Валерий Гринберг.Для меня он оставался Валерой Гринбергом. Таким, как был в Витебске. Случайно, или скорее вынужденно, стал инженером, как многие тогда становились. Кем-то надо было быть. А любил по-настоящему книги. И ещё анекдоты. И сам попадал в анекдотичные истории. Не сегодня об этом рассказывать. Но когда говорят о Валере, почему-то сразу о них вспоминаю.
Когда он передал в журнал «Мишпоха» рассказ «Вельветовые штаны», я спросил: «Как подписать: Гринберг или Зеленогорский?» «Как хочешь, – ответил он, – так и подписывай». «Значит, останешься Гринбергом», – сказал я. Потом мы опубликовали ещё один его рассказ «Миша-полчеловека». Если не пришлось – почитайте. Стоит того!
Собирался дать в журнал подборку его рассказов из книги «Мой народ». И всё откладывал. Из номера в номер. Конечно, дам. Но хотелось бы, чтобы он её видел… Не пришлось. Валера Гринберг ушёл в мир иной…
В этой подборке будут опубликованы рассказы разных лет, но начнёт её новелла, как Валера Гринберг стал писателем и Валерием Зеленогорским.

Аркадий ШУЛЬМАН

 

Семь страниц за три часа

В писательство меня привела собственная алчность. Я до 2008 года занимался досугом небедных людей. Олигархов, больших корпораций. Устраивал им развлечения. Одним из клиентов был Альфред Кох. Он приобрёл мужской журнал «Медведь», самое значимое глянцевое издание в ту пору.
Должны были отмечать десятилетие журнала, и Кох, как хозяин, предложил устроить вечеринку на 1000 человек. Я был готов. Но он поставил условие: «Напиши текст, который я тебя попрошу, и ты получишь этот заказ». Мне было 55 лет, я был читателем, а не писателем. Очень уважал тех, кто трудился для меня на литературной ниве. Спрашиваю Коха, о каком тексте идёт речь. Отвечает: «Напиши, как ты потерял девственность и приобрёл нехорошую болезнь».
Я был ошарашен: «Альфред Рейнгольдович, я это в бане рассказывал друзьям, а для публичного пространства — это перебор». И ещё у меня сын есть, он тогда учился в известной гуманитарной гимназии. Родители одноклассников были людьми определённого круга, «Медведь» им раздавался как ВИП-клиентам. Как они воспримут моё произведение?
Кох сказал, что его это не волнует. Я поехал домой прямо из бани. Взял тетрадку в клеточку, шариковую ручку. Компьютером я тогда не владел. И написал текст. Название было таким: «Секс в небольшом городе». Первая строчка: «Я закончил школу, когда ещё не было дезодорантов». Часа три ковырялся, написал семь страниц. Из уважения к печатному слову я решил проконсультироваться. Послал водителя с текстом к ныне покойному Аркадию Арканову. Мы с ним часто общались.
Арканов, зрелый мастер, позвонил: «Знаешь, вполне. Можешь не волноваться». А потом этот текст забрал водитель Коха. Я сделал один трюк. Свою фамилию Гринберг я перевел с немецкого. Получился Зеленогорский. Именно этой фамилией и был подписан текст. Многие люди вообще меня не отождествили с автором. Репутационных потерь я не имел таким образом.
Рассказ попал в юбилейный номер журнала. И всё, на этом всё закончилось. Больше я не собирался заниматься — настаиваю на этом термине — сочинительством. «Писатель» — это что-то масштабное, особенно в русской традиции. Но где-то через пять месяцев после первого рассказа я почувствовал, что есть желание кое-что вспомнить, зафиксировать ощущения из прошлого.
У меня нет цели писать, как Джойс, создать второго «Улисса». Я понимаю, что мне не грозит слава Довлатова. Сочинительство — это моя психотерапия.

Всё о моей матери

У каждого человека есть мать, моя была единственным человеком, знавшим меня ещё до рождения. Я уверен, что она была моей лучшей женщиной, с ней я прожил самые счастливые дни, уже тридцать лет её нет со мной, но она до сих пор приходит ко мне в моих снах.
По-моему, она больше всех из детей любила меня, ну разве что папу она любила больше, но эта любовь из другого измерения.
Она родилась в год Октябрьского переворота, её отец погиб в Гражданскую войну, простой санитар бронепоезда, тихий невинный человек, о котором не осталось никакого следа, её мать осталась с тремя детьми, она работала в красильном цехе, таскала огромные тачки с полотнами, тянула одна семью и умерла от рака в 1945 году.
Мама моя всю жизнь хотела учиться, она успела поступить в Минский университет на журналистику, но началась война, и её мечте сбыться было не суждено, она всю жизнь трудилась, вставала в пять утра, готовила завтрак на всю семью и бежала на работу.
Она всегда куда-то бежала и всегда болела, единственный раз в жизни она отдыхала по профсоюзной путевке, и те 24 дня были единственными, когда она оставила свой пост.
Я родился у неё вместе с братом взамен ребёнка, которого она потеряла после войны, мальчик прожил восемь месяцев и умер от инфекции: не было антибиотиков, и мальчик сгорел в инфекционной больнице за неделю. Его похоронили на старом кладбище, прибив дощечку с именем на старом дереве, но дерево упало, его спилили, и до самой смерти она не могла пережить, что не знает место, где он был похоронен, вместо него ей Бог дал для верности двоих сразу.
Она стояла за своих детей горой, в школе и далее, она билась за меня с директором школы, она ходила за меня к завкафедрой иностранных языков, спасая меня от отчисления, она могла и умела по телефону договориться со всеми, устроила моего брата по телефону на работу, в тяжёлые времена добывала продукты для дома без всяких регалий, на одном обаянии, она брала какие-то кредиты, чтобы купить мне баян для занятий музыкой, на велосипеды, на телевизор, на выпускной костюм финский из нейлона, стоивший кучу денег, она не шила себе платьев, не носила украшений, у неё не было даже ни одного колечка, она всю жизнь работала, тащила семейный воз и надорвалась, тяжело заболела и стала инвалидом, но, даже сидя в коляске, она пыталась быть нужной и полезной.
Так случилось, что мне пришлось ухаживать за ней, она так стеснялась, когда я её мыл, подавал судно и переодевал, она не плакала, но я видел, как ей неловко досаждать детям своим безножием.
Она долго сражалась с болезнями, но в день, когда ей сказали, что пришло время резать вторую ногу, она тихо умерла ночью, чтобы не доставлять нам лишних хлопот. Я мыл её перед похоронами, я одевал её сам, и теперь она лежит на кладбище под красным камнем в городе моего детства.
Я редко бываю на кладбище, я не умею разговаривать с камнем.

Крашеные яйца для изгоя

Мой папа из Польши, из Белостока. Когда Гитлер и Сталин разделили Польшу, Белосток попал в советскую зону. Мама, выпускница техникума, приехала и забрала папу в Витебск. Спасла ему жизнь, потому что вся семья сгорела в печах. Польских евреев поначалу не брали в Красную армию, боялись, что «пятая колонна». Папа дал взятку коменданту вокзала и с семьей уехал в эвакуацию в Фергану — за день до вступления нацистов в Витебск. Иллюзий относительно немцев у папы не было. Он пошёл в армию, брат его пошёл, сестра. Дядя мой погиб в боях. Всё как у всех.
Еврейского в семье ничего не было. После того как отец узнал, что семья погибла, он замкнулся. Дома никто ничего не соблюдал, кроме одной вещи: мама не стирала по субботам. И в воскресенье не разрешала вешать бельё во дворе, чтобы не оскорбить русских, у которых это день отдыха.
Родители на идише говорили, только чтобы скрыть какие-то вещи. Русская Пасха для меня была самым тяжёлым днём в жизни. Выходишь во двор и чувствуешь себя изгоем. Мама нам с братом давала крашеные яйца, чтобы как-то оберечь нас.
В Витебске мало людей было в отказе. Но вокруг выезжающих был вакуум. Отец коё к кому ходил прощаться. Это была определённая смелость. Потом начались глухие разговоры в 70-х. Я стал бывать в Москве, приходить в синагогу на Архипова по праздникам. Но я не был в это погружён.
В плане еврейской жизни я — сочувствующий. По мере сил. Когда меня приглашают в синагогу на Песах или Рош-а-Шана, я хожу, но посты не соблюдаю. Погружение в еврейскую жизнь — нечто особое. Я смотрю на общину горских евреев. Они и в советское время были евреями, соблюдали, ходили в синагогу. Мы — другие, больше погружены ментально в страну пребывания. Обычный инстинкт самосохранения.

От Кобзона до Элтона Джона

В 10-м классе я устал учиться – надоело. И я пошёл работать на фабрику к маме слесарем. В этом был определённый расчёт: тогда при рабочем стаже принимали в институт с некоторыми послаблениями. Но материальное положение моей семьи не позволяло ехать учиться в Питер или Москву. Я поступил в институт в моём городе. Там выбор был невелик — ветеринарная академия, пединститут. Я пошёл в Витебский технологический институт лёгкой промышленности. Обычное политехническое заведение. Это не было моей мечтой, но другого варианта я не видел. Окончил, отслужил в армии, вернулся. Ничего из ряда вон выходящего. Обычный путь советского парня, у которого всё, понятно, было впереди.
У меня, впрочем, была мечта. В «Известиях» году в 1968-м я увидел заметку — некий человек из Вильнюса назначен директором библиотеки ООН. Меня это очень порадовало: «Какая замечательная работа, я тоже хотел бы стать заведующим библиотекой, читать книги».
В 1986 году понял, что никаких перспектив в продвижении на службе у меня нет. Я ездил в Москву на согласование всяких документов и познакомился с разными людьми.
Кстати, один был заведующим лабораторией НИИ станкостроения, еврей, приятный человек. Он сказал: «А чё ты там делаешь? Приезжай». Я приехал, он меня устроил в плановый отдел завода автоматических линий.
А потом в один прекрасный день позвонили друзья из Витебска: «Мы открыли концертную площадку. Найди нам пару-тройку артистов, чтобы выступили на Первое мая». И я пошёл в концертный зал «Россия».
Встретился с Кобзоном: «Иосиф Давыдович, хочу вас пригласить выступить». Я был наивен, не понимал, что нельзя Народного артиста
20 апреля приглашать на 1 мая. Кобзон отправил меня к своему директору, еврейскому человеку с печальными глазами. Я подумал: я работаю на заводе им. 50-летия Октября, директор моего завода — делегат съездов, лауреат Ленинской премии. А тут директором у самого Кобзона работает какой-то бедный еврей.
Таким образом, я стал заниматься концертной деятельностью. Потом ушёл с завода, стал работать у Владимира Винокура заведующим постановочной частью. На заводе я получал
200 рублей, у Винокура — 600.
Когда начал печататься, никакого Союза писателей уже не было. Он был, но публикации уже не надо было пробивать, вся эта мишура упала, все эти писатели, их блатные поликлиники и Дома творчества давно рухнули. Это была надстройка. В справочнике московского Союза писателей 10 000 фамилий, я специально смотрел. Я провёл эксперимент — специально пролистал первые 20 страниц: больше тысячи человек, а я ни одной фамилии не знаю.
Перестройка всю эту потемкинскую деревню порушила. В перестройку директор овощного магазина мог пригласить любого артиста выступить у себя на дне рождения. Совсем другая жизнь началась, и, признаюсь, как-то органично в неё вошёл.
Все говорят, что это закрытая сфера — мир искусства, мир эстрады, мир литературы. Это всё шаманство, никакого особенного мира не существовало. В ту пору уже не было строгого закона, чтобы в концертных организациях работали люди исключительно с профильным образованием. Тут важны коммуникационные способности. Какая разница, подписывать бумагу в министерстве станкостроения, чтобы дали премию многотысячному коллективу, или решать вопрос концерта где-нибудь в Караганде? Это не ядерная физика.
Несколько лет я проработал в Альфа-банке. Руководство решило, что надо пригласить звёзд первой величины для привлечения клиентов. Начались концерты. Были все — Элтон Джон, Пол Маккартни, Уитни Хьюстон. Банк спонсировал эти мероприятия, я занимался организационными процессами. Допустим, был концерт Элтона Джона в Царском Селе. Был мировой эфир в 2000 году. Мировое шоу. Это одна крайность. Вторая крайность — день рождения собаки директора Мурманского рынка.
Ну, Элтон Джон. Не сотвори себе кумира — это же библейская заповедь.

Валерий Гринберг. Валерий Гринберг. Валерий Гринберг. Валерий Зеленогорский (Валерий Гринберг). Обложка книги. Валерий Зеленогорский (Валерий Гринберг). Обложка книги. Валерий Зеленогорский (Валерий Гринберг). Обложка книги. Валерий Зеленогорский (Валерий Гринберг). Обложка книги.