Новая книга, над которой я теперь работаю, будет называться «Мой Иерусалим». Для меня это мой родной Полоцк, мои детство и юность, моя семья, друзья, близкие люди. Про это я писал в предыдущей книге романе-эссе «Красный мост». Много из неё войдёт и в новый роман, который по моей задумке, будет своеобразной молитвой моей родине.

Полоцк для меня – мой Иерусалим, где сплелись судьбы белорусов, евреев, русских, поляков, православных, иудеев, католиков – всех дорогих моих земляков.

Вот один отрывок из будущей книги. Они будут опубликованы в оригинале и в переводе на русский язык под названием «Молитва памяти» в журналах «Полымя» и «Нёман».

Из нового романа «Мой Иерусалим»

– Надо звать Хаима, – сказал отец. – Ты, Яша, к доктору, а я к своим. Без Хаима тут не обойтись.

Дядя Яша, приехавший из Ленинграда, утёр рукой заплаканное лицо. Я никогда не видел, как плачут мужчины, а тут дядя Яша, такой красивый, такой элегантный, рыдал как девушка. А ещё полковник, судья…

Бабушка умирала долго, стонала, её постоянно тошнило, я не хотел это видеть, убегал на улицу.

Дядя Яша, её сын и мамин брат, жил у нас почти неделю. Доктор Бовтуто, которого отец привёл к больной, сказал, что остались считанные дни, даже часы.

Я боялся смотреть, как бабушка умирает, но это произошло как раз, когда я пришёл из школы.

Она будто бы успокоилась, лежала неподвижно и вдруг вытянулась, крикнула что-то по-еврейски и затихла.

По-еврейски у нас в доме не говорили, лишь несколько раз я слышал, как бабушка что-то выговаривала маме, но на мой вопрос она ответила: “Тебе не надо это знать”.

Моя бабушка была совсем как белорусская деревенская женщина, она меня очень любила и говорила со мной только по-белорусски, почти как артисты по радио.

Дядя Яша, который приезжал к нам часто, говорил о каких-то делах врачей и наказывал: не учите парня идишу, пускай растёт как все. Спокойней будет.

Я и рос, как все, потому что в нашем Питомнике евреев не было, да и в школе я был, наверно, один. Это в городе, где жила бабушка, их было много, а моя двоюродная сестра Лорка лопотала на незнакомом мне языке так, что было завидно.

Хаим, как я уже знал, был главным на похоронах на еврейском кладбище. Кладбище было не вполне еврейское, поскольку там хоронили и белорусов и русских, но большой угол был отведён для еврейских могил.

Кстати, я редко слышал, чтобы кого-нибудь из местных называли белорусами. Делили между собой в разговорах людей на русских, поляков и жидов, на западников и восточников.

Хотя слово “жид” было будто бы уничижительным, между собой, без посторонних, оно звучало часто, я слышал собственными ушами.

Через много лет я узнал, что даже Змитрок Бедуля называл этим словом свой народ, но в моём детстве этим словом могли обидеть и унизить.

… Хаим пришёл с какими-то двумя женщинами. Зажгли свечи, меня прогнали из комнаты, и что там происходило, я не слышал.

Хаим был мужем сестры отца Ханы, скромной молчаливой женщины, работавшей в парикмахерской. Отец его не любил и никогда с ним особенно не знался. Религиозные занятия Хаима, ему, фронтовику, коммунисту, были не по душе. А Хану он жалел, как и других своих родных – Эмму, Берту, Романа, Лёньку с Ефимом. Три его брата погибли на фронте, осталось их семеро из многодетной рабочей семьи.

А я больше тянулся к маминой родне – ленинградскому дяде Яше, тёте Вере, двоюродному брату, морскому офицеру Семёну.

Все они тоже приехали на похороны.

Там, на полоцком Красном кладбище, я впервые услышал Кадиш – еврейскую поминальную молитву, увидел шестиконечную звезду Давида, которая и теперь красуется на бабушкиной могиле. Сегодня рядом – обе бабушки, мама и папа, тётя Вера. Одако на маминой – пятиконечная звезда, на остальных – та самая звезда Давида

Позже, будучи уже взрослым, я узнал, что Красное кладбище было основано ещё в конце восемнадцатого века после присоединения Полоцка к Российской империи. Оно было обкопано рвом и обнесено валом, чтобы не могли добраться домашние животные. Поначалу кладбище считалось православным, но с 1930 года становится главным в городе.

Но самые большие еврейские кладбища, а их было два в городе, находились за железной дорогой и Ленинградским переездом, где в пятидесятых годах прошлого века устроили стадион “Локомотив”. На этой территории ещё сохранялась часть могильных памятников, но во второй половине 1970 года, когда здесь проложили теплотрассу, все памятники были уничтожены. Эти еврейские кладбища были самыми большими в городе, потому что по свидетельству разных источников, евреи составляли едва не половину населения города.

Следующий раз побывать на Красном кладбище мне довелось, когда хоронили вторую мою бабушку – Фейгериву, отцову маму. На этот раз похоронная процессия была значительно большая, потому что отцовская родня была значительно многолюдней, чем мамина.

Бабушка Фейгерива родила за жизнь одиннадцать детей. Двое из них умерли в раннем возрасте, трое сыновей погибли на фронте во время Великой Отечественной войны.

Мой дед-большевик был простым маляром, и на его скромный заработок жила вся семья. Отец рассказывал, что у него с младшим братом были одни ботинки на двоих, и если кто-то задерживался в школе, а они учились в разные смены, второй вовсе не ходил на занятия.

Недавно мой сын отыскал в архиве покаянное письмо моего деда в адрес парткомиссии во время известной партийной чистки, где он, перечисляя свои заслуги перед партией, винился за то, что жена продавала на рынке папиросы, чтобы было за что кормить семью.

Позже её старшая дочь, моя тётя Эмма, вышла замуж за крупного партийного чиновника и стала помогать семье. А мой отец, когда умер главный кормилец, мой дед Пейсах Гальперович, был вынужден оставить учёбу в Могилевском строительном техникуме и пойти работать на стройку. Помню, что пока была жива его мать, он каждый месяц носил ей деньги в барак на Пролетарской улице, где она жила с тётей Эммой и её тремя сыновьями.

Тётя Эмма была добрая, любила меня, всегда угощала разными лакомствами, на которые была большая мастерица.

Мою маму хоронили на Красном кладбище в 1981 году. Я в это время работал уже собственным корреспондентом Республиканского радио. У меня подрастали двое детей. Младший, Максим, так и не побывал в бабушкиных объятиях: она сильно болела и последние шесть месяцев была прикована к постели.

Учительница по образованию, она ни одного дня не работала в школе. Сперва выпускница Ленинградского педагогического института имени Герцена оказалась в блокаде. Затем, благодаря своему родному брату Яше, ей удалось по “дороге жизни” через Ладожское озеро попасть на Большую землю, отыскать в эвакуации мать, сестру и племянницу. Работала официанткой в воинской части, а вернувшись в Полоцк, связала свою жизнь со знаменитым “Питомником” – пригородным сельскохозяйственным предприятием, где и работала до выхода на пенсию.

На похоронах было много её сослуживцев. Маму очень любили за скромность, доброту, человеческую мудрость.

– Твоя мама была человеком исключительного ума и скромности, – говорила мне через много лет соседка, совхозный бригадир Вера Егоровна, когда во время одного из моих приездов мы с земляком, писателем Алесем Савицким, заглянули во двор моего детства.

На этот раз похороны были светскими. Мама была атеисткой. Она, дочь еврейского религиозного учителя-меламеда, терпимо относилась к вере, но испытания, выпавшие на её жизнь как дочери “слуги культа”, вынудили, если не отречься, то хотя бы скрыть свои религиозные чувства. Мама была очень правильным советским человеком. Помню, а мне тогда было уже почти пять лет, как она плакала, когда умер Сталин.

– Яша, какое горе, – говорила она по телефону своему брату-юристу и удивлялась, когда он в ответ высказал всё, что думает о великом отце народов.

Теперь на могильном памятнике красуется её фотоснимок, на котором она такая красивая и милая, и пятиконечная звезда, наверно, единственная в ряду могил со звездой Давида.

Рядом с бабушкой Фейгеривой и моей мамой оказались тётя Эмма, муж моей двоюродной сестра Вова Барабанер и другие родственнки, которых я не так хорошо знал.

Осуществилось желание папы: его памятник рядом с маминым. Склоняю голову перед его памятью ещё и потому, что он до последних дней хранил преданную любовь и верность к ней, пронёс эти чувства до своего конца.

А рядом с бабушкой Олей лежит её дочь, моя тётя Вера. Бабушкин памятник со временем почти рассыпался, и мы с сестрой заказали новый, на двоих, и теперь им там удобно и уютно.

Красное кладбище заселено так плотно, что к некоторым памятникам приходится буквально продираться через узкие щели между оградами. Здесь можно проследить всю послевоенную историю города, увидеть много знакомых имен. Здесь лежат и былые руководители, и многие знаменитые жители, и простые люди.

А для меня это моя Стена плача – место паломничества и печали.

Наум Гальперович

Перевод на русский язык Олега Ждана-Пушкина

Наум Яковлевич Гальперович, родился 14 января 1948 года, – белорусский поэт и публицист, редактор, журналист. Живёт в Минске. Член Союза писателей СССР (1990). Заслуженный деятель культуры Республики Беларусь (2021). Почётный гражданин Полоцка и Новополоцка.