О жизни матери, Ципоры Давыдовны, её сын Валентин Бриль почти ничего не знал. Даже её девичья фамилия ему неизвестна. Слышал только, что, когда Ципора, тринадцати лет от роду, увлеклась революцией, дед, человек верующий, вроде бы живший где-то на стыке Белоруссии и Украины, выгнал её из дома. Однако, Бриль, по крохам – уже в Израиле, составил её биографию, правда, в ней большие белые пятна.
В Гражданскую войну Ципора и её муж, Владимир Бриль, сражались в отряде Якира, затем – в коммунистических полках 51-й дивизии, которая штурмовала Перекоп. После Гражданской – она студентка Коммунистического университета трудящихся Востока, а затем – активная коминтерновка.
Ципора никому, даже сыну, не рассказывала о своей боевой молодости. По складу характера она была немногословной. Но особенно молчаливой стала после возвращения из Палестины.
На Святой земле она, представитель Коминтерна, была в начале 30-х годов, причём на нелегальном положении. В Палестине жила в кибуце, занималась, как и все, сельхозработами, рыла колодцы... А её семья – муж, сын и дочь – всё это время жила в России, как гарантия её возвращения в СССР.
В 1932 году англичане выдворили Ципору Бриль, а также её подругу Софью и её новорождённого сына из Эрец-Исраэль – за нелегальный въезд и нелегальную деятельность. Как считает Валентин Бриль, его мать была направлена в Палестину для создания и укрепления компартии Палестины (включавшей коммунистов Эрец-Исраэль, Ливана и Сирии).
Ципору депортировали в Италию, но через некоторое время она оказалась во Франции, где имела беседу с руководством французской компартии. Во время встречи Ципора поинтересовалась: «Почему вы не берёте власть?» И вскоре Ципору Бриль, которая и во Франции находилась нелегально, депортировали в СССР, где её с нетерпением ожидала семья.
Валентин, младший из детей, родился в 1935-м. А через два года после рождения сына Ципора, тогда уже первый секретарь горкома города Саки, и её муж Владимир Бриль были арестованы. Владимира Бриля, выпускника военной академии, обвинили в дружбе с Якиром (тут и доказывать ничего не требуется воевал под его началом!) и расстреляли. И его жене Ципоре грозила подобная участь, однако на допросах она отказывалась от всех обвинений и не желала подписывать документы. Таким образом она пережила трёх своих следователей: они, один за другим, были расстреляны.
Начало Великой Отечественной войны Ципора Бриль встретила в лагере, а её сыновья (дочь к тому времени умерла) – в детдоме. На третий день войны детдом Ялты, где находились братья Бриль, подвергся пулемётному обстрелу с самолёта. После этого детей решили эвакуировать в Керчь. По ходу следования машины с детьми её атаковали немецкие самолёты. Шестилетний Валентин получил тяжёлое ранение и контузию. Но благодаря старшему брату, который его перевязал и в течение всего пути выхаживал, ему удалось выжить.
Далее детдомовцы перебрались через Керченский пролив на шаланде. И опять-таки – под обстрелом. Затем их привезли в село Николаево, что в пяти километрах от Пятигорска. Здесь детдомовцев разделили на три группы: первая – больные, слабые и раненые (в том числе и Валентин Бриль) была передана в местный детдом, вторая – дети младшего возраста – отправилась на телегах в сторону Каспия (под Будёновском они почти все погибли во время артналётов), а третья группа, в которую вошли ребята постарше, отправилась пешком в Орджоникидзе.
В 1942 году в орджоникидзевском детдоме ребят построили и самым высоким, в том числе и старшему Брилю, вручили винтовки, по 15 патронов, по две бутылки с зажигательной смесью и повели на Горячую речку сдерживать немецкие части. Там, на этой речке, большая часть детдомовцев, и среди них Бриль, погибла.
А в Николаеве расположился эсэсовский гарнизон. Первым делом нацисты выставили детей из помещения детдома имени Крупской и переоборудовали его в газовую камеру. Правда, им – сиротам имени Надежды Крупской, было выделено небольшое помещение, куда должны были перейти все, кроме еврейских сирот.
Внимание немецких офицеров привлёк мальчик Валентин Бриль. Он был перевязан (уже год, как раны не заживали!). Валентин даже не говорил, сказывалась контузия.
Местная воспитательница (прежние сбыли с рук – и айда!) не могла ответить на вопрос офицера, кстати, говорившего по-русски, является ли Валентин евреем: «Не знаю, может, грек, а может, татарин. Документов нет». Тогда офицер задал наводящий вопрос: «А он обрезан?» Воспитательница опять за своё: «Не знаю. Татары тоже обрезаны». Офицер потребовал, чтобы Валентина раздели. Но отец и мать Валентина были людьми новой, коммунистической формации и обрезание сыну делать отказались. Это и спасло ему жизнь.
Во время оккупации сироты делили кровать на четверых. Получали по сорок граммов хлеба в день. Иногда и кашу.
Валентин Бриль считает, что он выжил только потому, что часто впадал в беспамятство, мог «отключиться» на неделю – и все процессы в организме замедлялись.
К началу февраля 1944 года местные ребята, тоже находившиеся в приюте, поделились своим опытом выживания: «Кто хочет жить, ешьте траву, ешьте заболонь, пейте воду!». (Заболонь – мякоть под корой деревьев, траву ели все, кто мог, а кто не мог, тот помер). Из семидесяти пяти сирот детдома имени Надежды Константиновны дожили до весны всего двадцать, но и оставшихся в живых нельзя было считать таковыми. Валентин Бриль, например, к марту, месяцу освобождения, не мог поднять даже чайную ложку. Он не способен был говорить ещё год. Впрочем, прежде чем заговорить, он научился читать. Чтению учился по роману «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле. Эту книгу сберегла воспитательница детдома. Она и обучала по ней Бриля.
Я представляю себе, как текли слюни у голодных детей, когда они читали об этих великих французских обжорах. Хотя, быть может, насчёт слюней я перегнул: у детей не было сил даже облизнуться! Они были разуты, раздеты, ходили круглый год в трусах и майке, спали на матрасе и матрасом укрывались. К тому же в ту весну в детдоме случилась сибирская язва, и сирот окружили колючей проволокой, «закинув» за ограду врача, но позабыв доставить питание. Но в один из дней в детдом доставили посылки из Америки. Американские, как рассказывали друг другу воспитанники, евреи прислали им бельё, одежду, обувь и питание.
В том же году от матери Бриля пришло письмо из Новосибирской области, в котором она сообщала сыну, что освободилась, но продолжает работать в лагере. Потом она поведала ему, что адрес детдома, где находится её сын, ей дали в местном отделении госбезопасности.
Валентин Бриль узнал и то, что все слушатели университета трудящихся Востока имени Свердлова, где училась его мать и некогда преподавал Иосиф Сталин, были уничтожены по указанию вождя. Хотя однажды Брилю удалось встретить в Казахстане спасшуюся выпускницу университета, казашку, которая окончила его на год раньше его матери. Казашке удалось выжить: она «забилась» в глухой аул, где её никто не искал.
В 1946 году Ципора Бриль забрала (с разрешения обкома партии) своего сына Валентина из детдома и переехала с ним и с подругой Софьей (по всей видимости по совету последней) в Рязань. У Софьи в Рязани жил сын – тот самый, что родился в Палестине. На новом месте Софья устроилась комендантом общежития института (или курсов?) переподготовки учителей, а Ципора – уборщицей этого же заведения. В общежитии им выделили комнатку. Но счастье этих одиноких душ – матери и сына – было недолгим: Ципору уволили с работы, и они с сыном вынуждены были покинуть общежитие.
А в 1948 году по стране Советов прошли новые аресты, и забираемых в народе называли «повторниками», ибо брали уже отсидевших. И Валентин опять остался один. Близких людей у него не было. Вслед за матерью была уволена и её подруга Софья. Она поселилась под Рязанью, где, по слухам, учительствовала.
Валентин Бриль приехал к ней весь в слезах: мать арестовали! Но большевичка с послереволюционным стажем испугалась и прогнала сына своей подруги. Тринадцатилетнему мальчику ничего не оставалось, как вернуться в Рязань, собрать передачу для матери и отправиться в отделение госбезопасности.
Но там передачу не приняли. И тогда с ним случилась истерика: он обозвал следователей фашистами. Его подхватили под белы руки и отвели в детприёмник, а там раздели, бросили в камеру, залитую водой, предусмотрительно открыв форточку. А на улице минус восемь!
Через три дня подростку разрешили одеться, затем отвели в кабинет. В кабинете сидели начальник детприёмника и Софья. Что она собиралась ему сказать, зачем пришла – неизвестно до сего дня. В тот час Валентин Бриль не захотел её даже выслушать: «Предательница!». Он обозвал её и выбежал из кабинета.
После камеры с ледяной водой Валентин Бриль серьёзно заболел. Как только пришёл в себя, его отправили в спецучилище, где обучались дети, у которых не было, как считали власти, родителей.
С высоты сегодняшнего дня Валентин Бриль видит себя, тринадцатилетнего, тихим, спокойным, даже немного, как он говорит, «тронутым» (контузия ещё не прошла) ребёнком. Но кто заступится за тихого, пусть и «тронутого» ребёнка, которому выпал жребий родиться в семье друга Якира и члена Исполкома Коминтерна?!
Из спецучилища Валентина Бриля отправили в детскую колонию. А через полгода из этой колонии – в другую, которая располагалась в бывшем монастыре, обнесённом колючей проволокой: ни пролезть, ни перескочить, ни перелететь. Только обрывки времени, в виде газеты, цеплялись за железные колючки. А в газетах сообщалось о борьбе с космополитизмом. «Колониальное» начальство решило внести в эту борьбу и свою лепту. Слава Богу, еврей Бриль был под рукой. Но что стоит один (на всех!) космополит?! Тогда решили «организовать» группу во главе с «космополитом». Часть группы – главаря и его ближайших соратников, числом шесть – бросили в бетонную камеру. Остальных малолеток-«подельников» – рассовали по разным местам. Шесть месяцев у подростков добивались признаний.
Однажды Валентин задал матери страшный вопрос: как ей удалось остаться в живых? На что Ципора Давыдовна ответила: «Я ничего не подписывала!» Этот совет он и передал своим подельникам: «Если хотите остаться живыми, ничего не подписывайте!» А дело всё раздували и раздували. Пришла пора и отчитываться, но главный, Бриль, не подписывает признание. Тогда Бриля и его сокамерников связали проводом от немецкого полевого телефона. За провод поднимали, били об пол, потом – сапогами, за провод – подвешивали и опять били! Руки и ноги так были перетянуты кабелем, что вскоре стали синими.
«Подпишем всё что угодно! Только развяжите!» Развязали, поднесли бумагу. Но тут Бриль заорал, что все равно им, следователям, никто не поверит, а потом всех расстреляют.
Местный следователь был не очень-то, с точки зрения Вышинского, грамотным юристом. Он не знал, что «признание – царица доказательств». И тогда он поинтересовался у подростка: «Почему это не поверят?!» Валентин показал на свои посиневшие руки: «Они поймут всё!»
Это заявление подростка и стало «царицей доказательств» для следователя. И шестерых ребят с синими, почти окаменевшими руками быстренько сбыли с глаз долой. В детприёмник. Остальным, что сидели в других камерах и подписали признание, дали от двух до шестнадцати лет.
Из детприемника Бриля и сокамерников сослали в село, на работу. В этом селе местные умельцы делали лыжи, бочки, гнули дуги и колеса. В нём Бриля отыскало письмо матери. Ципора к тому времени уже отсидела новый срок и была сослана в Казахстан. Валентин немедленно отправился к директору колхоза и сказал, что едет домой, к маме. Ему купили билет на поезд, который шёл в ту сторону, дали деньги на пересадку и буханку хлеба в дорогу. Две недели он добирался «пятьсот весёлым» (как тогда говорили) к матери. А когда приехал, стал учиться, поступил на работу, затем был призван в армию. Отслужив, решил увезти маму из поселения в пустыне в другое место, где климат помягче.
На мой вопрос: «Как Ципора Давыдовна встретила смерть Сталина?» – Валентин Бриль ответил: «Молча!» В Казахстане было много таких, как она, ссыльных. Некоторые, узнав о смерти тирана, плакали. Они, как объяснил Валентин, не по Сталину убивались, а по своей будущей жизни. Боялись, что будет хуже, если Берия возьмет власть. Ципора Давыдовна участвовала во многих партийных съездах и знала всю верхушку – от этого и критическое отношение.
В 1960 году Ципору Бриль стали одолевать болезни. Сын уговорил мать переехать в Караганду, где он трудился рабочим на шахте: «Снимем квартирку и будем жить!» Но и в Караганде болезни не оставляли её. По всей видимости, аукнулся 1919 год, когда их полк кинули против Врангеля: дали патроны, снаряды, а провизию, как всегда, позабыли. Врангель загнал красноармейцев в пролив, и те отбивались, стоя по грудь в воде.
В 1974 году Ципора Давыдовна Бриль, революционерка, член партии большевиков с дореволюционным стажем, член Исполкома Коминтерна, советская заключённая, инвалид Гражданской войны, скончалась.
Валентин Бриль попросил сына Софьи Эммануиловны произнести надгробную речь. Из этой речи Валентин впервые узнал некоторые детали жизни своей матери: была во Франции, была в Палестине, была в Коминтерне... Вспомнили как положено. Но тут Софья Эммануиловна вдруг решилась поведать сыну умершей факт из биографии своей подруги, который не красил последнюю: «Твоя мама была...»
Ципора всю жизнь умоляла сына простить и забыть о том, что Софья Эммануиловна отказалась протянуть ему руку помощи, когда Ципору арестовали вторично. Но сын отказывался: «Предавший раз предаст во второй и третий...». На похоронах матери Валентин выслушал откровение (а может, и ложь?!) Софьи не сдержался: «Софья Эммануиловна, как вы были сволочью, так и остались!»
Под конец нашей беседы Валентин Бриль рассказал мне об одном весьма любопытном эпизоде. Трактовать его можно по-разному. Судите сами.
В 1960 году, когда Ципора Бриль становилась на учёт в Караганде, ей почему-то предложили поехать в Израиль, обещали даже оформить визу за месяц. Но, как и в начале 30-х, поездка должна была состояться без семьи. Ципора ответила: «Без сына не поеду!» Ей сказали: «Он ещё молодой – может и здесь работать!»
Об этом разговоре Ципора Бриль поведала сыну. На его сожаления о том, почему она отказалась (быть может, и он смог бы вслед за ней уехать?!), Ципора произнесла: «Ты не знаешь тот климат! Ты не знаешь тех…». И никаких, как всегда, объяснений!
Документов, подтверждающих историю жизни матери, у Валентина Бриля не сохранилось. А те, что были, – свидетельство о рождении, фотографии матери – исчезли во время приезда в Израиль. Сохранилась одна, с ноготь величиной, вырванная из паспорта, фотография.
Ян Топоровский
