я поднялся из-за стола и с интересом глядел через мутное окно вагончика на удалявшуюся в сторону общежития сгорбленную спину Фокстрота.  

КЛАД

В пятидесятые Витебск был сравнительно небольшим городом. Трёх, четырёхэтажные дома в центре, а остальное – частный сектор: маленькие деревянные домишки за дощатыми заборами. Оршанская площадь или Рогатка, как её называли, тоже была крошечной по сравнению с монументальной площадью Победы, выросшей впоследствии на её месте. На той старой площади находилась баня, кинотеатр и круглая пивнушка, прозванная в народе «Шанхаем». В разные стороны от неё разбегались семь улиц. Одна из них, та, что уходила к аэродрому тоже, как и сама площадь, называлась Оршанской, и где-то в её начале стоял наш дом. Напротив, через дорогу был Могилевский базар – всегда шумный и многолюдный. А дальше по той же стороне стояла кузница с большим двором и постройками. Здесь, как теперь пишут на памятных досках, жил и работал кузнец Меир – человек поистине нечеловеческой силы.

Кстати, мой отец в этом был похож на него. Как-то вечером возвращаясь вдвоем из Шанхая, разумеется, в  хорошем подпитии, они наткнулись на стоявший у обочины четыреста второй «Москвич». Отец отнёсся к этому крайне серьёзно.

 – Слушай Меир, что он поставил машину прямо на дороге? Людям пройти нельзя.

 –  Так давай уберём.

Сказано, сделано. Один спереди, другой сзади – взялись и переставили не лёгкий автомобиль через низкий забор палисадника. Затем перешли на другую сторону и с чувством исполненного долга стали любоваться плодами своей работы. Хозяин машины – полковник, выйдя из дома и обнаружив свой автомобиль в явно неподходящем для него месте, растерянно развел руками. Он был лётчик и коммунист, поэтому в чудеса не верил, но чудо, тем не менее, было налицо. В попытке найти его источник, полковник принялся вертеть головой в разные стороны и в результате обнаружил отца и Меира, стоявших на другой стороне улицы со скрещенными на груди руками. Вероятно в такой же позе стоял когда-то на пустынном берегу Финского залива, мечтая о будущем городе, сам Петр Великий. По ухмылкам на их лицах полковник убедился в том, что чудес действительно не бывает и начал переговоры. В результате отцу и Меиру пришлось всё-таки вернуть машину на место. Но, за бутылку водки.

Как-то жарким летним днём мы с младшим братом Шуркой копали во дворе ямы под столбы – дед решил пристроить к существующему сараю, ещё один сарай для дров. Неожиданно у Шурки под лопатой что-то звякнуло. Аккуратно окапали – оказалась запечатанная бутылка странной, в те времена, квадратной формы. Дед внимательно осмотрел её, затем отбил горло и извлек оттуда скрученную в трубку пачку царских сторублевок.

 – Дурак какой-то закопал, – изрёк он. – Мог бы за эти «катьки» купить золотых червонцев, глядишь и нам польза была бы. Ладно дети, копайте дальше, может ещё чего найдете.

И действительно, не прошло и получаса, как Шурка опять напоролся на бутылку. Рядом с ней оказалась ещё одна, потом ещё, и ещё – всего двенадцать штук. Они стояли тремя рядами в полуистлевшем картонном ящике. Этикетки тоже подпортились, но что-то ещё можно было разобрать, зато налитая в них жидкость, похоже, была в исправном состоянии. И в этот момент, словно по мановению волшебной палочки у забора начали собираться соседи.

 Дед принёс из дома штопор и открыл бутылку.  Исходивший из неё запах был достаточно приятный и вполне съедобный.

 – Саша, как ты думаешь, это можно пить? – спросил он у отца.

 – Сейчас проверим, вон участковый идёт. Эй, Забелок, иди сюда!

Забелок, это была фамилия участкового, а звали его все, исключительно по фамилии.

– Ну, что тут у вас случилось?

– Да вот, пацаны водку откопали.

– Водку? Откопали? Клады положено сдавать государству.

– Я ж тебя для этого и позвал, – невозмутимо ответил отец, наливая участковому полный стакан. Участковый выпил, крякнул, немного подумал и сказал:

– Не, не водка, наверно какой-то шнапс, от немцев остался.

Отец налил участковому ещё стакан и обратился к присутствующим:

– На иностранный шнапс надо бы и закуска какая-нибудь особенная.

– У меня есть, – вспомнил сосед, лётчик с обгоревшим лицом. – С американского НЗ консервы остались. Тушёнку ели, а эти как-то не шли, так у меня несколько банок ещё и сейчас лежат.

После госпиталя он не вернулся на фронт, а гонял из Владивостока лендлизовские самолёты. Американские «Кобры», на случай, если их сбивали над морем, были укомплектованы надувной лодкой и неприкосновенным запасом, в состав которого входили консервы, шоколад и даже снасти для рыбной ловли. Из комплекта той же «Кобры» сосед носил добротный кожаный реглан.

На банке была нарисована рыбка и что-то написано на английском. Зубной техник Сева, польский еврей, знавший немецкий, перевёл это как «рыбная еда». Внутри оказалась розовая икра, какая-то пресная и явно непривычная для русского вкуса. Закусывали ей неохотно, но закусывали, чтобы, по крайней мере, не ударить в грязь, гордым лицом советского человека, перед американским капитализмом.

Спустя полчаса дед окликнул возвращавшуюся с базара соседку Майку, учительницу английского.

– Мая, иди сюда. Почитай, что мы пьём.

Оказалось, что мужики пили французский коньяк и закусывали американской синтетической наживкой для ловли рыбы. Бедный полиглот Сева едва унёс ноги.

Довольно скоро весь клад был выпит. Наливали каждому проходившему мимо и с удовольствием угощали всех импортной американской закуской. Ну, а сами уже закусывали исключительно отечественными яблоками, тут же сорванными с дерева.

 Семён Шойхет.