Однажды нью-йоркский раввин Шнаер, будучи по делам в Москве, зашёл в иешиву при синагоге на Архипова.

– Ух, сколько учеников, – удивился он. А их было, может десять. 

Американец бросил на стол несколько ручек. Ученики бросились за сувенирами. Один не шелохнулся. 

– А что же вы? – спросил американец. 

– Да ладно уж, – улыбнулся Адик. 

– Да? – Шнаеру это, видимо, понравилось. – Можно я вам свой “паркер” подарю? 

Мы учились с ним в параллельных классах. Он в английском, а я в немецком.

Зимними вечерами собирались дружной компанией у них дома. И сидели, что называется, у родителей на голове. Это был добрый дом. Заботливая мама, папа души не чаял в сыновьях. Смотрел на них как верующий еврей на Тору.

– Не смотри, а то перестану есть, – говорил Адик. 

Отец может на секунду отводил глаза. 

Летом мы играли в футбол, баскетбол и настольный теннис, в котором Адик был сильнее всех нас на голову. 

Наш школьный выпуск чуть ли не первым ощутил окрыляющую силу рабочей солидарности, мальчики на “обоззаводе” и “металлоизделиях”, девочки на “швейке” и “трикотажке”.  Класс Адика поехал в совхоз. Он обстоятельно докладывал мне в письмах как осваивает специальность моториста, что читает и какую музыку крутят на танцах. 

Отправить целый класс в совхоз было, конечно, мероприятием горкома партии. О них писали газеты. Ещё со школы за Адиком закрепилась кличка “Старый”. Он не был старше нас, но был серьёзнее и всегда читал.

Рассказывал Адик просто вкусно. Будучи учащимся иешивы в Будапеште, он пересказывал великолепный венгерский фильм режиссёра Дьёрдя Хинича “Воробей тоже птица”. Я сам не раз пересказывал его потом со слов друга, а когда, будучи в Будапеште, посмотрел его на экране, фильм оказался куда менее сочным. 

 Адик был уже старшекурсником политехнического, когда я вернулся из армии. 

– Ты сошёл с ума, – встретил он меня, – до последнего дня защищаешь отечество, – а в институт кто готовиться будет?

С последнего экзамена по химии я счастливый вывалился в его объятия. Я поступил. А он там же в коридоре встретился со старшекурсниками медицинского из нашей школьной компании и недолго раздумывая отправился с ними на рыбную путину в низовья Амура. Мне было трудно представить его в высоких сапогах, с неводом и в очках. Через год я узнал, что рыбу на путине ловят совсем не так. Кстати, там же на путине Адик участвовал в конкурсе на самую тонкую талию и победил всех девочек. 

Я приезжал на каникулы и праздники в наш Биробиджан. Он работал механиком в каком-то управлении. Мы посещали единственный наш ресторан “Восток”. 

Мой отец говорил:

– Без Адика ресторан бы не работал. Ты был в ресторане?

– Нет. Но я слышал из-за него там читают стихи и танцуют не так, как танцевали мы. 

Адик мог читать Булгакова, Сашу Чёрного, популярного тогда Евтушенко и вообще что угодно с любого места и в любой момент. Библиотеки как у него я, в те времена не видел ни у кого. Откуда у них дома были томики Переца Маркиша, Мойхер Сфорима, Ицика Фефера я не знаю. Ни купить, не утащить это из нашей еврейской библиотеки было невозможно. 

Я работал в одной из районных больниц нашей еврейской области, он приезжал в наш посёлок под Хабаровском в командировки как специалист по дорожным машинам. Его приезды были для меня праздником. В один из таких его визитов я познакомил его со своей Любой. 

Мы сидели перед вокзалом, ели клубнику из одной банки и ждали пригородного на Хабаровск.

– Какой прекрасный у тебя друг, – сказала мне потом Люба. 

– По каким признакам?

– Он излучает обаяние. 

Это было правдой. Тогда я не задумывался почему его все любят, а сейчас могу сказать совершенно определённо, он умён и прост.

– “Старый” читает сомнительную литературу, – рассказывал один из наших друзей Валерка Степанский. 

“Сомнительной” литературой была, кажется, не что иное как “История еврейского народа”. 

Родители Адика и Бори не были религиозными, а бабушки и дедушки с обеих сторон были очень религиозными. В их доме, насколько это было возможно тогда витал еврейский дух, кухня, разговоры о традициях.

Под руководством их папы, дяди Соломона, мы – старшеклассники выискивали в списках лауреатов и депутатов сомнительные фамилии и подозрительные отчества, уточняли процент Героев Советского Союза относительно национальностей.

В их маленькой двухкомнатной квартире часто бывали интересные люди – цвет городской интеллигенции, те кто в тридцатые собрались со всего мира строить свою еврейскую республику и уцелели в сталинских лагерях.

Мы с Любой были в Москве, в отпуске, вернуться не нашли сил. Я устроился участковым врачом на Пресне и на “птичьих правах” проживал в настоящей “вороньей слободке” на “Автозаводской”, почти напротив центральной проходной ЗИЛа в доме, где в подвале, к моему утешению, была шашлычная.  

Адик появился в Москве через год, сначала у нашего биробиджанского приятеля Вовки Зара, потом перебрался ко мне. Люба, с нашей двухлетней дочерью, уехала тогда к родителям в Винницу, ждала мою столичную прописку. 

Адик, почти всегда был со мной. Иногда оставался Вовки. Энергичный, очень смуглый и черноволосый Вовка проживал в коммуналке с четой крикливых евреев, работал строителем, не был женат. В стадии опьянения говорил соседям что он о них думает, а думал он о них нехорошо. Мягкий и интеллигентный Адик избегал обострений и в эти моменты сбегал ко мне.

Мы вместе получали мою коммуналку на Зубовской, с умельцами клеили обои. Спали на полу, на кем-то подаренных матрасах.

С пропиской Адика был завал, на работу без неё не брали, а прописку не давали безработному. 

На пляже в Серебряном бору он играл в преферанс, от кого-то случайно услышал, что по вечерам можно учиться в синагоге, давали временную прописку. Это как-то рифмовалось с обликом Адика, очки, бородка, вид учёного, а ещё традиции в семье.

– Через двадцать лет не будет этого поколения евреев, – занимал я противоположную позицию, – что будешь делать?

– Представляешь сколько можно узнать за двадцать лет?

– А кем можно стать, раввином?

– Это не так уж плохо стать настоящим раввином.  

Мы с Вовкой хорохорились, хоть и понимали, что Адику это подходит.

– Хочешь, – спрашивал он, – буду вечером преподавать тебе, что узнал утром.

Я отнекивался. 

– Зачем мне иврит? Союз всё равно никогда не откроют, а ходить к синагоге достаточно идиша, а то и русского.

В то время мы с Любой работали как крепостные. Адик часто приходил гулять с нашей трёхлетней дочерью, забирал её из детского сада. Интересно, что и двадцать лет спустя они помнили какие распевали песенки, гуляя на Девичке, так москвичи называют Девичье поле в районе Большой Пироговки. Он разговаривал с ней на равных, и они сохранили навсегда какие-то особенные отношения.

Когда отмечали двухсотлетие Америки, мой друг уже учился в будапештской иешиве и по инициативе того самого раввина Шнаера был включён в делегацию религиозных деятелей, которая уезжала в Америку. На дворе стоял семьдесят четвёртый год. Кроме Венгрии, он нигде за границей не был. 

Мы бродили по вечерней Москве с нашим другом Ароном и напутствовали его, что надо увидеть в Америке. Между тем я забыл в троллейбусе зонт. Мы ждали пока троллейбус дойдёт до Манежа, сделает круг и вернётся на Пушкинскую.

– Да привезу я тебе новый зонт, – представил себя уже не бедным Адик. Ожидание его томило. 

– Ты лучше там всё запоминай.

– Ладно.

– Чем, например они от нас отличаются?

Зонт, кстати, вернулся на Пушкинскую. Водитель даже трояка не захотел взять. Решили пойти в “Валдай” на Калининском проспекте, всё-таки друг в Америку едет. Сейчас уже не звучит, а тогда очень даже звучало: ”Едет в Америку!” Мы оставили плащи в раздевалке, чтобы подняться в шашлычную.

– Стоять не могу, – сказал Адик, – надо двигаться. 

Он находился в предотъездной эйфории. Мы вернулись в раздевалку. 

  – Не надо спешить, – посоветовал солидный на вид гардеробщик: – Поднимитесь мимо очереди, скажите, что к Ашоту.

Гардеробщик взял за совет трояк. Совет сработал как часы.

– Что привезти, – спросил на прощание Адик. 

  – Ничего.

  – Ну, хоть что-нибудь, всё равно что-то привезу.                         -      

– Ну галстук, что ли, – согласился я, считая это мелочью, а вообще только смотри и запоминай.

– Ладно.

Мы очень ждали его возвращения, было интересно как живут эти пресловутые янки без нашей марксистско-ленинской идеологии и нашего красного флага. 

Группа религиозных, куда был включён наш друг, работала на каких-то заседаниях с утра до вечера. В гостинице и ресторане они были под покровительством переводчиков. Однажды группу повели в супермаркет. Обычно солидные духовные пастыри шли как овцы в стаде. Адик рассчитывал увидеть настоящих американцев. 

 Многоярусный супер поразил. Дали час и сбор в том же холле. Адику хватило десяти минут купить джинсовый костюм, курточку для моей дочери, предмет многолетней гордости, и галстук. В холле он рассматривал людей. В общем все сытые, много негров. И тут проплыл Он – дядя Сэм, или мистер Смит, в котелке чуть набекрень, клетчатых штанах и с тростью. Здесь же в холле подгрёб к кнопочному, немыслимой редкости для нас, телефону-автомату, энергично набрал номер, и солидно, на неиспорченном русском совсем не тихо произнёс:

– Борис Маркович, одиннадцатый час, еб вашу мать, где ливерная?

Больше всего поразил Нью-Йорк сверху, когда самолёт сделал круг над городом.

– Помереть можно от эффекта! 

Летели с пересадкой в Париже. Хрустальная мечта, а тут пожалуйста, пересадка. Аэропорт, гостиница, ресторан.           

– Мне болит сердце, – вдруг объявил раввин Фишман. 

Судя по клинике рассказанной Адиком, это был типичный случай остеохондроза, но старика потащили в больницу. Из окна машины они лицезрели несбыточную нашу мечту.

На Фишмана накинулись с обследованиями. Бухгалтер по характеру, он видимо прикинул “почём опиум для пролетариата” и сразу заявил: 

– Хочу в Москву.

– Надо полежать несколько дней и хорошенько провериться, – настаивал Адик. – Я буду навещать Вас каждый день. 

Не прошло. Авторитет врачей и желание больного победили. Следующим утром их встречала наша столица.

– Между прочим галстук твой стоит дороже двух рубашек. 

– Ну и купил бы рубашку.

– Ты же сказал галстук. 

Мой заведующий на работе оценил сразу:

– Галстук американский.  

Я же с присущей мне подозрительностью подумал: ”кагебешник” небось.

 Пока Адик учился в будапештской иешиве, он приезжал на каникулы дважды в год. Однажды привёз молоденькую Катю.

– Ух, какой персик, – решили мы с Любой и стало ясно, что это его будущая жена. 

Катя победила в конкурсе на знание русского языка среди демократической молодёжи. Была она какая-то не наша, раскованная, солнечная, постоянно улыбающаяся. Мы трижды посетили их в Будапеште, чем-то понравились Катиной маме, может нашей советской прибитостью. 

Что Адик так глубоко уйдёт в религию и её историю, мы все его друзья, представить себе не могли. Через несколько лет он станет ректором иешивы в Москве, совершенно по делу.

На его свадьбе в Будапеште мы с женой были единственными гостями из-за границы. Нас приветствовал профессор Шолберг, ректор иешивы в Будапеште:

– Врачи в Москве? Я понимаю, хорошо живёте, частная практика и... прочее. 

Что мы могли ему объяснить, какая частная практика в те времена? Тогда же в семьдесят шестом мы не понимали, как может раввин быть членом парламента. Да ещё с такой, хоть и солидной, но очень еврейской внешностью. 

Во время Олимпиады в Москве Адик стал вторым московским раввином из двух. В импровизированной синагоге олимпийской деревни его посещали иностранные туристы и наши артисты с целью посмотреть, а “голоса из-за бугра” отметили, что за всю историю Советов это первая, построенная властями, синагога. 

Через год умер раввин Фишман. Адик стал первым. По нашему общему мнению, он если бы и не учился смотрелся бы как раввин, а учёный он в этой должности незаменим. 

Наши с Адиком однокашники нередко наезжали к нам в Москву. 

– Эти дальневосточники, – шутила всерьёз наша соседка по квартире Ирина Аркадьевна, – активные как тараканы.

А те сгорали от любопытства:

– Ну, нельзя ведь на такую должность без КГБ…

– Вы же тоже его друзья, сами и спросите. 

Я никогда не спрашивал, но знал, что Адик зависит от Совета по делам религий. Его часто включали в какие-то делегации за границу. Наверное, изображать демократию с раввином легче. 

– Чуть не умер, – докладывал он однажды, – восемнадцать дней гонок и ни минуты отдыха. 

Видимо отчитывался он и перед Советом. Мне это не было интересно. Иерархическая лестница в тоталитарном государстве достаточно прозрачна. 

– Я понимаю, – говорил наш мудрый друг Арон, – стране он не нужен в качестве стукача. Простых стукачей у них достаточно, но держат его, как и всех, на коротком поводке, и это пока всех устраивает… 

– Всех?

– Всех, чему ты удивляешься? Все служат режиму. И учёный, и врач, и билетёрша в кинотеатре. 

Я никогда об этом не задумывался. 

Как-то Адик рассказывал:

– Приехали мы в Америку, восемнадцать служителей от разных религий. Сразу же всех принял тогдашний посол Добрынин.

– Вы, – сказал посол, – приехали развлекаться, вам тут порекомендуют что посетить. – А вот Вы, молодой человек, – обратился он к Адику, – сядьте рядом со мной. Вы приехали сюда тяжело работать. Вас тут замордуют. 

Так оно и было.

– Что Вы лично сделали для освобождения политзаключённых, – спрашивали его минимум десять раз в день на каких-то форумах и встречах.

– Я раввин, а не член правительства, что я могу сделать?

– Что Вы можете сделать для освобождения Щаранского? – спрашивали все. 

– Позвоните Брежневу, предлагали ему.

– Я не могу ему позвонить.

– Почему? Мы, например, можем устроить вам разговор с Рейганом. 

– У нас другая система. Меня никто не соединит с Брежневым. 

– Ну, хорошо, а правда, что Вы майор КГБ? – спросили в синагоге в Бруклине.

– Обижаете, – улыбнулся Адик, – я полковник. 

– Браво. 

Однажды их группу принимал у себя дома Гарриман.

– Молодой человек, – обратился он к Адику, – Вам, наверное, скучно слушать стариковские разговоры. Вот ключи, там внизу четыре машины, покатайтесь на любой, посмотрите город.

Ну, как наш друг мог объяснить, что прав у него нет и водить он не умеет. В те годы мы все об этом могли только мечтать. 

 С английским Адик в дружбе, но переводчик его сопровождает всегда. 

– Смотри, – напутствовал я его, – переводчик может быть кем угодно.

– Может, – улыбнулся в ответ мой друг.

Однажды сняли с какого-то приёма. 

– Вас ждут баптисты.

Поехали с переводчиком. Вошли, потемнело в глазах – все негры. Обстановка богатая, поют – помереть можно от эффекта.

Через несколько минут представили залу, попросили выступить. Что сказать?

– Когда мы учились в школе, – начал Адик, – в тот самый период холодной войны, слово Америка у всех ассоциировалось со словами Поль Робсон…  Зал встал. Адик слегка обалдел. Зал сел. 

Он вспоминал чемпионов по боксу и по бегу и ещё каких-то знаменитостей. С каждой фамилией зал вставал.

Были встречи и с руководителями мирового сионистского движения.

– Разве нам можно встречаться с мировым сионизмом?

– Ну, не всем, – мудро улыбнулся Адик.

– Общественность может подозревать тебя в чём угодно.

– Может. У нас все всех подозревают. Например, политических и общественных деятелей в принадлежности к еврейству. Не говоря уже об их жёнах.

Мы всегда с нетерпением ждали его из всех поездок, за которыми следовали интересные рассказы. А если из Венгрии, то ещё и книги.

– Сейчас приеду, – как-то позвонил он.

– Давай. 

– Вот, принёс билеты, – заявился он с мороза. 

– Какие билеты?

– Спортлото, у тебя же день рождения. После бассейна никуда не хочется тащиться, у вас так тепло, почитаю, подожду толпу.

Коллектив на мои дни рождения собирался почти постоянный. 

Все теребили Адика:

– Ну, как там в другом мире?

Саша Райхцаум с партийной кличкой “Бальзак”, за поразительное внешнее сходство, научный сотрудник в Главном архиве страны, острослов и словоблуд высокопарно вопрошал: 

– А были ли лица имеющие обыкновение утрачивать контроль над поступками? – имелась в виду, разумеется, пьянь. 

Адик улыбался. Тогда Саша, во все свои командировки отправлявшийся не сложнее чем трамваем или метро, отвечал сам, с присущим нам большевикам даром предвидения… Далее шли газетные мнения о “цитадели” в юродской форме. Воспринималось всё это с интересом. 

Я запомнил, что на пачке тех билетов спортлото Адик написал: “Главное не участвовать, главное побеждать”.

В нашем доме, мне кажется, он чувствовал себя как нигде комфортно. Мы были его, как бы, тылом. Из командировок он звонил, писал открытки, иногда с поручениями, часто просто так. Катя с сыновьями много времени проводила в Будапеште.

Старший Андраш, как-то на мою просьбу не забывать русский, а говорил он прилично и по-венгерски, сделал заявление отборным непечатным выражением. Это в пять лет. Причём эдак демонстративно.

Я оторопел:

– Это дома так разговаривают?

– Нет, на улице, – улыбнулась как в юности Катя. 

– Ужасные дети у нас во дворе, – добавил Адик. 

 – Однажды в купе поезда, – вспомнила Катя, – советский генерал попросил Андраша прочесть стихотворение. Ну, откуда он мог знать стихотворение на русском. Генерал настаивал, пятилетний Андраш послал его по известному в России адресу. Генерал не обиделся, правда потом был обескуражен, когда Андраш обратился к нему: “Товарищ солдат”.

Синагогу мы посещали нечасто, то с приехавшими друзьями, а то занять денег. Однажды поехали с Любой. 

– Мы уезжаем…

Когда Адик понял, что это не шутка то, обычно не щедрый на внешние проявления, он потянулся к любиной руке. В глазах его были слёзы. Никогда раньше ничего подобного я не видел. 

Когда он посетил нас уже в Израиле, то первым делом спросил:

– Ну, как иврит?

К этому времени наш друг объездил, что называется, весь мир. В Израиле был уже третий раз. 

–Иврит? Мы тут с Петей Зильберштейном пришли к выводу, что в свои пятьдесят плюс освоили его вполне достаточно, чтобы удивить уровнем Алика Львовского, пока он там в Вильнюсе решает вечный вопрос “ехать – не ехать”.

– Не более? – негромко переспросил Адик, – “битахон” надо иметь. Уверенность, – пояснил он на всякий случай. 

– Ну, а ты как там, – поинтересовался я. 

– Не просто у нас. Где-то даже опасно. 

Наступали тревожные времена лета девяносто третьего года. 

“Память” демонстрировала себя уже на Красной площади – святая святых коммунистов. В жизненной круговерти занятым людям вообще не до демонстраций этих ублюдков.

Позвонила взволнованная незнакомка:

– Я хотела предупредить… тут на Красной площади ”Память”, плакаты и Ваше имя…

Стало интересно, пошёл посмотреть. Совсем недалеко от музея Ленина и справа от ГУМа на огромном транспаранте белым по синему значилось: ”Главные враги русского народа”.  Далее фамилии шести “врагов”. Первый Ельцин, последний он – Адик. Всё предусмотрено: фамилия, имя, домашний телефон.

– Вот суки, – подумал он вслух.

Вблизи Лобного места израильский музыкальный ансамбль и хор исполняли что-то мелодичное. Адик не спеша приблизился. Зевак, на удивление было немало. Шли съёмки совместного фильма.

– Это на каком языке поют, – обратился к Адику немолодой приезжий. Адик внимательно посмотрел на него: “Вот такие стояли в окопах”.

– На иврите, – ответил он, чуть грассируя.

– Не понял.

–  На древнееврейском, – вежливо пояснил Адик. 

Гость столицы качнулся в сторону:

– Н… ну, бля..., дожили…

Адик развеселился. Я слышал часть этой истории по радио и подумал: “ Дожили ведь, у Лобного места хор на иврите”.

Между прочим, в Израиле, за год до этого выступал военный ансамбль имени Александрова. В Иерусалиме, в громадной чаше бассейна Султана между стеной Старого города и районом “Ямин Моше” они очень эффектно пели на иврите “Иерусалим мой золотой”. Я тогда тоже подумал: ”Ну, дожили”.

Расскажи про Москву, – попросил я, – правда, что толпа политизирована и ждёт твёрдой руки, за хлебом очереди, а от культуры лишь культпросвет?

– Ну, не совсем так. Конечно, все устали от политики, но голодных нет. Небезопасно даже прохожим. Навалом оружия, управы нет. В общем поле для деятельности.

– Свалить не собираешься?

– Свалить? Понимаешь, – он чуть задумался, – конечно, для меня лучше бы уехать в Венгрию, пасти пацанов, заняться переводами, но.. нет. Тяжело это… тяжело уехать из дома навсегда…

Мы не договорили… наверное, потому, что эта тема бесконечна.

Мне нередко хочется позвонить ему. Или прийти. Просто так. Без причины. Прийти вдруг. Как раньше. И спросить, как ни в чём не бывало:

– Ну что, в бассейн идём?

Валерий КАЦ

Об авторе: из врачей получаются хорошие писатели. Русская литература это подтверждает. Валерий Кац – медик. Работал врачом в Биробиджане (Еврейская автономная область – место его рождения), в Москве. В 90-е стал израильтянином. 25 лет работал в Израиле семейным врачом.

Постоянный автор журнала «Мишпоха». В рассказах Валерия Каца его жизнь…