Свою кандидатскую Гершон Белицкий нашёл (в прямом смысле слова) в луже. Дело было так: за окном – ненастная погода, а на дворе – лужа у почтовых ящиков. И в ней – бандероль. Сквозь упаковку проглядывает переплёт рукописи. Гершон не поленился, взял в руки. О ужас! Это его собственная диссертация. А к ней (рукописи ещё и не тонут!) документы учёного совета по процедуре защиты: только для служебного пользования!

По всей видимости, чиновник из ВАКа (Высшего аттестационного комитета) недоглядел и отослал Белицкому всю документацию. Бандероль, естественно, не влезала в почтовый ящик, и почтальон положил её рядом с домом адресата. A дождь поставил большую (размером с лужу) точку на этой переписке.

Из плавающих в луже бумаг следовало, что существенных дефектов в работе не обнаружено, но работу вернули.

Гершон тут же позвонил в ВАК: «Чем обосновано подобное решение?» В ответ услышал: «Частным лицам не отвечаем». Тогда Белицкий звонит в Каунас, в учёный совет, где проходила защита. Там изумлены: «Информацией не обладаем, но обещаем узнать». Узнали: «ВАК отклонил кандидатскую, обнаружив якобы нарушение процедуры защиты». Но учёный совет с этим решением не согласился. Отослали в Москву опровержение. А соискателя попросили вернуть документы из лужи обратно в ВАК.

Через некоторое время аттестационный комитет отменил своё прежнее решение и уведомил Гершона Белицкого о присвоении ему учёной степени. Но история будет неполной, если не поведать о сложностях «защиты Белицкого».

К моменту завершения диссертации в Москве и окрестностях осталось три учёных совета более или менее подходящего профиля. Первый – полная секретность, а засекречивать свою диссертацию учёный не желал.

Второй – полное молчание: ни согласия, ни отказа Белишкому.

Третий – подковёрная возня.

Белицкий вспоминает: «Вроде бы приняли мою работу, договорились заранее о предзащите, вывесили объявление и назначили время. Прихожу в условленный час с рулоном плакатов, а вахтёр дверь не открывает – пропуск мне не выписан. Звоню начальству, секретарша отвечает: «Никого нет, заседание не запланировано». Предзащита – не пустяковое мероприятие, а все странным образом исчезли, одна уборщица с тряпкой по коридору прохаживается.

Я в полном недоумении вернулся домой. Потом получил неуклюже аргументированный отказ учёного совета на приём диссертации к защите. Бросился на периферию в Литву: сообщаю о своих проблемах. Любезно предлагают помочь. Литва никогда не любила советский режим и была готова использовать всякий повод, чтобы ему нагадить.

В Каунасе и состоялась защита. Приняли подавляющим числом голосов. Даже было предложение считать работу докторской, но председатель учёного совета попросил не создавать ему и мне лишних трудностей в жизни.

А если к истории о защите диссертации Белицкого-старшего добавить историю сдачи вступительных экзаменов в МГУ Белицкого-младшего (кстати, победителя многих математических олимпиад СССР), то неудивительно, что фраза последнего: «Давайте уедем в другую страну» легла на благодатную почву.

Гершон и его жена Рита немедленно отправились на Центральную международную телефонную станцию, позвонили другу Льву Либерману в Израиль и попросили о помощи. Вызов тут же был отослан, но не дошёл до адресата. Через месяц новый поход на междугородку: «Вышли ещё раз», – и опять пустота в почтовом ящике.

О себе Гершон говорит следующее: «Ещё со студенческой скамьи мечтал о научной работе. На третьем курсе даже занял первое место на конкурсе студенческих научных работ, был премирован поездкой по стране для ознакомления с индустрией. Однако при распределении припомнили мне участие в протестах против плохого преподавания и в аспирантуру не взяли, предложили Верхнюю Салду, металлургический завод. Где это находится, до сих пор не представляю. Удалось распределиться на московский завод «Серп и молот».

Закончив отбывать срок молодого специалиста, устроился инженером в лабораторию измерений и опытных конструкций Научно-исследовательского института механики МГУ имени Ломоносова.

Занимался разработкой сверхзвуковых аэродинамических труб, исследовательских стендов, измерительных приборов и прочего научного оборудования разных размеров и назначений – от огромного лазера до прибора искусственного оплодотворения пчеломатки. В процессе работы натолкнулся на тему своей будущей диссертации и лет десять делал её. Попутно использовал получаемые результаты в работах института (и наоборот). Внедряли созданные приборы то для исследования свойств горных ледников, то в комплекте измерительной аппаратуры искусственного спутники планеты Венера...

В Институте механики МГУ, где я работал, никаких помех моей диссертационной работе никогда не было. Подготовил я по этой теме десятка полтора научных отчётов, создал несколько уникальных измерительных приборов, получил более 40 патентов и авторских свидетельств на изобретения, написал около двадцати статей.

Однако на определённом этапе главным «научным» делом стало исследования работы почты: вызовы пропадали один за другим. Из Израиля даже выслали подтверждение: дата высылки вызова такая-то, номер почтового мешка такой-то, номер авиарейса следующий...

Но бумага улетучивалась. На жалобу Белицкого (с вышеозначенной телеграммой в руках) в министерстве связи ответили: «Это Израиль вас обманывает, у них и ищите свой вызов, а советская почта не виновата». И настоятельно рекомендовали вести себя тихо.

Белицкий рассказывает: «Был у меня друг Лев Давидович Либерман, пусть будет пухом ему земля Израиля. Много раз помогал мне в очень важных ситуациях – и с завода в МГУ меня перетащил, и вызовы из Израиля высылал нашей семье регулярно: раз в полгода в течение многих лет (от одной якобы нашей старушки-родственницы). Однако характер у Левы – не сахар. Придёт, бывало, на работу и вместо того, чтобы трудиться во славу советского государства, спросит вдруг: «Почему воровать плохо, ведь это передел ценностей по способностям?» – или: «Чем наука отличается от религии?»

Решил Лева в 1976 году переехать с семьей в Израиль, но получил отказ на выезд. В то время очень дозировали выезд евреев. Подал Лева много заявлений в ОВИР и другие советские учреждения и получил много отказов. Тогда решился на авантюру: послал почтой президенту США письмо, чтобы в Москву из Америки прислали самолёт перевезти донорскую кровь, которую он соберёт для израильских солдат, раненных в Войне Судного дня. Письмо — это, конечно, на советской почте перлюстрировали, там оно и осталось. Однако был и второй экземпляр письма, который Лева послал окольным путём – передал в Москве одному зарубежному корреспонденту.

Из США идёт ответ о том, что самолёт может быть выслан, и просят уточнить детали. Но его телефон прослушивают, за квартирой следят, а хозяина на расспросы-допросы вызывают, пытаются разузнать пути передачи информации за рубеж. А он ничего не говорит – только наблюдает за развитием ситуации.

Из Америки опять телеграмма: «Почему Либерман не отвечает на наши письма, почему его телефон молчит, где он?»

Либерман стал заметным человеком – «убирать» или сажать рискованно. Решили срочно выслать в Израиль. Вызвали в МВД, тут же дали разрешение без соблюдения каких-либо формальностей и велели быстро уезжать.

А ларчик советской почты и тайна исчезновения вызовов из Израиля просто открывался. Один московский еврей поведал следующую историю. Примерно в то же время, что и Белицкие, он запросил вызов и, естественно, не получил. И со своей бедой и призывом о помощи обратился к другу, начальнику Центрального почтамта. Начальник спустился с другом-евреем (тем самым нарушив инструкцию) в подвальную комнату, заваленную мешками с недоставленной корреспонденцией: «Ищи свой вызов!»

Быть может, среди бумаг были и приглашения для семьи Гершон?!

Читатель может удивиться: а не проще ли с нарочным передать вызов. Конечно проще, но в ОВИРе действовала следующая инструкция: вызовы принимать в конвертах, а значит, прибывшими по официальным («Почта СССР») каналам.

Но нескоро дело делается. Широкой общественности института, в котором работал Белицкий, ещё не было известно о тайных помыслах учёного, и парторг, встретив Гершона в коридоре, доверил ему серьёзное дело: «Надо бы тебе заняться какой-нибудь общественной работой. Предлагаю на выбор…» Учёный записался в народную дружину. То с одним столкнёшься, то с другим, а с парторгом и сто раз на день: «Одной тебе, Гершон, дружины мало, надо ещё чем-то заниматься по общественной линии!»

И стал Белицкий ещё и инструктором гражданской обороны.

А ему надо было спасать сына, который явился к отцу на работу после провала на вступительном экзамене в МГУ и заявил: «Я не знаю математику и заниматься ею никогда не буду». Это была катастрофа. Белицкий тут же созвал учёных из соседних лабораторий. Они расспросили абитуриента о задачах, которые ему попались, вопросах, которые задавали экзаменаторы. А потом объяснили, что задачи – из международных олимпиад, причём в усложнённых вариантах, а вопрос экзаменаторов о числовом ряде (который задали абитуриенту) – из разряда философских, и его определение является спорным. Другими словами, абитуриента завалили.

Через месяц после «завала» в МГУ Белицкий-младший (ныне профессор университета в Бразилии) блестяще сдал вступительные экзамены в «Керосинку» (Московский институт нефтехимии им. Губкина) в группу прикладной математики. Но желания выехать из СССР в мешке не утаишь. Стало известно, что Гершон частенько наведывается на почту, ждёт весточки из Израиля. Начальник первого отдела как бы невзначай спрашивал Белицкого: «Как вы живёте? Есть ли какие-нибудь претензии или изменения? Возникнут проблемы, обращайтесь».

Гершон, как принято было в то время, уволился из МГУ по собственному желанию, чтобы не подводить друзей и сослуживцев. Устроился дворником. Место попалось непыльное – на окраине Москвы. С утра до вечера на воздухе: мышцы накачиваются, аппетит растёт. Впрочем, через несколько месяцев – бац! – и увольнение. Знаний, как говорит Гершон, не хватило, чтобы удержаться на этой работе: с каждой получки нужно было начальству отстегнуть. А он получил заплату – и домой. Всё же кое-чему научился, опять шутит доктор; если родина скажет работать дворником, буду работать и в Израиле – опыт есть.

Однажды до Белицкого дошла весть, что отказники собираются под Москвой в лесу возле станции Овражки. Разузнал день ближайшей встречи и махнул с семьей в Овражки. Дорогу, как утверждает Гершон, нашли без труда, ориентируясь не по карте, а по спешащим куда-то людям еврейской внешности. Куда они – туда и Белицкие. Таким образом вышли прямо на «отказную» компанию. Оттуда и пошла дружба с хорошими людьми: Веней Чарным, Пашей Абрамовичем, Женей Престиным, Валерой Шербамом и их семьями. От них и информация: «Выехать можно, но только из Литвы или Грузии».

Белицкому необходимо было покинуть пределы столицы. Но не так-то просто обменять Москву на Вильнюс, куда он вознамерился отбыть, да и в Белокаменную не каждому разрешат переселиться.

Сыну перевод на учёбу в Вильнюсский университет почти оформили, а вариант обмена подыскать не могут. Просто заколдованный круг: нет обмена – нет прописки, нет прописки – нет почтового адреса, нет почтового адреса — не придёт вызов из Израиля, нет вызова – нечего соваться в ОВИР, не сунешься в ОВИР – не получишь разрешение (или отказ) на выезд.

Наконец обнаружился отставник из Москвы, желавший вернуться на свою историческую родину. Он попадал под «закон о возвращении», вернее, об обмене жилплощади.

О своём трудоустройстве в Вильнюсе Белицкий, кандидат наук, поведал следующую историю: «Был филиал московского НИИ, место хорошее и работа по специальности. Очень хотелось устроиться туда. Попросил Хаима Капланаса, местного жителя и своего нового друга, разведать обстановку. Зашёл он в дирекцию филиала НИИ, поинтересовался перспективой. Ответили: «Ваш друг пусть не волнуется. Мы его примем: его дело работать, а наше — характеристику писать в ОВИР». А ещё сказали: «У нас в Литве евреев перебили, но лучше жить не стало. Стало хуже. Теперь мы евреев бережём и помогаем им, насколько это возможно», – так и выдали, открытым текстом».

В те годы евреям разрешалось выезжать в Израиль только «для воссоединения семей». Но у Гершона никого из близких родственников в Израиле не было. Вернее, он не догадывался об их существовании. Потому вызов пришёл от некой Тамары Трахтман. О ней следовало «сотворить легенду», а затем изложить в ОВИРе. Думали, думали и «пришли к выводу»: Тамара Трахтман – внебрачная дочь его тёщи, которая родила Тамару ещё до замужества. Потом Тамару кто-то увёз в Палестину. Мама (будущая тёща Гершона) погоревала и... вышла замуж. Спустя полвека, если не больше, Тома отыскалась. Белицкий мог (если бы знал!) и не придумывать легенду о Тамаре Трахтман. Сегодня (пусть и с опозданием) он знает многих своих родственниках, живущих в Израиле.

Однажды «телеграф отказников» сообщил: «В Вильнюс едет комиссия разбираться с Розманом». Надо сказать, что Григорий Розман, лауреат премии Ленинского комсомола, подал документы на выезд. А «утечка» лауреата — это уже политическое дело.

О том, что «к нам едет ревизор», Белицкий сообщил Григорию Розману. И посоветовал тому мгновенно оформить документы и уехать до прибытия комиссии из Москвы, другими словами – бежать. Так и сделали. Гершон даже вызвался сопровождать Григория до Чопа.

А в Чопе «сопровождающего» засекли. И чтобы установить его личность, проделали трюк с камерой хранения.

Это произошло следующим образом: автоматическая камера хранения, где лежали вещи Розмана, не открылась — код не сработал. Пришлось обратиться в милицию, заполнить анкеты, назвать приметы (и содержимое!) багажа, указать данные паспорта. Всё вроде бы прошло благополучно. Григорий Розман уехал. А Белицкий вернулся обратно в Вильнюс. Но через некоторое время его попросили уволиться по собственному желанию.

Случай, о котором я поведаю далее, относится ко второй половине восьмидесятых годов. К тому времени Григорий Альпернас и Гершон Белицкий сотоварищи взрастили в Литве еврейское сионистское молодёжное общество «Ткума» в противовес Обществу еврейской культуры, ибо в последнее входили «государевы евреи»: бывший зампрокурора республики, старший научный сотрудник института марксизма-ленинизма – и прочая, и прочее, и прочие.

Первым делом общество «Ткума» поместило в «Вечерней газете» объявление: «Организуется курс еврейского языка». Гершон вспоминает: «Пришли люди. На идиш записались три-четыре старичка. На иврит – более 400 человек.

Следующую акцию «Ткума», председателем которой был Григорий Альпернас, провела в Панарах. Как уже было сказано, там замалчивали, кто именно покоится на мемориальном кладбище.

Еврейская молодёжь решила изменить положение. Добыли золотистого цвета жесть, соорудили из неё звезду Давида и приставили к памятнику. Но звезды и след простыл. Соорудили ещё одну – и она к утру «растаяла». Тогда на одной из квартир наладили промышленное производство шестиконечных звёзд, штуки по четыре в неделю, и на протяжении трёх месяцев возлагали их на братскую могилу: «Они по ночам конфискуют, мы по утрам возлагаем».

В один из дней магендавид из жести оставили в покое. А ныне на месте старого памятника установили новый – с мраморным магендавидом.

Не забывал Белицкий и об отъезде.

Методично, как в истории с шестиконечной звездой, обращался в компетентные органы. Там его предупредили: «Выпустим в 2010 году». Ничего ему не оставалось, как обратить взор к Америке.

Президенту Соединенных Штатов Америки
Рональду Рейгану

Уважаемый господин Президент!

Во всем мире Вы известны как поборник прав человека и гражданских свобод.

Вы неоднократно заявляли, что данные проблемы волнуют Вас независимо от того, в какой части света они возникают.

Именно поэтому я, не являясь гражданином США, обращаюсь к Вам. На подобный шаг я решился ввиду моего совершенно отчаянного положения.

Вот уже более семи лет как я безрезультатно обращаюсь с ходатайствами о разрешении выезда в Израиль на постоянное жительство. Ситуация ещё осложнилась тем, что теперь я остался здесь совершенно один: год назад моя семья наконец получила разрешение на выезд, но без меня. Все эти годы мне регулярно отказывали в моём праве на эмиграцию, обосновывая отказ соображениями безопасности страны, будто я ознакомлен с государственными тайнами. С полной ответственностью заявляю: это не соответствует действительности.

Всю жизнь я работал на не руководящих инженерных должностях и не в секретных организациях, а в основном в системе высшего образования. В армии не служил. Все без исключения мои труды, изобретения и публикации являются открытыми.

... Год назад мне официально сообщили: задержка до 2010 г. А моё дело не будет рассматриваться до 1993 г., причём никакой гарантии, что и тогда моя просьба будет рассмотрена положительно. Это сообщение является ужасающим, ведь к этому времени мне будет 75 лет. Хватит ли мне сил дождаться воссоединения с семьей?

Максимальный срок ограничений гражданских прав в Советском Союзе даже за тягчайшие преступления, например, убийство, не превышает 15 лет и выносится судом, а мне в административном порядке дали вдвое больше. Единственное, что могло меня утешить в этой ситуации, это вероятность попадания в Книгу рекордов Гиннесса в качестве отказника с самым длительным сроком. Я твёрдо убежден, что в моём деле, хранящемся в каких-то недоступных для меня архивах, имеется ошибка, допущенная по небрежности или злому умыслу.

Однако я не могу восстановить истину и отвести навет, поскольку дело рассматривается неизвестными лицами, в закрытом порядке, без присутствия пострадавшего и без защитника. Если исключить возможность непреднамеренной ошибки (которая должна же быть наконец исправлена), то ситуация напоминает антигуманное издевательство и даже антисемитизм. Так было в период застоя, нет изменений и в эпоху гласности. Я уже несколько десятков раз обращался с подобными заявлениями во всевозможные организации страны и к ответственным лицам Советского Союза, в том числе непосредственно к Генеральному секретарю ЦК КПСС М. С. Горбачёву, но безрезультатно. Допущенная когда-то ошибка погрязла в бюрократических лабиринтах, и никто в стране не счёл возможным добросовестно пересмотреть моё дело. Этот путь себя исчерпал, теперь в СССР мне вообще обращаться некуда: высший орган власти страны – Верховный Совет СССР – это была та последняя инстанция, которая своим ответом замкнула круг моей безуспешной переписки. Мне остается только надеяться на то, что в рамках происходящего сейчас процесса нормализации международных отношений моё дело будет выдвинуто в качестве примера нарушения гражданских прав, детально будет исследовано, а потому справедливо разрешено.

Уважаемый господин Президент, скоро предстоит Ваша встреча с Генеральным секретарем ЦК КПСС, несомненно, что на ней Вы будете обсуждать и гуманитарные вопросы. Может быть, мой конкретный пример не будет лишним при этом обсуждении. Я не единственный человек в СССР, находящийся в столь безысходной ситуации, среди отказников еврейской эмиграции я знаю много семей с почти аналогичными и даже существенно более трагичными судьбами. Нам остается надеяться только на чудо.

С уважением
Георгий Белицкий
20.1V. 1988 г.

Чудо ждут всю жизнь, а работать надо каждый день.

Однажды пришла милиция, отобрала у садовника инструменты: нож, пилу, топор – устроила допрос. А затем потребовала подписать обязательство о невыезде. И вот почему. На одной из лужаек в Панарах обнаружили труп женщины. Подозрение пало на Белицкого. Милиция хоть и взяла у Гершона подписку о невыезде, но всё-таки организовала засаду: вырыли яму неподалеку от места убийства, посадили в неё «наблюдателя», а сверху засыпали листвой. Убийца, по их мнению, всегда возвращается на место преступления. Так и случилось.

Но подписка о невыезде продолжала действовать.

А из-за границы сыпались запросы: «Что с Белицким?»

О том, что он делал, рассказывает сам Гершон: «Прибалты решили выстроить живую цепочку вокруг своих республик. Для Союза – это знак отделения.

Заседает Общество еврейской культуры: «Это – националисты, они против Советской власти, мы с ними не идём! Собирается «Ткума». В уставе общества записано: «Еврейское общество будет заниматься только еврейскими проблемами». А живая цепочка – это вроде как не еврейская проблема. Но не стать в цепочку – значит быть заодно с коммунистами. Решили – идём. Взяли флаги Израиля и «Ткумы» и пошли через весь город. Впереди штандарт с названием молодёжного еврейского общества несёт писатель Григорий Канович. 

Еврейская колонна двигалась по Вильнюсу к выделенному в живой цепочке месту. И зрители на обочине приветствовали нас громовыми аплодисментами. Евреи шли на помощь литовцам. А потом и литовцы поддержали нас.

Это случилось следующим образом.

Я спрашивал жителей домов, стоявших на территории еврейского гетто: «Знаете ли вы, что было здесь во время войны?» Никто из них не ведал. Тогда мы решили провести еврейский митинг на этом месте. Честно говоря, очень побаивались провокаций. Я сходил к националистам: «Ребята, будете нас защищать?» – «Будем. Вас советская власть обижает – и нас тоже».

Литовцы сдержали слово: пришли защищать евреев. Стали вокруг митингующих живым щитом. А мы провели митинг. Вывесили памятную доску. Кстати, её смастерили из подручных средств – из задней стенки моего шкафа, а поверх начертали на идише, литовском и русском: «На этом месте в годы фашистской оккупации жили, боролись и гибли узники вильнюсского еврейского гетто».

Потом были и другие массовые мероприятия: «Марш жизни», издание газеты «Эцлейну», создание отделения «Бней-Брит» в Литве, совместное с литовцами восстановление старых еврейских кладбищ, организация первого в республике, а может и в СССР, Общества дружбы с Израилем, воссоздание довоенного еврейского спортивного общества «Маккаби»...

Однажды в квартире Белицкого раздался звонок: «Хочу вам сообщить хорошую весть». – «Пожалуйста!» Звонивший тут же прибыл. Отрекомендовался Томасом Ванкувером, первым секретарем французского посольства. В руках бутылка бургундского, перевязанная лентой-бантиком: «Вам разрешён выезд». 

И действительно, через три недели дали «добро». Откуда у Томаса подобные сведения – до сих пор неизвестно. От расспросов отмахивался: «Дипломатическая служба обязывает говорить правду, но не всю». По всей видимости, подействовало письмо 59 американских (в том числе и Эдварда Кеннеди) сенаторов.

Сенат Соединенных Штатов

Генеральному Секретарю Михаилу Горбачёву
Секретариат Центрального Комитета КПСС

Дорогой секретарь Горбачёв

Ваше руководство озабочено демократическим развитием Советского Союза, что в свою очередь вселяет в американцев надежду на улучшение советско-американских отношений.

Слова «Гласность» и «Перестройка» нашли путь к сердцу и разуму жителей Америки и обозначили положительные изменения в Советском Союзе.

Свобода эмиграции должна стать краеугольным камнем этой политики, и в этой связи мы хотели бы информировать Вас о трагической ситуации Георгия Белицкого.

Д-р Белицкий подал первое прошение на получение выездной визы в 1979 году, но ему было отказано на основании секретности. Однако он не имел никаких контактов с секретными документами с 1978 года. В мае 1989 года он получил ответ, что ограничение по секретности закончилось, но до настоящего времени он ещё не получил разрешения на выезд.

Создается впечатление, что его деятельность в качестве активного борца за разрешение выезда советских евреев повлекла отказ на его просьбу о воссоединении с семьей в Израиле. В духе перемен, происходящих теперь в Советском Союзе под Вашим руководством, ему должно быть разрешено мигрировать.

Мы настаиваем на том, чтобы Вы рассмотрели этот случай, и Гершону Белицкому было обеспечено быстрое получение визы.

Искренне
Клейборн Пел,
Дж. Джеймс Эксон

Это был счастливый финал его прежней жизни и горькое, к сожалению, начало новой.

«Никто меня в Израиле не ждал, кроме семьи. Несмотря на имеющийся у меня большой опыт общественной и политической деятельности, ничего по этой линии мне не предложили. Пригласили в Сохнут, сняли со стены мой портрет, который висел у них как напоминание об отказниках, и вручили со словами: «Поздравляем. До свидания».

...Мне очень хочется помочь Израилю, но никак не получается. Единственное утешение – работаю, и большая часть зарплаты отчисляется в помощь стране.

Сижу и злюсь на плохое школьное образование, на социалистическую бесхозяйственность, на бездарность политиков...

Остро реагировать на недостатки в стране – характерная особенность бывшего отказника. Хотя почему бывшего?! Отказник – это судьба, а может, даже диагноз». 

Ян Топоровский