Из автобиографического романа «Продолжение следует…»

Борис Камянов о себе

 Я появился на свет в Москве в 1945 году в семье Исаака и Голды Камяновых. Мама родилась в Кишинёве, папа – в белорусском местечке Докшицы. Его отец Яков Абрамович и Марк Захарович Шагал – двоюродные братья. В 1962 году я кончил школу и много лет работал, где придется, заочно учась на факультете русского языка и литературы пединститута.

С детства пишу стихи, но в России меня практически не печатали, и это было одной из основных причин переезда в Израиль в 1976 году.

 Я много лет работал в Иерусалиме литературным редактором в хабадском издательстве «Шамир» и Институте изучения иудаизма в СНГ р. Штейнзальца. С 1982 года – ортодоксальный иудей, перевёл на современный русский язык Танах. Пятикнижие в моём переводе вышло в свет в 2025 году в московском издательстве «Книжники», переводы Пророков и Писаний завершены недавно, и издательство ищет спонсоров для их публикации.

Автор 23 книг: стихи, стихотворные переводы с иврита и идиш, мемуары, публицистика, юмор. Член международного ПЕН-клуба, лауреат ряда израильских литературных премий.

Родители мои, Исаак Яковлевич и Ольга Леопольдовна (Голда Липовна) Камяновы (мама — урождённая Бурштейн) происходили из ассимилированных семей, в которых языком общения был уже не идиш, а русский. Папа родился в белорусском местечке Докшицы в тысяча восемьсот девяносто седьмом году; его отец Яков Абрамович — двоюродный брат знаменитого художника Марка Шагала. Бабушку звали Фреда-Мера, девичья её фамилия — Маркман. Израильские родственники, в большинстве своем — кибуцники, рассказывали мне, что был дед человеком веселым и, мягко говоря, далеким от религии; по субботам он обычно выходил на улицу и высмеивал верующих евреев, направлявшихся в синагогу. Из всех его потомков вернулся к иудаизму только я, тем самым, надеюсь, смягчив участь его души в том мире, где она пребывает.

Дед был таксатором леса и, полагаю, семья не бедствовала. Все четверо его сыновей — Борис (Берке), Исаак, Зяма и Муля — стали революционерами, папа вступил в партию большевиков в тысяча девятьсот двадцатом году, дядя Боря, поменявший тогда свою фамилию на Боряков, — еще раньше. В тридцать седьмом дядю Борю, ставшего к тому времени директором большого ленинградского завода, и Мулю посадили и вскоре расстреляли, деда с незажившей после операции раной арестовали, и он умер в витебской тюрьме в тридцать восьмом году. Жена Мули скончалась после десяти лет лагерей, их сын Марик сбежал из детдома и сгинул. Зяма погиб на фронте, его жена Ксана и сын Алик жили в Новосибирске. В декабре две тысячи одиннадцатого года сын Алика Саша приехал в Израиль с туристской группой. Он мне позвонил, мы с ним встретились и пообщались. Его отца уже не было в живых, он скончался в две тысячи пятом году. Мой двоюродный племянник, прошедший Афган и раненный там в голову, оказался славным человеком, очень родственным и доброжелательным. Мы с ним обменялись адресами в «Скайпе» и теперь регулярно созваниваемся.

Папа окончил Институт красной профессуры и сделал неплохую карьеру хозяйственника: был членом коллегии Союзпушнины и главным арбитром (думаю, что-то вроде аудитора) Аэрофлота.

Поскольку он не пожелал отказаться от отца и братьев, его, естественно, уволили — слава Богу, что не отправили вслед за ними, — и в годы моего детства (родился я в сорок пятом году) он был бухгалтером в тресте ГАРО (гаражного оборудования), а впоследствии — и до самой пенсии — главным бухгалтером хозяйственного отдела в Министерстве автотранспорта и шоссейных дорог РСФСР.

Мама работала перед пенсией экономистом в Главбумсбыте, учреждении, располагавшемся на Зубовской площади, и её коллеги, затрудняясь выговорить трудное для них мамино отчество, называли её «Ольга Леопардовна», хотя, видит Бог, с хищниками у неё не было ничего общего. Ребёнком я долго допытывался у мамы, кем по специальности был мой дедушка, её отец, пока она наконец не ответила малопонятно: «По специальности он был домовладельцем».

Юмор этих слов я оценил, только когда подрос. Надо сказать, что чувство юмора маме никогда не изменяло. Помню, кто-то спросил её об общем знакомом, умный ли тот человек. Мама ответила: «Да так себе… Полуумный».

Жила её семья в Кишинёве. Незадолго до отъезда в Израиль я побывал в этом городе и видел дом, которым владел дед. Двухэтажное здание имело два крыла: одно выходило на улицу Стефана Великого, другое — на Комсомольскую. В то время — это был семьдесят пятый год — в нём находились фабрика игрушек и продуктовый магазин.

У мамы были два брата — Шломо (Семён) и Меир-Лейзер-Шмуэль — и две сестры — Сима и Роза. Сестры эмигрировали: Сима в Америку, Роза в Израиль, — и связи у мамы с ними не было, да и быть не могло при её характере: она была так напугана тем, что произошло с семьёй мужа, что категорически отказывалась даже говорить о сёстрах. Когда уже во время хрущёвской оттепели» те приехали туристками в Россию, мама наотрез отказалась с ними встречаться — боялась подвергнуть опасности всех нас. Я, как назло, лежал тогда в очередной раз в больнице и повидать их не смог.

С ними встречались моя двоюродная сестра, дочь Меира-Лейзера-Шмуэля Лилечка Островская, чьи братья, Юзик и Шурик, погибли на фронте, и дядя Сёма. Когда в шестьдесят пятом году в Москве побывал один из многочисленных папиных двоюродных братьев-израильтян с женой, мама не пригласила их к себе и не приехала к моему старшему брату Вите в Черемушки, где мы с папой и вполне просоветски настроенные кибуцники провели незабываемый вечер.

Родители поженились и жили поначалу в Харькове, потом — в Ростове, откуда папу перевели в Москву. В Ростове в двадцать четвертом году у них родился Витя, ставший впоследствии известным литературоведом и литературным критиком. В Москве папа и мама получили неплохое по тем временам жильё в доме, стоявшем на углу Новинского бульвара (с сорокового по девяностый год — улица Чайковского) и Кречетниковского переулка; на его месте сейчас находится площадка на Новом Арбате перед рестораном, который в моё время назывался «Арбат». В квартире были три комнаты: две смежно-изолированные метров по шестнадцать каждая, одна — восьмиметровая, в которой жила вдова фронтовика Розалия Павловна (она же Рахель-Лея Файвелевна) Гершман, работавшая в какой-то медицинской лаборатории, и совсем крохотный закуток за кухней, где помещались только кровать и тумбочка и где жила наша домработница Настя, Анастасия Алексеевна Подколзина.

Когда я родился, Насте было сорок лет, и в семье она уже давно была родным человеком, ибо поселилась у папы с мамой ещё в тридцатые годы, приехав в Москву из деревни в Орловской области.

Хотя была она малограмотной, письма родным в деревню писала самостоятельно; моей обязанностью было только надписывать конверты. Последний адрес (названия колхоза менялись постоянно) был таким: Орловская область, станция Красная Заря, село Верхняя Любовша, колхоз «Труженик».

Своих детей у Насти не было, да и с ухажёрами ей не везло, все они были горькими пьяницами, и когда надо было решать, уходить с одним из них или оставаться с нами, она выбирала нас. Настя меня обожала и баловала до невозможности; я её любил как мать, и первое слово, которое я произнёс, было не «мама», а «Нана», — мама работала, в ясли и садик меня не отдавали, и я проводил с Настей целые дни. Всю жизнь она читала одну-единственную книгу — «Анну Каренину», причём ежедневно понемножку — и в грамоте была не сильна, и домашняя работа оставляла ей мало свободного времени. На одних и тех же местах она утирала подолом фартука слёзы, а когда доходила до конца, открывала первую страницу и начинала читать снова, и так — всю жизнь.

Во время войны родители были в эвакуации в Краснокамске; Настя категорически отказалась уезжать и осталась одна в пустой квартире до их возвращения. Во время воздушных тревог она ложилась на тахту и накрывала голову подушкой.

Брат мой Витя был на войне боевым офицером, командиром разведки артиллерийского дивизиона на Северном фронте. Войну он закончил в Германии, где прослужил после этого ещё год в комендатуре какого-то городка. По возвращении в Москву двадцатидвухлетний Витя, которого дома ожидал годовалый братец, названный папой в честь своего старшего брата Борисом, поступил в Педагогический институт на факультет русского языка и литературы, по окончании которого получил распределение в Костромскую область, в деревенскую школу в Шарьинском районе. Оттуда он через пару лет вернулся в Москву с молодой женой, тоже словесницей, Валентиной Павловной, урожденной Забродиной. Молодые поселились в столовой, в спальне жили мама, папа, я, бабушка Бейла-Ривка и Мурочка, ленинградка, пережившая блокаду, во время которой у неё на руках умер от голода старший брат Жорик. Их мама Софья, жена дяди Бори, была арестована вместе с ним, прошла лагеря, после смерти Сталина отправлена в ссылку, работала уборщицей в какой-то периферийной школе и вскоре скончалась — от голода, как и сын. В Ленинграде Мурочка выжила благодаря тёте Зине, двоюродной сестре наших отцов. После смерти Жорика та взяла Мурочку к себе, что по тем временам было настоящим подвигом: она сама голодала, а её муж от голода сошёл с ума. У тёти Зины было двое детей: Оля и Кадик. Всех их вывезли из блокадного Ленинграда по льду Ладожского озера, но тётя Зина и Кадик вскоре умерли.

Папа забрал Мурочку в Москву. Она жила у нас несколько лет, а потом сняла комнату в Покровском-Стрешневе, но вскоре вышла замуж за вдовца Израиля Иосифовича Нисмана, фронтовика, воспитывавшего двух сыновей, и переехала к нему. Когда дядю Борю реабилитировали и Мурочка получила компенсацию (это была значительная сумма), она подарила нам телевизор «Рекорд», и родители, отказывавшиеся поначалу принимать такой щедрый дар, в конце концов смирились.

Квартира же наша между тем становилась всё теснее: в пятьдесят четвёртом и пятьдесят восьмом годах у Вити и Вали родились сыновья Игорь и Андрей. Когда умерла бабушка, мы «рокировались»: мама, папа и я перебрались в столовую, а Витя с семьей — в спальню. Брат с женой много работали, Настя со всеми детьми управиться не могла, и в комнате молодых Камяновых появился пятый жилец, вернее, жилица, Таня, бабёнка в самом соку, из Настиной, вроде бы, деревни. На ночь для неё ставили раскладушку. Семья наша была дружной, хотя в условиях коммуналки случалось, конечно, всякое. Дни рождения и все советские праздники мы отмечали застольем; к нам приезжали Лилечка с мужем Володей и сыновьями Сашей и Гришей и папина двоюродная сестра Роза Яковлевна Топаш, которой девчонкой удалось в годы войны избежать гибели в белорусском местечке Чашники, удрав от расстрельной команды в лес из шеренги обреченных евреев. Приезжала она с мужем Абрашей, сыном Колей и дочкой Софочкой. Бывал у нас и мамин брат дядя Сёма с сыном Сашей. Не понимаю, как нам удавалось размещаться за столом, однако удавалось.

Папа и мама тоже ходили в гости к родным и друзьям и часто брали с собой меня. Бывали мы у Топашей, живших далеко от нас в каком-то жутком районе, на первом этаже двухэтажного деревянного дома; у дяди Сёмы на Самотеке, где он жил до развода с женой Людой, красавицей украинкой, сыном и тёщей.

У Островских были две крохотные комнатки на Пушкинской площади, тоже в коммуналке. Володя, муж Лилечки, — уроженец Одессы, фронтовик, как Витя и Изя Нисман. Работал он в Институте радиовещания и телевидения рядом с площадью Восстания, был автором множества изобретений. Они с Лилечкой трогательно любили друг друга всю жизнь, до самой смерти Володи в девяносто девятом году. Я бывал у них не так часто, как хотелось, по одной причине: их соседями были мерзкие алкаши, причём глава семейства, кагебешник, имел справку о психическом заболевании; действительно ли он был болен или косил, я не знаю, но типом он был опасным: время от времени выскакивал на общую кухню с топором и угрожал соседям. Под стать ему был и его сын Юрка, начинающий уголовник. Атмосфера в этой квартире всегда была чреватой взрывом.

На Плющихе жили в коммунальной квартире друг детства папы Абрам Моисеевич Раппопорт с женой Евгенией Наумовной; их сын Миша погиб на фронте. На улице Воровского, тоже в коммуналке, жили друзья родителей Абрам Лазаревич Смоляк и его жена Раиса Лазаревна. Она очень любила дружеские пирушки и, садясь за стол у себя дома или у нас, приговаривала, потирая руки: «Водочка, селёдочка, картошечка!» Их дочь Ира, добрая рано располневшая молодая женщина, была влюблена в Витю, однако взаимностью не пользовалась. Ира была ортопедом и опекала меня, когда я лежал в госпитале на Дубровке.

Витя в гости с нами не ходил, считал застолья потерей времени, и когда уж никак нельзя было отказаться посидеть с родственниками — на собственном дне рождения, к примеру, — с нетерпением ждал, когда собравшиеся увлекутся беседой, и пересаживался от обеденного стола за письменный, проверяя школьные тетради или работая над очередной статьей.

В начале шестидесятых Витя с семьей получил двухкомнатную квартиру в черемушкинской «хрущобе», и их комната досталась мне. Впервые в жизни я оказался единственным жильцом на целых шестнадцати квадратных метрах.

Судьба моих родных сложилась так. Папа умер в шестьдесят шестом году. В это время началась застройка Нового Арбата, наш дом шёл на снос, и нам с мамой выделили двухкомнатную крохотную квартирку на Открытом шоссе, рядом с лесопарком. Настя получила приличную комнату в коммуналке неподалеку от нашей старой квартиры и скончалась, прожив там несколько лет. Она часто приезжала к нам, иногда оставалась ночевать, давая мне ключ от своего жилья, куда я приводил на ночь подружку.

Мама умерла в восемьдесят втором году, в это время я уже шесть лет жил в Израиле. Витя ушёл из жизни в девяносто седьмом году, Валя пережила его на шестнадцать лет.

Игорь — известный в России художник, Андрей — бизнесмен, владелец крупной рекламной компании. Мурочка с Изей теперь иерусалимцы, их опекает младший сын Гриша, живущий с семьей по соседству с ними. Старший, Боря, пожив на исторической родине, вернулся в Россию. Лилечка тоже побывала израильтянкой и возвратилась в Москву; её старший сын Саша с третьей женой Наташей и их общей дочерью Бат-Шевой живёт в поселении Гиват-Зеэв неподалеку от Иерусалима. В России у него остались сын и дочь от второй жены — Сёма и Аня. Тётя

Роза Топаш, двоюродная сестра папы, скончалась зимой девяносто первого года в Хайфе от инфаркта: недалеко от их дома разорвался первый из иракских «скадов», обрушившихся на Израиль. Её муж и дети с семьями уехали в Канаду. Там же много лет жил и сын дяди Сёмы Саша Савченко, умерший в две тысячи тринадцатом году.