Эвакуированные

Немецкие войска продвигались вглубь Советского Союза очень быстро. В итоге была оккупирована территория общей площадью 1926 тыc. кв. км., на которой до войны проживало 85 миллионов человек, из них около 5 миллионов евреев[2].

Перед государством остро встала трудноразрешимая задача – в кратчайшие сроки обеспечить переброску на восток страны всего того, что не должно попасть в руки врага: людей, документы, культурные и материальные ценности, сырьё, средства производства и т.д.

Прежде всего следовало ответить на вопросы «Что именно?» и «Каким образом?».

24 июня 1941 г. – всего через два дня после начала войны, Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР был создан Совет по эвакуации, призванный руководить вывозом населения, промышленных предприятий, а также учреждений из прифронтовых районов в тыл (Поволжье, Урал, Сибирь, республики Средней Азии, Северный Кавказ и Закавказье). В состав Совета вошли одиннадцать руководителей различных ведомств, наделённых особыми полномочиями.

А 27 июня 1941 года было принято Постановление № 1767-770сс ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР «О порядке вывоза и размещения людских контингентов», которое определило главные задачи и первоочередные объекты эвакуации. Согласно указаниям, в первую очередь подлежали перемещению детские учреждения, квалифицированные кадры рабочих, люди пожилого возраста, женщины с детьми, промышленное оборудование, станки и машины, цветные металлы, горючее, хлеб и всё другое, что имело стратегическое значение.

Несмотря на то, что к этому времени уже было известно про исключительную опасность, которую представляли нацисты для еврейского населения на захваченных территориях, речь не шла о том, чтобы первыми эшелонами вывести евреев из-под удара. Многим из них это стоило жизни.

Работа была выполнена в два этапа: в 1941 г. из Белоруссии, Украины, Прибалтики, Ленинграда и Москвы, а в 1942 г. из южных районов европейской части СССР. В июле-ноябре 1941 г. на восток эвакуировались 2593 предприятия, в их числе 1523 крупных завода, 18 млн рабочих, служащих и членов их семей. По оценке историков, всего за войну общий объём перевозок только по железным дорогам составил более 1,5 млн вагонов (30 тыс. поездов), а число эвакуированных достигло почти 25 млн человек[3].

Но если верить показателям Центрального справочного бюро, действовавшего при Совете по эвакуации, то из угрожаемой зоны удалось переместить в тыловые районы различными видами транспорта намного меньше – примерно 17 млн. человек[4].

Однако существует мнение, что даже и эта цифра сильно завышена[5].

В итоге до сегодняшнего дня исследователи так и не пришли к единому мнению по вопросу общего количества эвакуируемых и беженцев. В зависимости от источника, этот показатель варьируется от 10 млн до 25 млн человек[6].

Отчасти такая значительная разница может быть объяснима недостатком информации, поскольку массовое перемещение населения на восток проходило не только в форме организованного вывоза людей вместе с предприятиями, колхозами, учреждениями, учебными заведениями и т. д., но и в индивидуальном порядке по собственной инициативе, что затрудняло контроль. М.Н. Потёмкина указывает также на разные принципы подсчёта и различные трактовки термина «эваконаселение», приводя в пример работу, в которой в состав эвакуированных включалось около 10 млн человек, отведённых военными органами в тыловые районы и подлежавших мобилизации, а также гражданское население, отселяемое из зоны боевых действий на небольшие расстояния[7].

Кроме того, нередко эвакуированные переезжали с места на место, что искусственным образом умножало их количество. Бывало, что из-за ошибок в написании один и тот же человек фигурировал под разными именами. Всё это, а также многочисленные другие факторы, отражалось на статистике.

***

Население Белоруссии, принявшей на себя тяжесть первых ударов врага, составляло более 9 миллионов человек, включая 925 000 евреев, в числе которых было 200 000 беженцев из оккупированной Польши[8].

Эвакуация проходила в невероятно трудных условиях – зачастую, под обстрелом. По официальным данным, удалось вывести 1,5 миллиона человек [9],  что опровергается известным белорусским историком, профессором Э. Иоффе, утверждающим, что общее количество эвакуированных из БССР было не более 750–780 тысяч человек, и из них евреи составляли 27% – т.е. примерно 190-200 тысяч человек[10].

К осени 1941 г. определились основные регионы, куда были направлены людские потоки и материальные ресурсы из Белоруссии — Поволжье, Башкирская АССР, Тамбовская и Пензенская области и Средний Урал. Всего из Белоруссии было эвакуировано 83 крупных предприятия.

Согласно «Справке об эвакуации населения БССР», датированной 1 июля 1942 г., было зарегистрировано 120.000 эвакуированных с предприятий и учреждений рабочих и служащих. 9200 из них оказались в Башкирской АССР[11].

Башкирия, большая многонациональная республика на границе Европы с Азией, являлась одним из приоритетных направлений в планах по вывозу населения из прифронтовых областей – к осени 1941 г. она приняла 126,2 тыс. человек[12],  а в 1942 г. число переселённых достигло уже 278 тысяч[13].

Дорога на восток была непростым испытанием. Кроме непрекращающихся налётов немецкой авиации на эшелоны, длительное путешествие в тесных и душных вагонах теплушек в условиях нехватки пищи и питьевой воды делало беженцев жертвами заразных болезней – брюшного и сыпного тифа, дифтерии, скарлатины, дизентерии и др. Инфекция заносилась в принимающие регионы. К примеру, в Башкирии, заболеваемость сыпным тифом в 1942 г. выросла в 13,6 раза в сравнении с 1940 г.[14].

Папа переболел брюшным тифом.

***

Вихрь войны сорвал с родных мест огромное количество людей, закружил и сбросил на незнакомую землю – кого в Сибирь, кого на Урал, кого в Поволжье, кого в Среднюю Азию, кого на Кавказ. Связь с родными была утрачена. Дети искали родителей, жены – мужей. К тяжести жизни на чужбине прибавился ужас потерь.

Во второй половине октября 1941 года из Москвы в г. Бугуруслан Оренбургской области (во время войны – Чкаловской) вывезли Переселенческое управление при СНК СССР, вскоре реорганизованное в Центральное справочное бюро на эвакуированных паспортного отдела Главного управления милиции НКВД СССР. Перед ним встала сложнейшая задача – строгий учёт перемещений граждан СССР и ответы на многочисленные запросы о местонахождении родных и близких. За время работы бюро с 1941 г. по 1945 г. поступило 6 572 115 запросов о розыске 17 144 625 человек, 3 082 047 из которых удалось отыскать[15].

Кроме Справочного отдела розысками занимались местные общественные комиссии помощи эвакуированным детям. За первые восемь месяцев войны такими комиссиями в Узбекистане были найдены 300 детей из 3700 присланных запросов на розыск. Не полагаясь на Справочный отдел и комиссии, беженцы повсеместно оставляли надписи на стенах вокзалов. Ещё одним способом поиска родных был обмен с земляками или знакомыми списками разыскиваемых[16].

До Башкирии Лиснянские добрались осенью. Их направили в Бирск и первое, что они сделали по прибытии – сообщили свой новый адрес сыну в танковое училище. Исаак тут же ответил. В семье сохранились шесть его писем на открытках.

***

Бирск – город деревянных домов с резными наличниками. Главной его достопримечательностью являлся железнодорожный вокзал – красивое кирпичное строение, возведённое в начале ХХ века. Но железной дороги в тех местах никогда не было, нет и по сей день, а здание традиционно использовалось для учебных заведений и в годы войны здесь размещался Орловский педагогический институт. Население Бирска в те годы большей частью состояло из русских, среди которых было немало староверов. Эвакуированных они называли «выковырянными» или попросту беженцами и относились к ним настороженно, особенно к евреям. 

В архиве израильского государственного национального мемориального комплекса истории Холокоста Яд Вашем собраны материалы, касающиеся эвакуации. В четырёх из них упомянута семья Лиснянских-Смоткиных.

Список эвакуированных граждан, размещённых в Башкирской АССР. г. Бирск. 21.04.1942. (JM/21136, f. 303, 412, No. 855 (2398 – 2401)

Список №1 эвакуированного населения из БССР в Башкирскую АССР (M.41/4233, pp. 2, 18, 19, 48) под грифом «Только для служебного пользования» составлен эвакоотделом СНК БССР в сентябре 1942 г. В нём содержится информация о 1045 жителях Белоруссии, перемёщенных в Башкирию.

Обобщив данные, которые в обоих документах повторяются с небольшими отличиями, можно обрисовать семейную картину 1942 года.

«Лиснянский Зуся Мовшевич, столяр, 1885 г.р., работал до эвакуации заведующим пищевой артелью, в настоящее время работает в артели питания. Лиснянская Роза Хаимовна, домохозяйка, 1898 г.р., работала до эвакуации буфетчицей в пищевой артели, в настоящее время работает в артели питания. Лиснянская Роня Зиновьевна, учащаяся., 1922 г.р., иждивенка. Лиснянский Хаим Зиновьевич, учащийся.,1931 г.р., иждивенец. Проживают в Бирске по адресу ул. Союзная, 5.»

Обращают на себя внимание неправильно указанные года рождения (на самом деле, Зуся был 1893 г.р., Роза – 1899 г.р., Роня – 1926 г.р.) – очевидно, имелись какие-то основания для прибавления возраста. Кроме того, несмотря на то, что Зуся при регистрации записан под своим именем, отчество детей уже русифицированное.

Аналогичный документ – Список эвакуированных граждан, размещённых в Ленинском районе г. Уфы (ул. Ахтырская) (JM/21131, f. 153, 155, No. 22 (41 – 44). Список №88. 30.04.1942.). В нём информация о семье Лизы (Хаи-Леи) – сестры Зуси Лиснянского и невестки его жены (покойный муж Лизы, Моисей Смоткин, был старшим братом Розы Лиснянской).  

«Смоткина Хая-Лея Хаймовна, 1893 г.р., до эвакуации работала продавцом в Ларьке №5, в настоящее время работает портнихой в инвалидной артели фабрики кожгалантереи. Смоткина Анна Моисеевна, 1924 г.р., до эвакуации училась. Смоткина Бася Моисеевна, секретарь-машинистка, 1922 г.р., до эвакуации работала секретарём, в настоящее время рабочая на фабрике кожгалантереи. Смоткина Сара Моисеевна, 1928 г.р., до эвакуации училась. Проживают в Уфе по адресу ул. Ахтырская, 14.»

Вскоре в Бирск переехали Сушины – семья Фани, младшей сестры бабушки. Война их застала в Смолевичах, где Гриша, муж Фани, работал полиграфистом. Оттуда, пройдя без малого 40 километров, они добрались до ближайшего эвакопункта в Борисове, откуда отправились в Ташкент и далее – в Наманган.

Очередной документ из Архива Яд Вашем – Картотека евреев Советского Союза, эвакуированных в Ташкент и оттуда в разные места Узбекистана, февраль 1942 (M.80/1, p. 114703) кратко информирует: «Сушина Феня Хаймовна, 1900 г.р., жена, без специальности, до эвакуации не работала. Список детей до 16-лет, проживающих вместе: Сушина Хая Григорьевна, 1925 г.р., Сушин Исаак Григорьевич, 1935 г.р.»

Но Узбекистан к тому времени был уже переполнен и слухи о том, что «Ташкент – город хлебный» оказались всего лишь красивым литературным образом, метафорой. Начался голод, эпидемии, и из Намангана Сушины направились к родным в Башкирию.

***

Остальные родственники Лиснянских-Смоткиных так и не решились покинуть Юховичи, опасаясь ехать в никуда.

А жизнь в эвакуации, действительно, была крайне непростой. Чтобы выжить, приходилось не только тяжело работать, но и приспосабливаться к новой обстановке, новым людям. Лиснянские купили козу для молока, завели простенькое хозяйство с огородом. Дед, числясь в артели, работал на производстве крахмала, необходимого для изготовления пороха. Сырьем служил картофель. Крахмал нельзя было брать под угрозой строгого наказания, но зато можно было унести несколько картофелин, на это внимания не обращали – главное, чтобы план сдачи продукта не пострадал. Бабушка подрабатывала шитьём. Заказов на ремонт старой одежды было много.

В семье Сушиных мотором была Фаня. Она крутилась как могла, покупала-продавала, чтобы прокормить семью. Не всегда это соответствовало существовавшим тогда законам, и бизнесу иной раз сопутствовали приводы в милицию, но тревога за жизнь детей была сильнее страха перед властями. 

Гораздо хуже пришлось уфимцам. Хая-Лея (Лиза) Смоткина, работала портнихой на заводе. Получала мало, да и юные дочери зарабатывали пока лишь сущие гроши. Еле-еле хватало на пропитание. В конце 1942 г. она почувствовала себя плохо и лучше не становилось – с каждым днём сил оставалось всё меньше и меньше. Она написала сыну. Исаак, служивший в охране штаба 3-го Белорусского фронта, получил отпуск на три недели для поездки в Уфу[17].

Лиза умерла в мае 1943 г. В автобиографии Исаак написал, что «от голода», однако, это не точно –  пища, какая-никакая, всё-таки была, но она уже не проходила в желудок, поражённый раковой опухолью. Похоронили её на еврейском участке Ново-Ивановского кладбища, расположенным между улицей Диагональной, переименованной в 50-лет Октября, дворцом культуры «Юбилейный», городской котельной и двумя заводами – «Гидравликой» и «Резиново-технических изделий». На этом большом православном кладбище, действовавшим с 1902 г., были участки и для католиков, старообрядцев, протестантов – земля в равной степени принимала всех. В середине 1960-х его закрыли – теперь там трамвайная линия. Еврейская община города позаботилась о переносе останков своих родных и близких в братскую могилу на Сергиевском кладбище. 

***

Мало кто из жителей Башкирии тогда понимал, почему евреи должны были покинуть свои дома и переселяться в чужие. Пройдёт время, и все узнают про судьбу тех, кто остался на оккупированной территории. А пока пришлось потесниться, уступив часть квартиры пришельцам. И роптать нельзя – начальство на стороне «понаехавших». Руководителей всех уровней ознакомили с Постановлением № 1825-818сс Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 5 июля 1941г. «О порядке эвакуации населения в военное время».

А там прописано следующее: «12. Обязать председателей Совнаркомов республик и обл(край) исполкомов обеспечить подготовку жилищ для эвакуируемого населения, своевременно разгружать железнодорожный транспорт, размещать эвакуируемых на месте, устраивать на работу сельское население в колхозах и совхозах, рабочее население на предприятиях, а также оказывать медицинскую помощь и помощь одеждой, обувью и питанием на первое время.

13. Предоставить право Совнаркомам республик и обл(край) исполкомам в случае необходимости производить уплотнение жителей для расселения эвакуируемых».

В списках, эвакуированных из прифронтовой полосы в Уфу, в первые месяцы войны евреи были в большинстве – 50,8 %. Ещё недавно они составляли всего 0.1% жителей Башкирии (3796 человека в 1939 г.), а за 4 года их количество увеличилось почти в 2 раза[18].

Ввиду значительного увеличения населения усилился дефицит продуктов и жилья, резко подскочили цены на рынке. Всё это не вызывало радости у местных жителей, тем более что многих из них уплотнили, подселив семью, а то и не одну, абсолютно чужих людей, чей облик, манеры и язык казались странными и зачастую вызывали раздражение.

Неприязнь накапливалась. Как отмечалось партийными работниками Башкирии, «можно было бы привести много, много примеров междунациональной ненависти». Упоминаются антисемитские высказывания, ругань и издевательства со стороны домовладельцев, случаи избиения евреев, обвинения их в воровстве еды, в жульничестве, хитрости, нежелании работать. Был даже кровавый навет – в конце апреля 1942 в г. Бирске среди местного населения циркулировали слухи о том, что пропавший без вести 10-летний мальчик, русский по национальности, убит евреями, причём убийство носит ритуальный характер: «евреи, мол, на свою Пасху пьют кровь христианского младенца». В середине мая тело пропавшего ребёнка было найдено в колодце, после чего слухи прекратились[19].

Юдофобия в местах концентрации эвакуированных евреев проявлялась по-разному, вместе с тем она не носила массовый характер и не была организованной или инициированной сверху. Показательно, что далеко не все после войны рвались вернуться обратно. Так, в Башкирии, согласно данным Всесоюзной переписи населения, в 1959 г, проживало 7467 евреев – рекордное количество за всю историю[20].

***

Да, осталось очень много людей, прижившихся на новом месте. Одни не хотели бросать работу или являлись приписанными к предприятиям, которые не реэвакуировались, а большинству просто некуда было возвращаться. Их имущество если и не было уничтожено в ходе боевых действий, то в значительной степени расхищено соседями, а в покинутые квартиры вселились новые жильцы, готовые буквально идти на бой с законными владельцами. И такие бои бывали. Выделялась Украина, где дело доходило до оскорблений, тяжёлых стычек и даже до погромов.

Реальная жизнь вступала в противоречие с законами и правилами. Постановлением СНК СССР от 5 августа 1941 г. за всеми лицами, находившимися на службе в армии, сохранялась их жилая площадь по бывшему месту жительства. Более того, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 марта 1945 г. «О наследниках по закону и по завещанию» был расширен круг наследников. К ним причислили родителей, а если их не было в живых — братьев и сестёр умершего.

Однако, несмотря на ясные предписания, местные власти, заражённые юдофобией, часто решали «квартирный вопрос» не в пользу истцов. И это была всего лишь малая толика от всего того, о чём евреи Киева с тревогой писали руководителям страны, призывая тех к активным действиям по восстановлению законности[21].

В Белоруссии дело обстояло иначе. Нацистская пропаганда во время войны там была такой же, как и везде, и среди полицаев было немало белорусов, да и от высказываний местных руководителей так же нередко отдавало нескрываемым антисемитизмом. В качестве примера можно привести докладную записку, посланную И.В. Сталину первым секретарем компартии Белоруссии П. К. Пономаренко в самом начале войны: «Как вывод, должен подчеркнуть — исключительное бесстрашие, стойкость и непримиримость к врагу колхозников в отличие от некоторой части служилого люда городов, ни о чём не думающих, кроме спасения шкуры. Это объясняется в известной степени большой еврейской прослойкой в городах. Их объял животный страх перед Гитлером, и вместо борьбы— бегство».[22]

И, вместе с тем, как в довоенный период, так и во время войны отношение к евреям на белорусской земле резко отличалось от того, что происходило в Украине. Тому было несколько причин, главной из которых являлась многовековая традиция взаимной терпимости двух народов[23].

Основным же мотивом для отказа от реэвакуации являлось отсутствие жилья в Белоруссии. Возвращаться было некуда. На Витебскую, Минскую, Полоцкую, Полесскую, Могилёвскую, Гомельскую области пришлось 63% всех разрушений в республике. В 38 районах этих областей было уничтожено до 90% жилых домов, культурно-бытовых и административных зданий. Надо было отстраиваться заново[24].

***

В 1945 г. Исаак Моисеевич Смоткин демобилизовался и сразу же перевёз сестёр из Уфы в Минск, где он, офицер-фронтовик, уже успел обзавестись друзьями.

Сушины остались в Уфе.

Зуся Лиснянский съездил в Полоцк «на разведку», но нашёл полностью разрушенный город, в то время как в Уфе, куда семья переехала из Бирска в 1943 г., жизнь налаживалась. Дети учились – дочь в педагогическом институте, сын в школе. Работа, жильё – всё было более-менее устроено. Даже миньян по субботам – никто евреев не преследовал.

Когда дед вернулся, бабушка бросилась расспрашивать про родных в Юховичах. Я не знаю, о чём они тогда говорили, но тема местечка больше никогда не поднималась в семье. И только в 1970-х, когда папа поехал в Минск на свадьбу к двоюродному племяннику Мише Орману, его отвезли в Россоны и показали место...

Впрочем, это уже другая история.

Автор выражает глубокую благодарность Рите Марголиной за помощь в поиске документов в архиве израильского государственного национального мемориального комплекса истории Холокоста Яд Вашем и исследователю еврейской генеалогии Дмитрию Широчину за всестороннее участие в подготовке материала к публикации