Я родился после войны в 1947 году. Моё детство прошло в подмосковном посёлке Салтыковка Балашихинского района. Здесь в своё время жили знаменитые деятели культуры России. Пожалуй, самым известным из них является великий русский художник Исаак Левитан. Он поселился здесь из-за запрета на проживание в Москве лиц иудейского вероисповедания, а Салтыковка находилась от неё не так уж далеко. Там ещё со старых времен существовала еврейская община. Сохранилось еврейское кладбище, которое уже давно закрыто для новых захоронений.

 

Судьба занесла сюда несколько писателей. Самым знаменитым из них является Андрей Белый. Нельзя не вспомнить также ещё одну представительницу этой профессии. Уверен в том, что её фамилия, наверняка, для многих жителей нашей страны сейчас ни о чём не говорит. Это Раиса Адамовна Кудашева. Жила она в Салтыковке на улице Московской дом 40. Тем не менее, наверное, нет в нашей стране такого человека от мала до велика, который не знает одну её песенку, написанную ещё в 1903 году. Она по праву считается народной и начинается словами «В лесу родилась ёлочка...».

После Великой отечественной войны здесь постоянно проживали ещё три писателя. Они писали не на русском языке и поэтому не могут конкурировать в части общенародной известности с Андреем Белым и Раисой Кудашевой, но всё равно представляют интерес для более узкого круга людей, для которых не безразлична культура на языке идиш. По этой причине местные краеведы о них, как правило, ничего не рассказывают. Тем не менее их истории весьма необычны и могут быть интересны также и для более широкой аудитории. Судьбы этих писателей раскрывают трагические моменты нашей страны в годы сталинских репрессий и следующего за ними периода времени.

Ещё до войны на окраине посёлка на его границе с соседним населённым пунктом, имеющим официальное название Николо-Архангельское, а в быту называемом просто Никольское, был построен большой бревенчатый дом. В результате нескольких перепродаж и имущественных разделов между родственниками в нём на тот период времени оказалось 6 совладельцев. Одним из них был мой отец, член Союза писателей СССР с 1934 года, писатель на языке идиш Илья Зиновьевич Гордон.

По тем временам практика долевого владения была наиболее распространённой формой строительства частных домов. Если сейчас пройтись по старой части посёлка, то и теперь нередко встречаются дома довоенной постройки, которые поделены между двумя, тремя, а то и большим числом собственников.

Жизнь в Подмосковье в частных домах в то время существенно отличалась от Москвы и посёлков городского типа многими особенностями, связанными с бытовыми условиями. Канализация и водопровод тогда там отсутствовали. В качестве туалета обычно использовалось нехитрое небольшое деревянное строение с выгребной ямой, которое, как правило, располагалось в удаленной части приусадебного участка. Питьевую воду набирали ведрами в общественных колодцах, которые нередко были расположены достаточно далеко от дома. Её переносили в ведрах, а в некоторых случаях и в больших бидонах, устанавливаемых на тележках. Нередко у колодца образовывалась целая очередь желающих набрать воды. Отапливали дома с помощью печек, в которых сжигались заготавливаемые ещё с лета дрова и уголь. Еду готовили в печках, на керосинках или примусах. Только в некоторых дворах можно было увидеть бани деревенского типа. Подавляющее большинство жителей посёлка, у которых их не было, ездили в общественные бани в Москву или Балашиху. У жителей посёлка телефоны отсутствовали, и они были только в общественных учреждениях. Жителям Подмосковья приходилось своими силами и за счёт своих средств чинить протекающие крыши и менять подгнившие части деревянного дома. Однако в отличие от городской жизни практически у всех собственников были свои приусадебные участки, на которых можно было выращивать овощи и фрукты, а также строить подсобные помещения, в которых можно было содержать кур, уток, гусей и различный домашний скот. Все это было весьма похоже на то, что в то время существовало в российских деревнях. Городская цивилизация сюда пришла значительно позднее только через несколько десятков лет.

Первые шесть лет моего детства пришлись на последние годы сталинского режима. Незадолго до моего рождения отец, наконец, после многочисленных попыток добился демобилизации из армии. После окончания боевых действий он продолжал работать в редакции газеты «За победа», которая в последствии преобразовалась в «Советский артиллерист». Отпускали его как офицера запаса очень неохотно. Во вновь преобразованном издании требовались опытные военные журналисты, хорошо знающие специфику армии и, в частности, артиллерии, и найти их было очень нелегко. Что касается отца, то в условиях мирной жизни он стремился как можно быстрее полностью перейти на творческую работу в качестве писателя на своём родном языке идиш.

Выполнение этих планов сначала развивалось успешно. Он подготовил книгу, которая согласно договору, который хранится в его архиве, уже была даже напечатана на языке идиш в издательстве «Дер Эмес». Однако ей оказалось не суждено попасть к читателям. Издательство, как и все другие объекты культуры на языке идиш в одночасье было ликвидировано. Напечатанные тиражи уничтожили, а авторам не заплатили положенные по договорам гонорары. В этих условиях надо было находить способы для выживания. Никакой надежды на профессиональные заработки уже не существовало. Владение собственным загородным домом на участке земли давали в этих условиях определённые преимущества. В детстве отец жил в еврейской колонии, которая занималась земледельческой деятельностью. Крестьянский труд и связанный с ним быт были ему хорошо знакомы ещё с детства. Для собственных нужд в летнее время на нашем участке земли можно было выращивать овощи и фрукты. Премудрость того, как правильно заниматься этим делом, до тонкостей знала моя мама, которая была профессиональным агрономом.

После моего рождения наша семья состояла из 6 человек. Кроме меня это был мой брат, который старше меня на 7 лет, наши родители, дедушка – отец мамы и старшая сестра папы. Наша часть дома состояла из 4 комнат, кухни коридора и террасы. Для обогрева большой площади в доме были две печки. По примеру соседей жилых помещений могло быть и больше, но до войны не успели оборудовать мансарду. Потом денег на неё уже не хватало, и она использовалась только как чердак для хранения редко используемых вещей.

Одна из комнат была по размерам намного больше других. Она имела отдельный выход через коридор, а затем через террасу на улицу. В течении нескольких лет там устанавливались металлические кровати, и она сдавалась в аренду под общежитие. Все связанные с её использованием вопросы регулировались комендантом, через которого строились все отношения с арендодателями и жильцами.

Сначала там жили студенты. Потом их сменили рабочие Завода имени Сталина. Иногда дополнительно сдавалась в аренду ещё одна комната. Помню там некоторое время жила семья, состоящая из мужа, жены и их взрослого сына, по имени Борис. Они приехали из деревни на заработки. Мужчины работали на Заводе имени Сталина. Борис был болен туберкулёзом и основная причина, по которой они приехали в Москву, на самом деле заключалась в том, что здесь они надеялись его подлечить. Повод для беспокойства был серьёзным: родная сестра Бориса в деревне умерла от туберкулёза.

Из квартирантов из Завода имени Сталина особо мне запомнился один молодой парень. Его звали Петя Пахомов. От всех других весьма неприметных работяг его отличала большая любознательность и широкий круг интересов. Он охотно общался с моим отцом, расспрашивая его по многим интересующим его темам, и старался использовать прибывание вблизи Москвы, чтобы приобщиться к её культурной жизни. Петя увлекался фотографией и то, что сейчас я располагаю множеством любительских снимков, обязан именно ему. В их числе у меня хранится также фотография, на которой запечатлен я в возрасте 5 лет вместе с Петей. На её обороте указано время, когда она была сделана: это июнь 1952 года.

Я помню себя примерно с двухлетнего возраста. Это мне удалось установить по эпизодам, связанным с моим дедушкой. Он умер летом 1949 года, когда мне было 2 года и 4 месяца. Точную дату смерти я потом узнал из телеграммы, направленной моей маме из больницы, где он провёл последние дни своей жизни. Мне хорошо запомнилась одна из наших комнат, где мы проводили большую часть времени в дневные часы. Там за дверью, ведущей в коридор, я услышал голос дедушки. Мне очень хотелось к нему попасть, но меня туда не пускали. Причина заключалась в том, что тогда он болел острой формой туберкулёза и родители боялись, что я могу заразиться. Улучшив момент, когда следившие за мной взрослые отвлеклись, я приоткрыл дверь. Я увидел дедушку, сидящего в коридоре у печки и ворошившего кочергой прогорающие там дрова. Он повернулся в мою сторону и сказал слова, которые навсегда запомнились мне: «Ну, что ты рвёшься ко мне, дурачок!». Взрослые, находящиеся со мной в комнате, быстро подскочили и закрыли дверь. Этот эпизод, который длился какие-то мгновенья, запечатлелся в моей памяти на всю жизнь. Дело было в холодное время года, зимой или ранней весной, когда помещения требовалось отапливать и по моим подсчётам тогда мне было примерно два года от роду.

Другое воспоминание, относящееся примерно к тому же времени, связано ещё с эпизодом, когда морозной зимой меня купали в металлической ванночке на кухне. В это время в окошко лапкой поскребся о стекло котёнок. Его, к моей большой радости, пустили в дом и у нас появился ещё один член семьи, который прожил у нас 21 год. Это был неразлучный друг моего детства и юности. Помнится, мама тогда прочитала мне стихотворение Льва Квитко, который к тому времени был уже арестован:

                                         Слыхали вы про кисоньку

                                         Про милую мою?

                                         Не любит мама кисоньку,

                                         А я её люблю.

                                        Она такая чёрная,

                                        А лапки словно снег.

                                        Ну, всех она наряднее

                                        И веселее всех…

Стихи Льва Квитко сопровождали всё моё детство. Он был литературным наставником моего отца, когда тот делал свои первые шаги в литературе, и печальная судьба этого поэта рассматривалась как наше собственное горе. Благодаря маме, я знал наизусть множество стихов этого «врага народа». Когда после его реабилитации в 1956 году впервые за много лет была напечатана его книга «Песни моей души», многое из творчества Льва Квитко было мне уже хорошо знакомо.

Когда после войны родители вернулись домой в Салтыковку, там прямо за стенкой в непосредственной близости от нас уже обосновалась семья нового соседа: капитана госбезопасности Игоря Валентиновича Михасёнка. Незадолго до приезда моих родителей они приехали из Германии после окончания войны. Конечно, им могли предоставить служебную жилплощадь, но Елизавета Матвеевна – жена Игоря Валентиновича, которая заметно главенствовала в семье, пожелала объединиться со своей престарелой и больной матерью по имени Анна Тимофеевна. До этого та жила в какой-то отдалённой деревне вместе с взрослым умственно отсталым сыном Васей – родным братом Елизаветы Матвеевны. С самого начала с семьей Михасёнок у моих родителей установились добрые соседские отношения. Мы полностью не отгораживали свои участки друг от друга. В случае, когда нашим соседям надо было держать путь к железнодорожной станции Салтыковка или к ближайшему магазину, именуемому в населении посёлка «палаткой», им было удобно кратчайшей дорогой проходить через наш участок. В свою очередь для того, чтобы набрать в колодце воды, наиболее близкий путь пролегал для нас через участок Михасёнков.

Как я узнал позже от родителей, соседи приехали в Салтыковку из Германии с маленькой дочкой Таней. Когда ей исполнилось четыре года, у них родилась ещё одна девочка, которую назвали Люда. Через год после этого Таня заболела дифтерией, но из-за халатности врача – тоже жительницы нашего дома Марии Ивановны Рощиной, не получила своевременного лечения, в результате чего умерла. Я был старше Люды примерно на два года. Когда она подросла, то любила приходить к нам, чтобы поиграть со мной. Вездесущий Петя Пахомов, когда в один из таких случаев оказался на улице со своим фотоаппаратом, увидел и запечатлел нас в зимней одежде и эта фотография сейчас хранится у меня.

Со временем, когда начались репрессии еврейских писателей, соседство с офицером госбезопасности стало небезопасным. В ту пору люди с военной форме с фуражкой василькового цвета наводили страх на всех, кому они попадались на глаза. У нас возможность видеть это возникала почти ежедневно. Игорь Валентинович был молчаливым мужчиной очень высокого роста со строгим и даже суровым выражением лица. Ещё более грозный вид ему придавала форменная фуражка василькового цвета. Однако, когда он здоровался с нами, на его лице появлялась приветливая улыбка, которая смягчала суровость его вида и вызывала успокаивающий эффект. Чем занимался на службе Игорь Валентинович долго оставалось неизвестным, но, находясь среди нас, он не производил впечатление изверга, какими мы привыкли видеть чекистов в современных фильмах, относящихся к тому периоду времени.  Иногда его привозили домой на служебной машине, которая останавливалась прямо у нашей калитки. Такая ситуация всегда вызывала беспокойство, которое испытывали многие граждане страны, опасающиеся своего ареста. К счастью, добрые отношения с таким непростым соседом оставались всё время на одинаковом уровне. Это вселяло надежду на то, что угроза хотя бы в ближайшее время может миновать.

И всё-таки тревожного ожидания не удалось избежать, и оно сработало в одночасье реально. Это случилось в начале 1953 года, когда настойчиво циркулировать слухи об ожидаемой депортации евреев. В ту пору нас навесила Елизавета Матвеевна и начала под каким-то предлогом осматривать наши помещения. Стало ясно, что слухи не являются пустым звуком и, возможно, Игорю Валентиновичу из его ведомства известна какая-то более точная информация. После этого родители сразу же приступили к подготовке в дальнюю дорогу. Однако намерениям Елизаветы Матвеевны расширить свою жилплощадь не суждено было осуществиться. Этому помешала неожиданная смерть великого вождя и учителя Иосифа Виссарионович Сталина. Собственно, капитану госбезопасности при большом желании ничего не могло помешать положительно решить этот вопрос и раньше. Достаточно было пожаловаться «куда надо» на неблагонадежных соседей и после следующих за этим репрессивных мер можно было легко освободить для себя их жилплощадь. Такие ситуации возникали в то время весьма часто. Однако Игорь Валентинович на протяжении всего времени нашего соседства не только не прибегал к таким действиям, а даже никак не демонстрировал таких намерений. Ситуация с депортацией сама по себе создавала для их семьи такую перспективу и личного участия Игоря Валентиновича в этом совершенно не было.

Мне исполнилось шесть лет, когда умер Сталин и я хорошо помню это событие. В одной из наших комнат, где днём мы проводили большую часть времени, стоял приёмник проводного радио, называемый репродуктором. Он представлял собой чёрную тарелку, из которой неслись звуки музыки и человеческая речь. Работало это устройство с раннего утра до позднего вечера, что определялось действующими требованиями Гражданской обороны, которые неукоснительно выполнялись. Оно должно было находиться в каждой квартире и в каждом доме. Надо сказать, что программы передач этого радио были весьма разнообразными. В них кроме не очень продолжительных последних известий были включены записи как лёгкой, так и классической музыки. Транслировались даже целые оперы и театральные спектакли. Такие передачи весьма эффективно способствовали приобщению людей к мировой культуре и в какое-то более позднее время я на своём примере это действенно оценил.

Когда в подчеркнуто взволнованных интонациях по радио стали объявляли сначала о болезни, а затем и о смерти Сталина, после этого сразу передавалась только одна полная щемящей скорби траурная музыка. Под влиянием всего этого окружающие нас люди выглядели грустными, встревоженными и потерянными. На фасадах домов появлялись флаги с траурной полосой. Мы тоже вывесили такой флаг.

Вместе с тем чувствовалось, что действующий ранее непрерывный поток событий под влиянием возникшего состояния гнетущей скорби и растерянности приостановился. В этой обстановке нельзя было не заметить, что тревожные ожидания родителей, связанные с предполагаемой нашей депортации, заметно утихли и появилась надежда на перемены к лучшему. Траурные события на время также отвлекли людей в стране от истерии, связанной с делом врачей. Впрочем, совсем вскоре уже было объявлено об их невиновности, и обстановка стала менее напряжённой.

К счастью, раздуваемая до смерти Сталина антисемитская истерия и раньше локально почти не проявлялась по отношению к нам как со стороны наших соседей по дому, так и из близлежащих улиц. Люди уважали моего отца за доброжелательное отношение и простоту общения с ними. Его пример разрушал сложившийся в простом народе стереотип, что все писатели без исключений являются богатыми людьми и ведут весёлую и беззаботную жизнь. Все видели, что мы живём теми же заботами, как они, и, может быть, даже труднее их. Нередко знакомые и малознакомые люди запросто приходили к нам домой, чтобы получить совет по сложным ситуациям в жизни или с целью помочь сформулировать и написать какой-нибудь нужный им документ. В этом отец никогда никому не отказывал. Весьма легко и просто складывались также и мои отношения сначала только с ребятишками из нашего дома, а потом ещё и с детворой из ближайшей улицы. Конечно, случалось так, что мы ссорились и называли друг друга обидными прозвищами, но никогда я не слышал в этих случаях слов, связанных с моей национальностью. Потом, когда я рассказывал об этом своим знакомым, почти все они тому очень удивлялись. Впоследствии то же самое имело место, когда мне исполнилось 7 лет и я пошёл учиться в первый класс Николо-Архангельской начальной школы, географически расположенной совсем близко от нашего дома. Туда приходили ребята из двух соседствующих посёлков, в том числе и с весьма удалённых от школы улиц. Для всех них я был своим мальчишкой, ничем не отличающимся от других детей.

Уже в первом классе мне довелось столкнуться с некоторой ситуацией, которая задела моё самолюбие. У нас в школе решили создать оркестр русских народных инструментов. Для этого был приглашен его руководитель, которого звали Игорь Павлович. На первом этапе в основном учили играть на балалайках, домрах и мандолинах. Из моего класса практически все с большим энтузиазмом записались в этот оркестр. В нашей семье никаких музыкальных инструментов не было и поэтому родители попросили соседа одного из ближних домов, которого, как сейчас помню, звали Афанасий, дать мне на время свою балалайку. Тот легко на это согласился, и я быстро стал осваивать на ней игру. Видя мои успехи, родители решили выделить из нашего более чем скромного бюджета деньги и купили мне мандолину. В то время наше материальное положение стало немного лучше. У папы появилась возможность получать заказы на рецензии из издательств и это позволяло уже тратить деньги на то, что раньше казалось совершенно немыслимым. 

Этот инструмент пришёлся мне по душе. Я сразу же начал его осваивать и достаточно быстро самостоятельно стал подбирать по слуху понравившуюся мне музыку, которую слышал из репродуктора. Сначала это был один из музыкальных моментов Шуберта. Наш руководитель оркестра Игорь Павлович этим был весьма впечатлён. Он отмечал, что я заметно выделяюсь из всех участников музыкального кружка, и говорил моим родителям, что мне надо дальше обязательно учиться музыке. Иногда после этого мне поручали выступать в концертах самодеятельности на разных местных праздниках в Николо-Архангельском клубе, где в обычные дни показывали кинофильмы.

Однажды после занятий в школе я услышал по репродуктору передачу местной балашихинской редакции. В ней рассказывали о нашем оркестре и даже включили в неё сольную игру одного из его участников. Им оказался не я, а другой ничем не выделяющийся своими музыкальными достижениями мальчик Слава Козырев. Он проиграл там очень простую мелодию русской народной песни «Во саду ли в огороде», которую мы тогда долгое время разучивали, а я уже считал для себя это очень скучным. Правда, Слава отличался от других ребят тем, что его мама разучивала с ним русские народные песни и танцы. Это очень нравилось учителям школы. Со Славой мы были добрыми друзьями. Я нередко бывал у него дома и его родители радушно там меня принимали. Однако всё равно, то, что я услышал по радио, показалось мне очень несправедливым.

Я поделился своей обидой с родителями, но они со мной не согласились. Мне было сказано, что, во-первых, передача была не обо мне или о Славе Козыреве, а об оркестре; во-вторых, все музыканты оркестра играли там вместе одну и ту же мелодию и, может быть, что Слава исполняет её лучше меня; в-третьих, Слава учится лучше меня и кроме оркестра дополнительно разучивает ещё со своей мамой песни и танцы, а для того, чтобы меня всегда выделяли из числа всех учеников школы, надо во всём быть самым лучшим из них. Это на всю жизнь стало важным правилом для меня. Я старался везде быть лучшим и иногда у меня это неплохо получалось.

Гораздо более сложная и болезненная ситуация в годы своей учёбы сложилась для моего брата. Он был на семь лет старше меня и учился в Салтыковской средней школе. Это в основном пришлось на более тяжёлые годы до смерти Сталина, когда в стране активно нагнеталась антисемитская риторика. В его классе было немало учеников, которым учёба давалась трудно и из-за неудовлетворительной успеваемости их оставляли учиться в том же классе на второй год. Физически они были крупнее и сильнее своих новых одноклассников и поэтому их называли «переростками».

Большинство переростков были детьми из неблагополучных семей, в которых националистические предрассудки прививались легче всего. Всю свою неудовлетворённость от не сложившейся жизни родителей и от своей неуспеваемости в учебе они срывали на более слабых физически учениках из своего класса. Вопрос о том, кто виноват в их неудачах решался у них однозначно и просто. Чаще всего всё сводилось к тому, что своим объектом для издевательств переростки выбирали моего брата с его характерной еврейской внешностью. Особенно их раздражали ситуации, когда он получал отличные оценки. Учителя видели всё это, но предпочитали не вмешиваться. В результате такой ситуации брат старался как можно реже посещать школу, специально делал небольшие ошибки, чтобы ему не ставили «пятерки». Такое положение дел нанесло ему очень сильную моральную травму, от которой было трудно в дальнейшем избавиться.         

Смерть Сталина не принесла Игорю Валентиновичу и его семье хорошие перспективы. О расширении жилплощади, конечно, пришлось забыть. Через не слишком продолжительное время его служба в органах госбезопасности подошла к концу. Как и многие другие его коллеги, в гражданской жизни он не остался без работы и стал служить в каком-то предприятии то ли в первом отделе, то ли в отделе кадров. Этого тогда было достаточно для спокойной и безбедной жизни. Однако, к чести Игоря Валентиновича, он не удовлетворился этим. Во время службы в органах у него было за плечами неполное среднее образование, кажется всего только 7 классов школы. Уволившись в запас и приступив к новой работе, он пошел учиться в вечернюю школу. Этот поступок долгое время казался трудно объяснимым.

Учёба там давалась ему нелегко. По этой причине Игорь Валентинович нередко обращался к нашей семье за помощью. Мой отец, когда это требовалось, помогал ему осваивать гуманитарные предметы. По физике и математике, которые оказались наиболее сложными для освоения, с ним занимался мой брат, который в то время учился в старших классах средней школы и учителя отмечали его способности по этим дисциплинам. Окончив школу, Игорь Валентинович на этом не остановился. Он поступил в какой-то гуманитарный институт, учёбу в которым успешно завершил. 

Как-то раз во время очередного посещения нашей семьи отец поинтересовался у Игоря Валентиновича, не приходилось ли тому в своё время отвечать на вопросы о нём от своих коллег из органов безопасности. На это был получен утвердительный ответ. Игорь Валентинович пояснил, что в таких случаях он всегда положительно отзывался о своём ближайшем соседе и рассказывал, что это заслуженный фронтовик, имеет высокие боевые награды, его семья материально очень нуждается и даже отмечал, что ему как-то раз довелось видеть, как на обед у них была только картошка «в мундирах» и килька.

Другими сведениями об интересе к отцу со стороны органов безопасности служил также рассказ родного брата мамы, который со своей семьей тоже жил в Салтыковке. После войны он ослеп, работал в артели инвалидов и даже был там секретарем партийной организации.  Однажды ему дали поручение попросить мою маму отпечатать какой-то документ. Это было очень странным ещё и потому, что он никогда никому не рассказывал на работе, что у нас имеется пишущая машинка и что его родная сестра может на ней печатать. Это партийное задание он выполнил. Документ у него забрали и, как он понял, это потребовалось для того, чтобы получить образец шрифта нашей пишущей машинки.

Мне кажется, что соседство с семьей Михасёнка и его доброжелательное отношение к нам безусловно сыграли свою положительную роль в том, что отца не репрессировали в годы сталинского режима. В равной степени этому также, возможно, способствовало и отсутствие на него доносов, которые, как выяснилось позднее, писались где-то совсем рядом.

Значительно позднее, когда истёк срок секретности, стала известна более полная информация о жизни Игоря Валентиновича. Многое из того, что казалось раньше совершенно не понятным, после этого нашло своё объяснение. Во время войны он служил в подразделениях правительственной связи. Там познакомился с Елизаветой Матвеевной, которая тоже там работала и поэтому впоследствии также имела статус участника войны. Они поженились. Вместе с женой он дошёл до Германии. Там у них родилась дочка Таня. После окончания военных действий и последовавшего за этим не очень продолжительного пребывания в Германии Игоря Валентиновича перевели на другую работу в Москву в органы госбезопасности. Однако попал он не в подразделения, связанные с силовыми действиями, а был назначен на службу в комендатуру Курчатовского института.

В то время там уже разворачивались секретные разработки атомной бомбы. Курировать этот проект было поручено Лаврентию Берия, поэтому множество его сотрудников появились в Курчатовском институте и среди них оказался Игорь Валентинович.

На новой работе Игорю Валентиновичу довелось взаимодействовать и тесно общаться с выдающимися советскими учёными и специалистами – лучшими представителями технической интеллигенции страны. У него появилась возможность реально увидеть и оценить, насколько велика и существенна сила ума и знаний и к каким результатам они приводят, если разумно и правильно их использовать. Там он очень сожалел и стеснялся низкого уровня своего образования и связанного с этим низкого интеллекта. Именно тогда он для себя решил, что, как только появится такая возможность, ему следует обязательно пополнить свой багаж знаний, чтобы не выглядеть отсталым человеком в глазах других достойных людей, с которыми ему хотелось на равных общаться. Такая возможность ему предоставилась сразу после окончания службы в органах безопасности и этим он успешно этим воспользовался. Общение с людьми высокого интеллектуального и культурного уровня, к которым он испытывал большое уважение, не могли не повлиять также и на его нравственные качества. Ему посчастливилось принять участие в событиях, которыми можно было гордиться в последующих этапах своей жизни. Это существенно отличало Игоря Валентиновича от других коллег из его ведомства, которые трудились в подразделениях, связанных с репрессиями и у которых совершенно легко могло произойти нравственное перерождение. Всеми этими причинами, как мне кажется, объясняется уважительное и порядочное отношение Игоря Валентинов к моему отцу, которого он по уровню интеллекта и образования мог в определённой степени отождествлять с учёными из Курчатовского института.

Со временем также нам стало известно о том, что в результате аварии, случившейся в Курчатовском институте, Игорь Валентинович получил большую дозу облучения. В силу своих должностных обязанностей он должен был не только срочно эвакуировать людей, находящихся в зоне заражения, но ещё и организовать меры безопасности для сотрудников института, находившихся вблизи источников излучения. Это потребовало от него присутствия в опасной зоне в течении значительно более продолжительного времени, чем кто-либо иной из института. Это в дальнейшем серьезно сказалось на состоянии здоровья капитана госбезопасности Игоря Валентиновича, о котором у меня осталась светлая память.

В те суровые времена вплоть до смерти Сталина денег, которые наша семья получала от аренды помещений, было явно недостаточно, чтобы покрыть все расходы. Требовались средства, необходимые для того, чтобы на зиму закупать дрова и уголь, саженцы плодовых деревьев для сада, семена и посадочный материал, покупать хлеб, соль, сахар, крупы и другие продукты питания и, конечно, лекарства. Я в детстве был весьма болезненным ребёнком и переболел всеми возможными инфекционными детскими болезнями, в том числе корью, дифтерией, свинкой, ветрянкой. Несколько раз мне довелось лежать в детской больнице. Когда мне исполнилось шесть лет, мальчик, который лежал в моей палате на соседней кровати в больнице, научил меня читать. К тому времени буквы я уже знал. Когда родители меня забрали домой, они были этим очень удивлены.

В силу весьма сложного материального положения моя мама, пройдя обучение на краткосрочных курсах по подготовке бухгалтеров, устроилась на работу в Балашихинское отделение Промбанка СССР. В то время население страны обслуживал Сбербанк СССР, а Промбанк СССР работал с крупными стройками и промышленными предприятиями. Её зарплата составила основную часть бюджета семьи, и она стала главным кормильцем семьи.

Большую пользу приносил также приусадебный участок. Там в летнее время выращивались овощи и фрукты. В то время у нас, как и у многих наших соседей холодильника не было и его заменяла яма, вырытая в подвале. В нашем хозяйстве были куры и коза, молоком которой мы пользовались. В нашем семейном архиве я нашёл интересную справку о том, что моему отцу разрешено продать принадлежащую ему козу. Работы по обработке участка, уходу за имеющейся живностью, по заготовке топлива и нужных стройматериалов для ремонта дома   требовали от отца тратить много времени. Моим воспитанием и уходом за мной в отсутствии уходящей на работу мамы занималась сестра папы. Я с большой благодарностью всегда вспоминаю эту одинокую болезненную женщину с неудавшейся личной жизнью. Она до конца своих дней прожила с нашей семьей, разделяя все её трудности.

Время от времени из Союза писателей СССР к нам приходили письма с настойчивым требованием посетить различные собрания, проводимыми этой организацией. Обычно они содержали приписку: «Явка строго обязательна». Для того, чтобы приобрести приличную хотя бы подержанную одежду для посещения этих мероприятий совершенно не хватало средств. Отец ходил в оставшихся от военной службы кителе и шинели. У нас сохранилась одна любительская фотография отца, относящаяся к этому времени. Её сделал в 1952 году Петя Пахомов, о котором я уже рассказывал. Это единственная сохранившаяся фотография отца, относящаяся к тому времени. Для меня мама перешивала одежду моего брата. У нас была ножная швейная машинка Зингер, которая всё время была в работе. Для себя она покупала выкройки и ткани, и сама шила себе платья. Работа в банке требовала выглядеть пристойно, и она по возможности старалась это выполнить.

После проведения многих собраний в Союзе писателей отец часто приезжал домой в подавленном настроении. Одних его знакомых известных писателей нередко жестко критиковали и унижали в самой непристойной форме. Других арестовывали. Сам он тоже жил в ожидании такой участи.

В дни проведения общих собраний отец встречал в Союзе писателей других писателей на языке идиш. Существует расхожее мнение, что почти все они, за исключением только нескольких человек после войны были арестованы. Сейчас по памяти я могу воспроизвести фамилии многих папиных коллег из Москвы, которым удалось избежать такой участи. Это Арон Кушниров, Овсей (Шике) Дриз, Рахиль Баумволь, Зиновий Телесин, Давид Бромберг, Миша Лев, Рива Рубина (мать поэтессы Елены Аксельрод), Ширка Горшман (тёща Иннокентия Смоктуновского), Исаак Борисов (Борухович), Иосиф Рабин, Григорий Добин, Александр Губницкий, Евсей Любомирский, Израиль Серебряный, Яков Слоним, Михаил Шамбадал, Мендл Лифшиц, Арон Вергелис и Илья Гордон. Как видно из этого списка, их немало. Возможно, кого-то ещё я упусти из виду или ничего не знал о них.

Как-то раз в Союзе писателей к Илье Гордону подошёл Константин Симонов. Он сказал, что хорошо понимает, как трудно сейчас ему живётся и предложил помочь деньгами. Отец поблагодарил его за это, но сказал, что денег не возьмёт. Вместо этого он попросил, если только это возможно, помочь получить не выплаченный гонорар по договору издательства «Дэр Эмес». Константин Симонов ответил, что, к сожалению, это не в его силах. 

В те очень трудные годы к нам в Салтыковку неоднократно приезжал поэт Овсей Дриз. Во время войны он служил в пограничных войсках. Овсей Дриз был выпускником художественного училища и имел специальность скульптора. После её окончания он сначала устроился на работу в какую-то скульптурную мастерскую, но долго там не задержался. Вслед за этим стал работать на стройке. Я помню, как он появлялся у нас одетый в рабочий комбинезон. Один раз он приехал вместе со своей женой Лидией Сергеевной Ионовой и с их сыном Димой, моим ровесником. В дальнейшем мы часто встречались в Москве. Это произошло, когда Лидия Сергеевна получила от своей работы квартиру в доме расположенному недалеко от нас около метро Аэропорт на улице Усиевича.

Однажды в те годы нас посетили также супруги Зиновий Телесин и Рахиль Баумволь. Вместе с ними приехал и их сын. Его звали Юлиус, и он готовился стать математиком. Со временем Юлиус Телесин стал известен как один из главных диссидентов страны. Он подвергался жестоким гонениям и после этого был выслан из СССР. Вслед за ним из страны эмигрировали и его родители.

Нередко, особенно в летнее время, к нам в Салтыковку приезжал Яков Аронович Слоним вместе со своей женой Фридой Давидовной. Он сделал немало переводов произведений Ильи Гордона, которые до войны были опубликованы на русском языке. С ним и его семьей родителей связывала большая дружба.

В посёлке Салтыковка кроме моего отца в то время жили ещё два писателя на языке идиш. Они находились в шаговой доступности от нас и, было совершенно естественно, что входили в круг нашего общения. Одним из них был поэт Мендл Лифшиц, приехавший в своё время в Москву из Белоруссии. Он был ровесником моего отца, хотя выглядел гораздо старше его. Биографии Мендла Лифшица и Ильи Гордона имели много общего. Оба осиротели в возрасте 13 лет и воспитывались в детском доме. Затем оба учились в профтехучилищах металлистов и далее на рабфаке. В Союз писателей были приняты в 1934 году.

Первая семья Мендла Нахимовича Лифшица: жена и двое детей были расстреляны наступающими немцами летом 1941 года в местечке Березино. Я не знаю точно, когда случилось его тяжелое заболевание, но всегда помню его человеком с нарушенной речью и ограниченными физическими возможностями. В Салтыковке он поселился, женившись на учительнице физики Салтыковской средней школы Цилье Львовне Ляткер, которая одна воспитывала родившегося до войны сына от первого брака по имени Изя. В этой вновь созданной семье родился сын Володя, или как его называли дома Вэлвэл, мой ровесник. Они жили на Дачной улице недалеко от места работы Цильи Львовны. Здесь и также ещё на соседней с ней улице, называемой Учительской, преимущественно жили преподаватели школ соседних поселков Салтыковка и Никольское.

В те тяжёлые времена, когда была утрачена возможность публиковаться на языке идиш, содержание семьи целиком и полностью легли на плечи Цильи Львовны, хрупкой, маленького роста женщины. Можно хорошо себе представить, как ей тяжело пришлось жить, чтобы обеспечить всем необходимым двух детей, один из которых был дошкольного возраста, да, кроме того, и больного мужа. При этом надо ещё иметь в виду, что жили они в неблагоустроенном загородном доме, поддержание которого в порядке представлялось весьма сложным делом, особенно для женщины. Нередко Цилье Львовне приходила на помощь её родная сестра Инна Львовна, которую нам часто доводилось у них встречать. Мой отец тоже старался им помочь и делал для них всё, что было в его силах и возможностях. 

Мы с отцом довольно часто навещали семью Лифшицев. Папа обычно разговаривал с ним на идише. Как мне рассказывал отец, Мендл Нахимович сочинял стихи, напевая их на какие-то известные ему мелодии. Он не прекращал творчески работать, несмотря на отсутствие перспективы публикации своих стихов. Это являлось вполне объяснимым ввиду того, что Мендл Нахимович в силу своей физической немощи, вызванной болезнью, не мог в полной мере помогать своей супруге в ведении хозяйства в доме и для того, чтобы не страдать от бессилия и не падать духом, занимался привычным своим делом – литературным творчеством. Когда мы были у них, я с трудом понимал, что говорит мне Мендл Нахимович по-русски. В этом случае мне на помощь приходил Володя. Длительное время я поддерживал с ним приятельские отношения даже тогда, когда ушли из жизни наши отцы. Как и его молочный брат, Володя после окончания школы поступил в Энергетический институт. Однако инженерная профессия была ему не по душе. Гены отца оказались сильнее материнских. Он увлекался пушкиноведением и со временем стал экскурсоводом. В 1992 году Володя вместе с женой эмигрировал в США. Сейчас по данным из интернета он продолжает заниматься литературой на русском языке и выпустил в США в русскоязычных издательствах несколько книг, большая часть которых посвящена пушкиноведению.

Другим писателем на языке идиш, живущим в шаговой доступности от нас, был поэт Арон Вергелис. Есть в Салтыковке такая улица Радио. Многие современные местные жители не знают, почему она так названа. Однако старожилы помнят, что если недалеко от Разинского шоссе, связывающего Салтыковку с Балашихой, свернуть на Профсоюзную улицу, а от неё ещё в маленький мало приметный переулок, то можно попасть в квартал, ранее состоящий из старых щитовых дачных домиков, которые в то время именовались «финскими». Сейчас здесь, как и везде в Салтыковке, стоят частные дома, расположенные на собственных земельных участках, но раньше это был посёлок Всесоюзного Радиокомитета СССР. В какой-то его части располагались дачи руководителей этого ведомства и наиболее известных дикторов, но в наибольшем числе домиков находились служебные жилые помещения, в которых постоянно жили многие его работники. Там среди прочих в своё время поселился с семьей еврейский поэт Арон Алтерович Вергелис. В источниках информации сообщаются разные годы, когда он работал во Всесоюзном Радиокомитете в редакции, ответственной за вещание на языке идиш. Её основателем был поэт Перец Маркиш, но затем он был от этой деятельности отстранён и руководство перешло к Арону Вергелису. В одних из версий истории этого подразделения Радиокомитета утверждается, что он появился здесь ещё до окончания войны, другие, что после её завершения.

Здесь же работала молодой диктор вещания на языке идиш по имени Фаина, которую в быту звали просто Фаня. Сейчас я не могу точно воспроизвести по памяти её фамилию, была она, кажется, то ли Малкина, то ли Маклина. Я неоднократно слышал от своих родителей и других людей, что она говорила на очень правильном классическом варианте языка идиш. Писатели, которым довелось выступать в передачах радиовещания на языке идиш, рассказывали о ней как о человеке высочайшей внутренней культуры и деликатности, которая в нормальной обстановке в студии между выходами в эфир преображалась, любила пошутить, вспоминала старые еврейские пословицы и поговорки и тонко чувствовала юмор. 

Со временем Арон Вергелия и Фаня поженились и стали жить вместе в посёлке Всесоюзного Радиокомитета в Салтыковке на улице Радио. В 1949 году эта редакция, как и все другие объекты культуры на языке идиш была ликвидирована. Фаине посчастливилось, что в это время ей предложили работу в каких-то вспомогательных службах Всесоюзного Радиокомитета. За счёт этого семья Вергелис получила какие-то средства к существованию и имела возможность, и как и раньше, пользоваться тем же служебным жилым помещением в Салтыковке.

Как и другие жены писателей на идиш, живших в то время в Салтыковке, начиная с 1949 года, Фаня стала основным кормильцем их семьи. Здесь в финском домике посёлка Радиокомитета, расположенном в правом углу на первой его линии от входа, прошли детские годы их единственной дочери Наташи. Я был старше её примерно на 2 года. Наташа была очень похожа на своего отца, и он часто говорил, что это самое дорогое существо в его жизни. Других своих детей у Арона Вергелиса потом больше не было.

В выходные дни, когда моя мама была дома, Фаня часто приходила к нам в гости. Она была эффектной, общительной, доброжелательной и очень обаятельной женщиной. С мамой они стали лучшими подругами. Мой папа обычно навещал Арона Вергелиса то время, когда их жёны были на работе. Обычно, он брал меня с собой, и я даже теперь хорошо помню дорогу к тому финскому домику. Они разговаривали между собой на идише, а мы с Наташей, которая, как и я, не знала этот язык, затевали тем временем какие-то детские игры.

Арон Вергелис рассказывал папе, что Фаня в своё время училась в театральном техникуме при Московском государственном еврейском театре (ГОСЕТ). Она была любимой ученицей у Михоэлса. У Фани было много поклонников, но Михоэлс сказал ей, что только он (Арон Вергелис) является самым достойным претендентом на её руку и она прислушалась к его словам. Конечно, как обычно, отец пересказал эту историю маме. Когда в очередной раз Фаня пришла к нам в дом, мама поинтересовалась у нее, правда ли всё это? На это Фаня ответила, что если бы такое случилось на самом деле, то её оставили бы после техникума работать в театре. Потом добавила, что Арон, вообще, очень большой фантазёр и что к его словам не стоит относиться серьёзно. В конце концов, заметила она, ей на самом деле крупно повезло по жизни, что она попала в Радиокомитет. Иначе сидела бы сейчас без работы и не было бы где жить и чем кормить семью.

Внешне Арон Вергелис запомнился мне как человек в двух лицах. Одно из них соответствовало улыбающемуся добродушному дяденьки в очках. Таким он был, когда разговаривал с Наташей, был в хорошем настроении или рассказывал что-то приятное о себе. Но в моменты, когда с ним кто-то не соглашался, сразу же мрачнел, на его лице и особенно в надбровной части мускулы становились напряжёнными и выпуклыми. Это сильно его преображало. В такие минуты его глаза как будто наливались кровью, руки сжимались в кулаки, и он становился суровым и страшным.

В быту Арон Вергелис даже с учётом сложившейся сложной ситуации никак не мог расстаться с привычками расточительного человека. Он утверждал, что жить надо сегодняшним днём по полной программе потому, что завтрашний день, для нас, вообще, может и не наступить. Когда у него случались какие-то непредвиденные заработки, он сразу же полностью тратил все полученные деньги. Арон Вергелис покупал дорогую еду, новые наряды и игрушки для Наташи. Он, как я сам это не раз слышал, часто говорил, что ему очень хотелось бы, чтобы Наташа каждый день могла есть куриные котлеты. Упоминание куриных котлет звучало из уст Вергелиса как-то особенно, поэтому оно очень мне запомнилось.

Зная такую особенность своего мужа, Фаня вынуждена была самостоятельно распоряжаться своей зарплатой, рассчитывая, как лучше её использовать до следующей получки. Не раз случалось, что деньги кончались преждевременно и их семье в последующие дни грозило голодное существование. В такие моменты им обычно на помощь приходил мой отец, который делился с ними своими запасами.

Мой отец считал Арона Вергелиса очень способным молодым поэтом, которому в силу сложившихся обстоятельств ещё не удалось в полной мере раскрыть свой талант. Однако, судя по разговорам, которые велись в его доме во время наших посещений, тот был о себе намного более высокого мнения. Все его рассказы обычно сводились к ситуациям, когда многие всеми признанные в стране люди неизменно восхищались талантом и масштабом его личности. Он утверждал, что Борис Пастернак и Анна Ахматова уже были готовы переводить на русский язык целые циклы его стихотворений, но из-за невозможности их публикации отложили это до лучших времён.

      Не обошлось и без упоминаний Михоэлса, которого он часто называл своим близким другом. Из рассказов Арона Вергелиса следовало, что Михоэлс считал Давида Гофштейна и Самуила Галкина посредственными поэтами. Лев Квитко рассматривался им как поэт очень узкого жанра (детской поэзии). Давида Маркиш считался им крупным поэтом, но наиболее масштабными и талантливыми, по его мнению, были Ицик Фефер и он (Арон Вергелис). Михоэлс даже будто бы говорил Арону Вергелису, что перевод Самуилом Галкиным пьесы Вильяма Шекспира «Король Лир», в которой блистал этот артист, получился неудачным, и он считал, что только Арон Вергелис способен передать на идише всю глубину драматургии Шекспира. К большому сожалению Арона Вергелиса, трагическая смерть артиста не позволила претворить в жизнь эти планы.

Повышенную самооценку Арона Вергелиса мой отец объяснял проявлением одной из форм его сильной закомплексованности. Он ошибочно считал в то время это совершенно безвредным.

Конечно, при встречах коллег в то время не могло обойтись без разговоров о прошедшей войне. Арон Вергелис рассказывал о своих подвигах на фронте, за которые даже представлялся к званию Героя Советского Союза, но из-за какой-то неразберихи с документами так и не получил заслуженную награду. Он рассказывал, что во время войны был парашютистом. Моему отцу, который был фронтовиком и хорошо знал военные термины не понаслышке, это показалось очень странным. Слово «парашютист» обычно применяется для спортсмена, который прыгает с парашютом. В военной терминологии для таких случаев используется сочетание слов «воздушный десантник». Отец как бы невзначай задал Арону Вергелису уточняющий вопрос, с каких самолётов ему доводилось прыгать? На это после некоторой запинки последовал ответ, что на Ла-5. Названный Вергелисом самолёт был одномоторным одноместным истребителем, в кабине которого мог находиться лишь только один пилот. Системы катапультирования тогда ещё не применялись. Весь этот рассказ казался сплошной фантазией.

Информация о Вергелисе – «парашютисте» не встречалась больше ни в каких в советских, а затем и в российских официальных печатных источниках. В таких вопросах в то время она тщательно проверялась. Эта информация так и осталась бы в категории устных преданий, если бы она не появилась в монографии американского автора Charles A. Madison “Yiddish Literature. Its Scope and Major Writers” Frederich Ungar Publishing Co. New York, опубликованной в 1968 году. Там на странице 425 сообщается, что во время Второй мировой войны Арон Вергелис был «parachutist” (а не «paratrooper”, что на английском языке означает воздушный десантник). Поскольку книга вышла в 1968ьгоду, происхождение этой информации там нашло своё объяснение только через много лет, после описываемых мною событий.

В 1963 году, уже после того, как в 1961 году Арон Вергелис был назначен главным редактором журнала «Советиш геймланл» на языке идиш, состоялся его пропагандистский десант в США. Там ему вменялось всеми силами бороться со «лживой сионисткой пропагандой об угнетении евреев и уничтожении их культуры на языке идиш в СССР». В рамках этой поездки состоялась его встреча с писателем Чарльзом Мэдисоном.      Воспользовавшись этим, Вергелис рассказал тому о своём героическом военном прошлом, а также о некоторых советских писателях на языке идиш, которым он приписал придуманные им компрометирующие их лживые истории. Чарльз Мэдисон с поразительной готовностью воспользовался этой не проверенной информацией и без каких-либо ссылок на её источник включил в свою монографию. Другие советских писатели на языке идиш в то время были тщательно изолированы от контактов с иностранцами и за границу их не пускали, а передать автору книги всё это мог только один человек – Арон Вергелис.

Как-то раз во время очередной встречи, состоявшейся ещё до смерти Сталина, отец поинтересовался у Арона Вергелиса, можно ли где-нибудь найти литературный заработок подобный тому, что получает он сам? На это последовал ответ, что лично ему (Вергелису) с большим риском для себя помогают его друзья из журнала «Лес и степь». Туда он под псевдонимом посылает свои очерки о природе на русском языке. Позднее, когда отец в очередной раз посетил Ленинскую библиотеку, он тщетно пытался найти в картотеке журнал с таким названием. Именно тогда у него впервые зародилась мысль, что этот журнал не простой, а, наверное, очень засекреченный и его редакция находится где-то на Лубянке.

После смерти Сталина для находящихся на свободе писателей на языке идиш жизнь заметно изменилась. Основное заключалось в том, что уже почти исчезла опасность быть репрессированным. Это поняли также и знакомые русские писатели, которые при случайных встречах перестали сторониться своих еврейских коллег. В издательствах и редакциях журналов уже не боялись заказывать еврейским писателям рецензии на поступающие туда для опубликования произведения. Это создавало реальные возможности для них зарабатывать хотя бы немного привычным литературным трудом.

В конце 1953 года в нашей семье произошло одно важное событие, которое в будущем коренным образом изменило нашу жизнь. Однажды, вернувшись домой из Союза писателей, где состоялось какое-то очередное обязательное мероприятие, он, между прочим, рассказал маме новость, которой сам не придал совершенно никакого значения. Стало известно, что где-то на окраине Москвы того времени рядом с метро Аэропорт собираются строить новый кооперативный писательский дом.

– И ты не записался туда? – разочарованно спросила мама.

Папа объяснил, что для этого требуются большие деньги, которых у нас нет и в ближайшее время не предвидится, что будут. Это маму очень огорчило, но не сказалось на её мечте, наконец, коренным образом поменять нашу жизнь и любой ценой попасть в этот дом. После долгих и мучительных обсуждений у родителей созрел некий план, суть которого заключалась в том, что можно продать часть нашей доли дома, чтобы внести хотя бы только вступительный пай. А затем по мере необходимости можно будет продать оставшуюся часть дома. Уже тогда было понятно, что даже это не сможет покрыть все необходимые расходы и здесь можно только надеяться на наступление лучших времён. Конечно, это была очень большая авантюра особенно на фоне того, что происходило ещё недавно до начала марта того же года, но большое желание выбраться из беспросветной бедноты и выйти на новую дорогу жизни в конце концов победило существующие риски и этот свой план твёрдо решили претворять в жизнь.

Уступая требованиям мамы, отец на следующий день поехал и записался на вступление в кооператив. Далее у родителей по ходу развития событий возник спор, какую квартиру следует приобрести. Папа, как реалист, предлагал купить только небольшую двухкомнатную квартиру. Мама же резонно считала, что при любых обстоятельствах нам нужна хотя бы небольшая, но только трёхкомнатная. Мнение мамы в этом вопросе стало опять победило. Трёхкомнатная квартира на втором этаже, где я сейчас проживаю в Москве, оказалась последней из оставшегося на тот момент выбора.

В ходе реализации плана приобретения кооперативной квартиры часть нашей доли в доме в Салтыковке была продана. Один только рассказ о том, как это произошло, хотя мог стать очень интересным и познавательным, но занял бы очень много места в этом моём повествовании. По этой причине сейчас я его опускаю. Покупателем оказался полковник в отставке Слабко Антон Федосеевич. До этого он находился в Венгрии, где служил военным атташе. Послом в Будапеште в то время был ставший впоследствии всем известным Юрий Владимирович Андропов. Мы прожили рядом с семьёй Слабко ещё почти целых четыре года и неизменно были с ними в нормальных соседских отношениях.

Принадлежащая Антону Федосеевичу часть дома теперь уже стала соседствовать с нами и с семьей Михасёнков, поэтому мы перестали жить с ними через стенку. Однако добрые отношения с ними у нас сохранились ещё на многие годы.

В то же время у Арона Вергелиса тоже произошло некоторое судьбоносное событие. Он при встрече рассказал отцу, что познакомился с писателем Борисом Полевым, автором популярной «Повести о настоящем человеке», и подружился с ним. В то время тот уже был очень хорошо известен читателям и его книги стали очень популярными и издавались миллионными тиражами. Арон Вергелис говорил, что они сразу же прониклись симпатией друг к другу. Со временем Борис Полевой, обещал, используя своё влияние, помочь Арону Вергелису найти какую-нибудь дополнительную подработку в аппарате Союза писателей СССР. Такое не казалось чем-то особенно необычным. Аппарат Союза советских писателей (ССП) был весьма громоздким и в нём требовалось выполнять много специфической вспомогательной работы. В этой части можно привести один наглядный пример. С 1950 года в ССП почти 20 лет подряд непрерывно работал один из писателей на языке идиш – Исаак Борухович, зять поэта Самуила Галкина. Он занимал должность секретаря секции прозы. Справедливости ради надо отметить, что в критический для литературы идиш момент времени он начал писать очень интересные очерки о спортсменах-тяжелоатлетах на русском языке под псевдонимом Исаак Борисов. Это позволило ему вовремя изменить свой статус и также, и как Эммануилу Казакевичу, формально выпасть из категории писателей на языке идиш.

То обстоятельство, что отношения Бориса Полевого и Арона Вергелиса на самом деле носили не только товарищеский, но и серьёзный деловой характер, выяснилось значительно позднее, много лет спустя. Всё заключалось в том, что Борис Полевой в Союзе писателей СССР был председателем иностранной комиссии. Одновременно с этим он состоял ещё в нескольких авторитетных международных организациях. По роду своей деятельности ему приходилось много общаться с иностранными делегациями и, конечно, существенно больше многих других своих коллег по литературе ездить за границу. Тогда писатели на языке идиш, полностью изолированные от внешнего мира, из-за наличия так называемого «железного занавеса» не знали, что даже со стороны только лишь одной «прогрессивной мировой общественности», как её именовали в советских газетах, возникает много неудобных вопросов относительно литературы и культуры на языке идиш и пропавших с поля зрения их наиболее известных представителей. Точно так же из-за наличия того же «железного занавеса» с противоположной стороны практически не поступали за границу никакие сведения ни об арестах, ни о казнях в СССР. В этом проявилось большое своеобразие литературы и культуры на языке идиш, для которых все судебные процессы их представителей велись в строго секретном режиме и в газетах ничего не освещались.

Для того, чтобы обеспечить всё это на практике, советская сторона прибегала к самым изощрённым методам. Так, например, сейчас хорошо известно, что приехавший в Москву известный американский певец и общественный деятель Поль Робсон попросил устроить ему встречу с тогда уже арестованным Ициком Фефером. Ему ответили, что писатель нездоров и постоянно находится на даче. Заподозрив неладное, Поль Робсон категорически заявил, что отменит свой концерт в зале Чайковского, если ему не организуют встречу с Фефером. Тогда того подкормили, отмыли, одели, загримировали и привезли в номер гостиницы «Москва», который занимал Поль Робсон. После этой встречи, которая проводилась под бдительным наблюдением чекистов, Фефера вернули в тюрьму.

Информацию о казнённых писателях – членах Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) сохраняли в тайне много лет даже после смерти Сталина. Сначала за границей категорически отрицали сам факт их ареста. Когда Борис Полевой получил такое рода указание ему, как мне представляется, потребовался консультант из числа еврейских писателей на языке идиш.  Для решения этой задачи был выбран Арон Вергелис. Можно также предположить, что Бориса Полевого познакомили с Ароном Вергелисом их общие друзья из редакции журнала «Лес и степь», о которой говорилось раньше.

Встречаясь и иностранными делегациями в Москве, а также во время поездок за границу, Борис Полевой неизменно отвечал, что все писатели на языке идиш, о которых его спрашивали, живы, здоровы и успешно занимаются творческой работой. Наиболее показательной явилась ситуация, возникшая во время поездки Бориса Полевого в июне 1955 года в США. Когда известный американский писатель-коммунист, лауреат Сталинской премии мира Говард Фаст спросил его, почему нет никакой информации о Льве Квитко, Борис Полевой глядя ему в глаза сказал, что он живёт с ним в одном подъезде и совсем недавно встречал его там. Через два года после этого Говард Фаст вышел из коммунистической партии.

Как стало известно много лет спустя, Арон Вергелис тоже свидетельствовал о том, что он, как близкий друг Льва Квитко посещал его на даче (в годы, когда на самом деле он был репрессирован или уже расстрелян), где тот постоянно находится с семьей и занимается творческой работой. Об этом моему отцу впервые рассказала друг нашей семьи вдова писателя Берта Самойловна Квитко, которая жила в одном из соседних с нами домов и часто навещала нас. Подобные лживые утверждения имели также место и в отношении других казнённых еврейских писателей. О такого рода деятельности Бориса Полевого и Арона Вергелиса в настоящее время существует много публикаций, в том числе это нашло отражение и в нынешней версии статьи под названием «Дело еврейского антифашистского комитета» в Википедии.

Как рассказывал моему отцу Арон Вергелис, обещанная Борисом Полевым подработка в аппарате Союза писателей СССР время от времени имела место, однако информацию о том, в чём, собственно, состояло её содержание, не раскрывалось. Его материальное положение заметно улучшилось, правда ещё не настолько, чтобы можно было осуществить свою давнюю мечту – кормить дочку Наташу каждый день куриными котлетами. Зато произошло одно событие, которого он долго ждал. В 1955 году после многих лет кандидатского стажа его, наконец, приняли в члены КПСС. Этим, наверное, ему дали понять из определённых инстанций, в которых он непрерывно был в поле зрения, что в целом им довольны и он может рассчитывать на получение дальнейших ответственных поручений. 

В 1956 году произошли очень большие и важные события. Из мест заключения стали возвращаться репрессированные писатели, а из мест ссылки родственники казнённых писателей. Им начали выдавать документы о реабилитации, хотя публично не освещалось, на основании каких решений директивных органов это делалось. Родственников погибших в заключении писателей известили об их смерти и стали выдавать справки о том, что они умерли от каких-то определённых болезней, например, от сердечной недостаточности. Обман мировой общественности о том, что все арестованные писатели живы, здоровы и находятся на свободе, наконец, прекратился. Это в большой мере подорвало репутацию Бориса Полевого и Арона Вергелиса. Хорошо известно, что впоследствии при их совместной поездке в США в 1963 году им устраивали обструкцию. Информация о расстрелах ещё долгое время в официальных источниках замалчивалась вплоть до конца 1988 года. Однако от родственников, казненных ещё за несколько лет до этого, стали поступать известия о печальной дате 12 августа 1952 года, когда лучшие еврейские писатели были расстреляны.

В своих обращениях в Союз писателей СССР писатели на языке идиш стали ставить вопрос о возобновлении печатных органов на родном языке. Писали также коллективные письма в ЦК КПСС с просьбой возобновить работу еврейских школ и объектов культуры. Из всех этих инстанций никаких письменных ответов не поступало. При устных обращениях к руководителям Союза писателей им сообщали, что реально у них есть возможность писать на родном языке и публиковаться в переводах на русский язык, а также говорили о том, что разве этого мало после того, что было совсем только недавно? Ещё добавляли, что прилично будут зарабатывать не только сами писатели, но также и их переводчики. Издательства и редакции журналов, действительно, стали уже рассматривать заявки на опубликование произведений в переводе на русский язык. Первый, кто таким образом опубликовался, был Арон Вергелис.

Многие реабилитированные писатели в своих рассказах о годах, проведённых в заключении, рассказывали, что в основе из судебных решений при вынесении им приговора фигурировали показания Арона Вергелиса. Все избегали с ним общаться. Среди еврейских писателей на языке идиш для него даже придумали прозвище: «геллер хунд», что в переводе на русский язык означает «рыжая собака». Рассказанные истории о доносах не могли не отразиться и на отношении к нему со стороны моего отца. Мы перестали приходить к Арону Вергелису в его финский домик в посёлке Радиокомитета. До ссоры дело ещё не доходило, но их встречи в основном носили случайный характер, как у это обычно бывает у коллег по работе, а также у людей, которые проживают недалеко друг от друга в одном поселке.

К нам в Салтыковку нередко стали приезжать реабилитированные еврейские писатели. В основном это были люди из других городов. Посещал и подолгу жил у нас Натан Забара из Киева. Несколько раз заезжал Нотэ Лурье из Одессы со своей женой Хавой. Их сын в детстве и юности был лучшим другом Михаила Жванецкого, а Нотэ Лурье оказался одним из первых, кто оценил талант друга их сына. Приезжал из Москвы поэт Иосиф Керлер со своей женой Аней. Тогда ещё у них не родился сын Берэлэ, который со временем стал профессором Оксфорда по специальности литература на языке идиш. Он оказался единственным из детей еврейских писателей, для которого ещё с детства этот язык стал родным. Неоднократно к нам приезжал также наш однофамилец прозаик Самуил Гордон со своей женой по имени Женя.

В Москве отец неоднократно встречался с выдающимся поэтом на языке идиш Самуилом Галкиным, который страдал тяжёлым заболеваниями сердца и чудом выжил в сталинских лагерях, находясь большей частью в тюремных больницах, и, может быть, только за счёт этого избежавший расстрела. В его судебном деле тоже присутствовали обвинительные показания Вергелиса.

Самуил Галкин рассказал, как его арестовали. После больницы для реабилитации здоровья он поехал в Дом творчества писателей в Малеевке под Москвой. Во время его пребывания там приехала одна писательница и привезла новость о том, что арестован Лев Квитко. Её просили, чтобы она избегала встреч с Галкиным, у которого больное сердце и он от этой новости может сильно разволноваться. Такая встреча всё же состоялась. Между ними произошёл следующий диалог:

– Кто?

– Квитко.

– Значит, я буду следующим.

– Почему Вы?

– А почему Квитко?

На следующий день Самуил Галкин, действительно, был арестован прямо в Малеевке.

Когда мы уже жили в Москве, Самуил Галкин много раз приезжал в нашу квартиру. Мне посчастливилось видеть там немало выдающихся людей. Самуил Галкин был одним из них. Мне очень нравились этот очень благородный и мудрый человек и, конечно, его стихи. Особенно люблю его стихотворение «Зеркало» в переводе поэта Александра Безыменского. Оно является изложением известной хасидской притчи и звучит так:

                                   Прозрачное стекло блестит в твоей руке,

                                   Ты видишь сквозь него и землю и людей.

                                   Весь мир перед тобой отчётлив и открыт:

                                  Кто радостен и зол, кто весел, кто скорбит.

                                   Но, если у стекла любую из сторон

                                   Покроешь лишь слегка грошовым серебром,

                                   То исчезает с глаз всё то, что в мир влекло

                                   И зеркалом простым становится стекло.

                                   Пусть зеркало чисто, пусть гладь его ясна

                                   И нет нигде на нём малейшего пятна,

                                   Но радуясь и злясь, ликуя и скорбя,

                                   Ты можешь видеть в нём лишь самого себя.

Жена Арона Вергелиса Фаня очень переживала ситуацию с подмоченной репутацией своего мужа. Она неоднократно говорила об этом моей маме, когда они встречались. Та утешала её и говорила, что реабилитированные писатели всегда вспоминают о ней добрым словом и не меняют хорошего мнения о ней. Материальное положение их семьи в то время существенно улучшилось. Фаня перестала быть единственной кормилицей семьи. Это, казалось, должно было укрепить их брачные узы. Однако на самом деле всё происходило иначе. Фаня всё чаще стала жаловаться моей маме, что Арон ревнует её и даже поднимает на неё руку. Не знаю точно, когда это случилось, но со временем их брак распался и они развелись.

О доносах Арона Вергелиса устно мне довелось слышать очень много, но какие-то документальные подтверждения этого ещё очень долго не появлялись. Переломным моментом стала публикация журнала «Наш современник» №1, 1999 года на страницах 208 – 211. На неё стали много ссылаться, приводя целые фрагменты из опубликованного письма в партбюро Союза писателей СССР от 16 декабря 1949 года, которому приписали название

«О порочных особенностях еврейской литературы». Поскольку журнал «Наш современник» являлся весьма одиозным и имел явно выраженную антисемитскую направленность, я посчитал для себя важным проверить, в каком контексте приведено это письмо. При внимательном изучении публикации в указанном номере выяснилось, что оно приведено без каких-либо комментариев в рубрике «Из архива писателя К.М. Симонова» вместе с некоторыми другими взятыми из него материалами. Здесь сразу же возникли вопросы: «Зачем Константин Михайлович забрал себе в архив это письмо?» и «Что он с ним собирался делать?». К сожалению, сейчас на них невозможно получить ответ, а этого очень бы хотелось.

Письмо не имеет названия. На нём стоит только адрес обращения: «В партбюро ССП». Как следует из текста письма, поводом для его появления стало поручение кандидату в члены КПСС А. Вергелису дать характеристику писателю Матвею Штурману. Я хорошо помню этого человека. Он неоднократно приходил к нам домой. Матвей Штурман как писатель очень низко котировался среди своих коллег. За ним устойчиво закрепилось прозвище «графоман». Это был внешне малоприятный человек с почти не исчезающей с его лица приторно сладкой улыбкой.

Однако Арон Вергелис расценил свою задачу гораздо шире, чем от него этого требовалось. Он её решил в виде политического доноса не только на несчастного Матвея Штурмана, но и на многих других намного более известных его коллег. В стиле его написания обнаруживается рука большого мастера этого жанра литературы. Фигурантами письма стали также Иосиф Альбирт, Иехескель Добрушин, Самуил Персов, Гирш Ошерович, Ицхак Нусинов, Исаак Кипнис, Дер Нистер, Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Ицик Фефер, Давид Гофштейн. Всем им были даны резкие политические обвинения. Их всех арестовали. 

Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Ицик Фефер, Давид Гофштейн и Самуил Персов (осуждён в рамках «дела ЗИСа») были расстреляны. Дер Нистер и Иехескель Добрушин умерли в лагере для заключённых около Инты от болезней, Ицхак Нусинов (отец знаменитого драматурга и киносценариста Ильи Нусинова) погиб в Лефортовской тюрьме во время следствия. После смерти Сталина остались в живых и вышли на свободу только Матвей Штурман, Иосиф Альбирт, Исаак Кипнис и Гирш Ошерович. Исследователю творчества Дер Нистера профессору Бар-Иланского университета в Израиле Дов-Бер Котлерману удалось идентифицировать его могилу, и он установил на ней скромный памятник.

Если более детально рассматривать текст письма по существу его содержания, то обвинения в адрес отдельных лиц ещё не являлось основной его задачей. Они приводились в основном как наглядные примеры для того, чтобы выявить и доказать враждебную направленность всей литературы на языке идиш в целом к существующим в стране принципам и её идеалам. Вообще, в этом особой потребности не было хотя бы потому, что её свёртывание уже произошло ещё в ноябре 1948 года. С одной стороны, письмо подтверждало необходимость и   правомерность её уничтожения. С другой стороны, оно служило общим обвинением всем другим коллегам автора, которые к тому моменту времени ещё не были репрессированы.

Если смотреть на эту ситуацию глазами примитивных антисемитов, входивших в число постоянных читателей журнала «Наш современник», то они вряд ли испытывали сострадание к невинным жертвам репрессий. Скорее, наоборот, были полностью удовлетворены их участью. В этом смысле Арон Вергелис представлялся для них не предателем интересов своих коллег, а, наоборот, героем, достойным уважения. Подобные чувства в своё время они испытывали также и в отношении к Лидии Тимашук, разоблачившей «врачей-вредителей». Для другой более интеллектуальной части антисемитов, постоянных читателей журнала «Наш современник», автор письма служил ещё одним доказательством того, что предательство ещё с библейских времён является национальной чертой евреев, что в русской литературе тоже были евреи, подобные Арону Вергелису и, что среди чекистов-извергов также было немало евреев. На мой взгляд, именно в этом кроется тот парадоксальный факт, что письмо было опубликовано не в каком-нибудь издании демократической печати того времени, а в одиозном журнале «Наш современник».

Судя по дате 16 декабря 1949 года, указанной в опубликованном в журнале письме, оно скорее всего создавалось в короткие дни и длинные зимние вечера в финском домике посёлка Радиокомитета в Салтыковке. Происходило всё это совсем недалеко от нашего дома.

30 августа 1922 году в интернет-ресурсах «Еврейская жизнь» появилась публикация Яна Шередеко под названием «Почему Арон Вергелис не был расстрелян в 1952 году?». Она целиком и полностью построена на личных рассказах Арона Вергелиса. На основании известных реальных фактов, можно по отдельным пунктам определить, что все эти рассказы являются полётом фантазии их автора, содержанию которой мог бы позавидовать даже сам незабвенный Иван Александрович Хлестаков.

Мне хотелось бы здесь отдельно остановиться только на одном из приведённых там сюжетов, связанном с военным прошлом Арона Вергелиса. Там рассказывается о нём уже как о стрелке-радисте, который летал на бомбардировщике ТБ-7 и даже приводится некий драматический сюжет, относящийся к одному из таких полётов. Конечно, можно только подивиться скромности Арона Алтеровича, который никогда никому раньше не раскрывал такую важную и интересную информацию, даже американцу Чарльзу Мэдисону, а приберег её специально только для Яна Шередеко. Рассматривая военное прошлое Арона Вергелиса в более широкой перспективе, можно было бы объединить воедино все сведения из различных опубликованных о нём источников. Это, во-первых, Википедия, где он представлен как младший командир в стрелковых частях Западного направления, командир взвода на 2-ом Украинском фронте, командир роты на 2-ом Белорусском фронте; во-вторых, книга Чарльза Мэдисона, где о нём рассказывается как о парашютисте; и, наконец, это публикация Яна Шередеко, где А. Вергелис уже являлся стрелком-радистом. Возможно, ни у кого из всех писателей мира никогда не было такого масштабного и очень разнообразного военного прошлого. Из всего его богатого содержания вполне мог бы получиться увлекательный приключенческий роман. Не понятно только, почему он не был написан?

1957 год для был насыщен многими событиями. Весной этого года произошла ссора моего отца с Ароном Вергелисом, которая окончательно положила конец их отношениям. Это случилось около железнодорожной станции Салтыковка, где они случайно встретились. Напустив на себя, как это бывало в подобных случаях, особую важность, Арон Вергелис заявил, что его недавно вызывали в ЦК КПСС, где сообщили о решении открыть новый журнал на языке идиш (на самом деле журнал был открыт только в 1961 году под давлением мировой общественности).

– Как ты думаешь, кого следует назначить туда главным редактором?», – спросил он.

В устах Вергелиса это звучало как риторический вопрос, на которых ожидался вполне определённый ответ. Мой отец отреагировал на него иначе:

– Мне кажется, что главным редактором должен быть самый именитый из нас. Это Самуил Галкин. А ты будешь у него заместителем.

– Я?!! У Галкина?!! Заместителем?!! Да, как ты смеешь мне такое говорить?! Если будешь мне мешать, я уничтожу тебя в три счёта! – сильно возмутился Вергелис.

После этого они больше не общались.

Летом 1957 года произошло одно из самых памятных для меня событий того времени. В Москве состоялся Международный фестиваль молодёжи и студентов. Впервые за много лет советской власти появилась возможность открыто общаться с иностранцами. В Союзе писателей папа взял билеты на разные мероприятия, и мы приезжали каждый день в Москву, чтобы ходить на концерты, спектакли или просто гулять по праздничному городу. Мне купили блокнот, в котором я собирал автографы участников фестиваля. Моя куртка была увешана значками. Иностранцы видели это и сами подходили ко мне-десятилетнему подростку для того, чтобы подарить ещё один значок.

Однако одному человеку всё же не посчастливилось поучаствовать в том празднике. Это был Арон Вергелис. За несколько дней до открытия фестиваля он приехал из Салтыковки в Москву. Там произошло очень загадочное происшествие криминального характера. На улице к нему подошли несколько атлетически сложенных крепких мужчин и попросили закурить. Всё дальше пошло по известному сценарию, в результате которого он оказался в больнице. Хулиганов, конечно же, не нашли. В больнице он пролежал весь срок фестиваля. Только тогда, как он завершился, Арона Вергелиса отпустили домой в Салтыковку.

В ноябре 1957 года состоялось очень знаменательное событие в жизни нашей семьи. Мы, наконец, переехали жить в Москву в нашу квартиру в писательский дом около метро Аэропорт. Этот момент мы ждали целых четыре года, пока строился дом. За это время произошло много драматических событий, связанных с необходимостью внести деньги   для погашения пая, в ходе которых решался вопрос, удастся или не удастся преодолеть эти проблемы? К счастью, почти все эти этапы завершились успешно. Если описать всё это во всех подробностях, то будет материал для целой книги с очень увлекательным сюжетом.

После переезда в Москву в Салтыковку всё равно приходилось ездить, чтобы уладить разные дела. Во время одной из таких поездок на железнодорожной станции мама встретила Арона Вергелиса.

– Передайте этому негодяю, – сказал он, – что, если он будет мешать мне, я уничтожу его не в три счёта, а одним только ударом.

Наверное, он очень пожалел тогда, что в своё время не написал на моего отца донос и не уничтожил его, как других, одним только ударом. Однако наступили другие времена, когда с этим стало не так уж элементарно. Несмотря на все свои усилия и большой опыт в такого рода делах, Арону Вергелису не удавалось в дальнейшем уничтожить Илью Гордона ни в три счета, ни одним только ударом. Впрочем, это уже совсем другая история, о которой я надеюсь ещё рассказать отдельно.

Геннадий Гордон

Дом в Салтыковке, в котором жила семья Гордон. Геннадий Гордон с братом. Илья Гордон.