Арон Зинштейн. Фото Аркадия Шульмана.Прошло лет пять или шесть лет с того времени, как художник Лия Шульман привела меня в его мастерскую в старый питерский дом. Познакомились, и Арон стал показывать свои работы: графику, живопись. Потом сели за стол, пили белое вино и продолжили разговор. Арон интересный рассказчик. Я пишу это не для красоты, он действительно умеет рисовать словами. Дано это далеко не каждому.
Почитайте наш разговор, выложенный на бумагу почти без авторских купюр.

– Это только кажется, что художником человек становится в тот день, когда начинает рисовать, – сказал Арон. – На самом деле он продолжение того, что было до него.

Естественно, после этого пошли вопросы о маме и папе, дедушках и бабушках.

– Моя мама родилась в Житомире, Циля Юдковна Резник, папа – Иосиф Аронович Зинштейн, родился в городе Бельцы. Помните песню «Майн штетеле Бельц». Это Молдова. Встретились они на Урале. Когда началась война, им было 16-17 лет.

Эвакуировался Харьковский тракторный завод.  По рассказам мамы, она вскочила на платформу в Житомире.  Уходила последним эшелоном под обстрелом, бомбежками. Ей повезло, осталась жива. Платформа была груженой техникой и тракторами. Охраняли солдаты. Но маме разрешили ехать на этой платформе. Так она оказались на Урале в городе Нижний Тагил.

Дед со стороны мамы был раввином в Житомирской синагоге. Его фамилия Резник. Фотографию деда я видел у бабушки. Он там и погиб в Житомире. Сказал, что не может уходить из города. Бабушка оставалась с ним, но её спасли. Не знаю, как это было. Бабушка никогда не рассказывала.

Дедушка со стороны отца тоже был расстрелян. Он работал хирургом в госпитале в Бельцах – Арон Иосифович, я ношу его имя. Бабушка тоже оставалась в годы войны в Бельцах, но пережила это время. Её звали Поля. Я её застал. Бабушек помню, дедушек – не знал.

Я родился в Нижнем Тагиле, после войны в 1947 году. Налаживался какой-то быт, жили сначала в землянках, потом в бараках. Бараки я ещё помню. Работали родители на «Уралвагонзаводе» – танковый завод наполовину. Я прожил там до 21 года. Потом уехал в Ленинград.

Почему я говорю часто о Житомире? Это моя летняя резиденция. Там жили бабушка и тётя Клара, там же где и до войны, каждое лето, когда заканчивалась учёба, мы приезжали в Житомир. Наша улица была настоящим еврейским местом, где разговаривали на идиш. Наверное, до середины 70-х годов так было. В 1978 году я был там в последний раз.

В Нижнем Тагиле в послевоенные годы было скопление разных людей.  Много евреев из эвакуированных, немцы из высланных, поляки из тех, кто в 39 году перешёл границу и так спасся, были из сталинских лагерей, освобожденные, но не имевшие права жить в столичных городах. Было много интересных людей. Друзья папы говорили на идиш и это их объединяло.  Дома мои родители между собой тоже говорили на идиш и это меня смущало. Кругом – русские. Быть евреем – мне казалось унизительным состоянием.

В Житомире жило много евреев, но антисемитизм там был круче, чем на Урале. В Нижнем Тагиле все же люди попроще. А на Украине антисемитизм был жестким.

Отец все годы проработал на заводе кузнецом. Когда я к нему приходил, помню, удар молота, и ты подскакивал на полметра вверх. Он работал в горячем цеху. Ушёл на пенсию. Но жизнь на заводе для него была очень важна. Он вернулся, взяли его. На заводе его звали Яша, а меня – Алик.  Отец умер в 1989 году на Урале. Мама уехала в 1993 году в Израиль. Моя сестра туда уехала из Нижнего Тагила, два племянника и мама.

– Эти воспоминания как-то отразилось в Ваших работах?

– У меня есть серия гравюр «Семейный альбом». Техника «сухая игла». На металле, с последующей печатью. Эту серию я начал, когда ещё разговоров об отъезде не было. Это 1983 – 85 годы. Я работал, потому что мне это интересно. Попробовал поступить в Союз художников с этим альбомом. Меня не приняли. Сказали: «Что ты Зинштейн грустно так рисуешь?»

А я получал удовольствие от того, что делал.  

Серия связана с семьёй, тётей Кларой, моими родственниками, воспоминаниями детства. Это моя жизнь.

…Жена Таня, её бабушка, которая родилась в Витебске и была знакома с Шагалом. Он сказал ей однажды: «Софочка, не хотите, чтобы я вас нарисовал?» «Я спрошу у мамы с папой». Софа пошла к маме и сказала: «Художник хочет меня нарисовать». Родители приказали: «Ни в коем случае этого делать нельзя». Она не стала позировать. Я ей говорю: «Софья Абрамовна, вы совершили ошибку. Если бы вы позировали Марку Шагалу, вы бы вошли в мировое искусство. Вас бы знал весь мир».

У отца Софы Абрамовны была фамилия Аронсон. Богатый человек, купец 1-й гильдии. Это позволило ему приехать в Петербург. Он владел двумя этажами в доме на Владимирской. Во время революции поддержал большевиков. Они взяли власть и все национализировали. Он потерял своё состояние. Случился инфаркт и Аронсон умер.

Софья Абрамовна прожила 99 лет и умерла в Израиле.

– Работали с фотографиями или живая натура?

– Всё было и живая натура, и фотографии, и воспоминания. Серия 25 листов. Она выставлялась много раз. Недавно в  Самаре была выставка. Почти весь цикл купили. В Русском музее 10 листов.

В начале 90-х Арон Зинштейн прекратил заниматься графикой. Почему? Пришло другое время, другое настроение, другая мода, другая, извините, конъюнктура художественного рынка?

– Многое изменилось, – сказал Арон. – От этого зависит очень многое в творчестве. Но главное, наверное, изменился я. Хотя от своих тем я никуда не ушёл. У меня и в живописных работах прослеживается семейная тема, тема воспоминаний. Может быть, больше на ассоциативном уровне. Когда я пишу картины, я ничего не выдумываю, всё с чем-то связано. Я где-то это видел.

После Нижнего Тагила у Арона был Питер. Я в 1972 году он поступил в Мухинское училище.

– Комплекс, что я из провинции, конечно, меня сбивал, я два месяца ходил на курсы. До этого окончил в Нижнем Тагиле художественное училище – пять лет учился. А вообще начал заниматься я изобразительным искусством в 12 лет.

В Мухинском закончил факультет «Интерьер, оборудование». После учёбы поступил на работу в экспериментальную мастерскую декоративно-прикладного и монументального искусства при Главленинградстрое. Мастерская объединяла 12 художников и 10 рабочих. Мы выполняли работы, связанные с интерьерами гостиниц, больниц, общественных зданий. Работа хорошая и интересная. Но мне хотелось рисовать. Чтобы это стало основным занятием, надо было вступить в Союз художников. Такое было время. Это давало возможность получить мастерскую. А без этого никак. Но вступить в Союз было не просто. Я попытался в секцию графики. Не принимали. «Семейный альбом» не проходил. Нужны были вещи, связанные со строительством социализма, руководящей ролью партии. А я делал иллюстрации к роману Достоевского «Записки из мёртвого дома», к «Ромео и Джульетте», к басням Эзопа, Крылова, к стихам Окуджавы. Понимал – не поступлю, но делал. Было желание делать то, что мне нравится. Шесть лет я не мог вступить в Ленинграде в Союз художников. Пока не поехал в Москву. Это было в середине 80-х годов. Пришёл к 1-му секретарю Союза художников Дмитрию Спиридоновичу Бисти, известнейшему графику, Народному художнику РСФСР, показываю работы. Он спрашивает: «Почему вас не принимают? У вас же тайное голосование». И отправил мои работы на апелляционную комиссию Союза художников СССР. Там посмотрели и в Ленинград прислали резолюцию: «Принять».

С середины 80-х годов я стал понемногу заниматься живописью. Выставляться в те годы мне было практически невозможно. Мои работы и сейчас вызывают разные суждения, а тогда просто отвергались. Говорили: «Зинштейн мажет». С начала 90-х годов Союз художников уже не был таким влиятельным, и я стал выставляться там, где мог и хотел.

В Питере много галерей, для выставок возможностей хватает. За рубежом пошли выставки. Приезжают, покупают работы. Сначала предложили Финляндию, потом организовал выставку во Франции, Германии, Швейцарии.

Была выставка в Эрмитаже в 2009 году. Очень престижная площадка. Ты сразу становишься видным, авторитетным. Живопись, графика, несколько инсталляций. Многие узнали меня по-новому, для кого-то я просто стал открытием.

Я не упираюсь ни в какую тему. Делаю то, что вижу, то, что из меня идёт. Некоторые делают деньги. Зачем мне это? Вот зачем я этот натюрморт написал, кому он нужен? Большие работы, на какую стенку повесить? Когда делаю, никогда об этом не думаю. Есть художники, которые начинают писать и уже знают, сколько стоит их работа.

Каждая работа, как ребёнок. Все дОроги. Если не нравится, ты её перепишешь. Если есть ощущение недосказанности, ты должен её завершить. Если сделал и она звучит, тебе жалко с ней расставаться. Нелюбимых работ нет. Конечно, ты привязываешься к некоторым работам, и они становятся основными.

Всё что я делаю, делаю для себя. Меня устраивает – это уже достаточно. Умение и видение у каждого своё. Один говорит – гениальная работа, другой на эту же говорит: «Дерьмо».

Мне нравятся масштабные работы.

Пару лет назад меня пригласил Ломоносовский завод. Я целый год там работал. Делал фарфор. 164 единицы. Была выставка на фарфоровом заводе.

– Не боитесь заниматься чем-то новым?

– Наоборот, интересно. Другой материал, возможности другие. Когда-то студентом я занимался росписью по фарфору. С удовольствием вспомнил студенческое время – и пошёл на Ломоносовский завод. Какая-то ностальгия проснулась. Вошёл, запах скипидара, фарфора, меня аж в дрожь кинуло от воспоминаний. Было приятно. Там работали прежде многие хорошие художники. Я ходил туда каждый день почти целый год. У нас был договор, мне сказали: «Денег у нас нет, а вот натурой – можем. Какую-то часть мы заплатим тем, что вы сделаете, а какую-то часть заберём в наш музей». Я согласился. Делал те вещи, которые мне нравятся.

Год назад сделал детскую книжку, её издал «Детгиз» – «Самый счастливый день». Издательство пригласило меня, увидев «Семейный альбом». «Не желаете с нами поработать?» «Желаю». «Вот, пожалуйста, Веденский». Он не издавался, начиная с 1939 года. Хармса знаем, а Веденский из ОБЭРИУтов, из-за того что были проблемы непризнания, не издавался. От этой работы у меня остались самые приятные воспоминания. Напечатали книжку. Была презентация в Москве, в Музее Анны Ахматовой. 

– Ваш самый счастливый день? – спросил я.

– Есть много хороших дней. Когда ты работаешь –  общаешься с Богом, и тебя никто не трогает. Что ещё надо!

– Вы публичный человек?

– Мне нравится общение. Всякий раз что-то открываешь для себя. Я человек светский.

Много чем занимаюсь. Увижу, захочется. Уже не останавливаюсь. Начинается творческий процесс, это как мотор внутри тебя.

Делаю скульптуры из дерева. Они на даче. Там есть автопортрет, идолы, как на острове Пасхи, рубленные деревянные скульптуры.

Есть коллекция моих расписных тарелок.

Инсталляции. «Автобусная остановка». Я жду автобус, который почему-то всегда опаздывает (машина только от дела будет отвлекать). На остановке шесть фигур. Картон, бумага. Показывал эту инсталляцию на выставке в «Эрмитаже».

Линогравюры. Еврейская история. Начало 90-х. Открылись границы. Союз художников предложил поездку по Чехии и Словакии. Брно – Братислава – Прага. Я оказался в Праге. Еврейская улица, старинное кладбище. На меня это произвело огромное впечатление: надгробные плиты, синагога, музей, арон-кодеш. Потрясающе. Вернувшись, начал делать цветные линогравюры, придумал технику, которая передавала фактуру материала. Библейский цикл. Тора на Синае. Скрижали Завета. Потом была поездка по старым еврейским местечкам Западной Украины. Рисовал кладбища, синагоги. То, что осталось от того мира. Гуашь, гравюры.

Я не считаю себя еврейским художником. Но во мне, конечно, эта тема живёт. Живёт всё, с чем связана моя жизнь. Во мне живёт Петербург. Город сам музей. Живу на Фонтанке. Канал Грибоедова. Места, связанные с реками, петербургские дворы – это мои места. И они на моих картинах.

Я работаю каждый день. Мастерская мой первый дом, а там – второй.

Аркадий ШУЛЬМАН,
Фото автора

Арон Зинштейн. Фото Аркадия Шульмана. Арон Зинштейн. Фото Аркадия Шульмана. Арон Зинштейн. Фото Аркадия Шульмана. Арон Зинштейн. Фото Аркадия Шульмана. Арон Зинштейн. Фото Аркадия Шульмана.