Поиск по сайту журнала:

 

Михаил ЛАНДБУРГОкончил Вильнюсский университет, преподавал русский язык и литературу в средней школе, теперь уже много лет живу в Израиле. Когда-то окончил начальную школу на идиш, на этом же языке разговаривал дома. Пару лет назад мой роман «Посланники» разделил в очень престижном (700 участников) международном конкурсе им. Э. Хемингуэя (Канада) второе и третье места. В 2011 году мой роман «На последнем сеансе» был признан лучшей русскоязычной книгой года в Израиле. Он также опубликован в журнале «Сибирские огни» (№ 9). На международном конкурсе «Её величество книга» в Болгарии книге «У-у-у-х-х-х» присудили золотую медаль, а профессор Ивайло Петров переводит книгу на болгарский язык. Международная гильдия писателей «Её величество книга» в 2019 году вручила Серебряный диплом за книгу «Другой барабан». В журнале «Мишпоха» публикуется впервые.

ДАМА ПРИГЛАШАЕТ КАВАЛЕРА

Ты сжимаешь в руке телеграмму и вдруг говоришь:

– Я…

И добавляешь:

– Приглашаю…

Два месяца назад, укрываясь от обрушившегося на Тель-Авив ливня, мы оказались под навесом здания филармонии.

Почему-то я улыбнулся.

Ты почему-то ответила улыбкой.

Тогда я сказал:

– Вон тот «Опель», который дожидается меня у обочины дороги, охотно заберёт к себе нас обоих.

–  Вы всегда такой любезный? – спросила ты.

–  Не всегда, – ответил я, – но обычно – да!

Проезжая площадь Рабина, ты вдруг указала на крохотное кафе и проговорила:

– Я приглашаю!

Мы пили тёплое какао, в то время как за окном метался дождь. Ты спросила, о чём я думаю, и взяла мою руку. Закрыв глаза, я проговорил: – Не забуду ни игру в филармонии Погорелича, ни этот дождь, ни мой бедный «Опель» под обезумевшим небом, ни твоё «я приглашаю!»

А потом ты привела меня в незнакомый дом, и мы, слушая шум дождя, пили вино.

Постелив на диване, ты задумчиво заглянула в мои глаза.

И вдруг дождь умолк.

Я целовал твои ладони.

Два месяца назад…

–  Я приглашаю вас… – говоришь ты сейчас.

Вздрагиваю. Два месяца я слышал «ты»… Ежедневно – «ты»…

Ты держишь телеграмму так, словно в твоих руках судьба. О телеграмме не спрашиваю, потому что давно усвоил: вопросы ничего не меняют… Приглашает дама – какие могут быть возражения?

– Я приглашаю вас уйти… –  говоришь ты, комкая телеграмму.

У тебя потерянное лицо, и я знаю, что отныне оно не моё…

Я должен уйти.

Осталось узнать, куда…

«Опель».

Включаю мотор. 

 

ПРИ УТРЕННЕМ СВЕТЕ

 Если видеть женщину голой достаточно долго, 
Опять начинаешь обращать
 внимание на её лицо
Генри Миллер

– Хочу заказать портрет, – сказала девушка.

Художник откинулся на спинку кресла, сложил на груди руки и грустно улыбнулся. У него были седые брови и усталое лицо.

– Мне сказали, что вы самый опытный.

– Это верно.

– Мне сказали, что вы лучший.

– Это правда.

– Так я могу надеяться, что вы…

Художник выбрался из кресла и, отступив в глубь студии, пытливо оглядел девушку.

– Денег у меня достаточно, – торопливо проговорила девушка и прикусила губу.

Художник сложил на груди руки и сухо проговорил:

– Присядь-ка вон на тот табурет.

Девушка послушалась.

– Головку чуть вправо.

Девушка послушалась.

– Чуть влево.

Девушка послушалась.

– Нет, – произнёс художник, – не то…

Девушка застыла.

– У меня неправильное лицо?

Художник бросил взгляд на окно.

– Свет… – сказал он. – Небо отвернулось…

Изумилась девушка:

– Разве небо отворачивается?

Художник задумался.

Потом произнёс:

– Приди в полдень.

***

В полдень художник смотрел на девушку, нахмурив брови.

– Не то? – упавшим голосом спросила девушка.

– Свет… – загадочно проговорил художник. – Приди с утренним светом.

***

Она пришла в тот час, когда в студию пробивался утренний свет. Опустив голову, художник сидел в широком кресле и растирал себе глаза.

– В постель! – велел художник. – Ляг, барышня, в постель.

Девушка зажмурила глаза.

– Мне раздеться?

– Раз в постель, то…

Не поднимая головы, художник прислушался к шороху снимаемой одежды.

***

Она лежала в чужой кровати и ждала.

– Одевайся! – продолжая сидеть в кресле, потребовал художник.

Вздрогнула девушка, пролепетала:

– А как же с… Мой жених мечтает увидеть портрет.

Художник рассмеялся – громко, неистово, дико.

Глаза девушки наполнились страхом.

– У меня неправильное лицо, да?

Художник поднялся из кресла, приблизился к девушке.

Он смотрел на неё.

Долго смотрел.

Очень долго смотрел.

– Кажется, зря я… – прошептала девушка.

Художник рассмеялся – глухо, сдавленно.

И вдруг нетерпеливо буркнул:

– Я напишу твой портрет. Охотно…

Девушка торопливо оделась.

– Выходит, лицо у меня правильное, да? Пожалуйста, скажите, что я ошибалась.

Художник посмотрел на трепещущие ресницы девушки и проговорил:

– Мы оба… Мы ошибались оба...

 

ПРОГОЛОДАЛСЯ

 

Тогда он назвал её женой, и они сняли небольшую комнату на окраине Тель-Авива.

***

Тогда была осень, когда он заканчивал свою первую повесть.

***

Тогда жена, виновато пожав плечами, сказала:

– Хочу ребёнка.

Он пояснил:

– Сейчас я занят.

***

Тогда, когда повесть была закончена, жена захотела ребёнка ещё нестерпимее и стала ждать, что он что-нибудь скажет.

– Я проголодался, – сказал он.

Жена пояснила:

– Могу накормить грудью.

***

Однажды наступила их совместная сорок седьмая осень, и они купили себе серебристую машину «Ниссан».

***

Однажды он сказал:

– На твоей голове множество седых волос.

– А на твоей голове, – отозвалась жена, – волос вовсе нет.

***

Однажды ему присудили сразу две литературные премии, и они купили себе трёхкомнатную квартиру. На полке возле большого окна он расставил все свои двенадцать книг.

***

Однажды у него искривился позвоночник, а у жены сломалась шейка бедра.

 ***

Однажды доктор ему сказал: «У вашей жены…»

Они обратились к другому доктору.

«У вашей жены…» – сказал другой доктор, и тогда они заглянули в клинику профессора Штерна. Там сказали: «У вашей жены…»

И он подумал: «Придётся продать серебристый “Ниссан”.

«Да», – сказал профессор, принимая деньги.

***

Однажды жене стало не хватать дыхания, а потом его не стало вовсе.

***

Однажды в сердце жены заменили один из клапанов, а немного позже – второй…

***

Теперь, вечерами прохаживаясь по пустой квартире, он вспоминает и ту первую комнату, и ту осень, и тот вечер, когда он, закончив писать свою первую повесть, почувствовал, что проголодался. И ту грудь…

 

СЫНОВЬЯ ДАВИДА

 

Давид посмотрел на тяжело опущенные веки жены, на лежащий поверх одеяла свёрток с новой жизнью и подумал: «Теперь уж всё...»

– Это ваш новый брат… – сказал Давид столпившимся в дверях пятерым сыновьям. – Это же…

– Томер! – в один голос прокричали сыновья.

***

Старший сын, восьмилетний Бен, вывел братьев на веранду.

– Отделение, – скомандовал Давид, – смирно!

Привычно вскинув головки, братья затаили дыхание, и тогда Давид потрепал по щёчке каждого в отдельности, а двухлетнего Гришу поднял на руки.

– А что теперь? – спросил Лиор.

– Теперь – полный порядок! – ответил Давид и отвернулся…

***

…Он отвернулся и тогда, когда после долгих месяцев, проведённых в госпитале, его подвели к большому зеркалу и стали снимать с головы бинты. Вспомнился увиденный в детстве фильм, где на весь экран показали обгоревшее лицо солдата.

– А я себя узнаю?

– Глупый! – сказала медицинская сестра.

Давид приоткрыл один глаз.

Тело обдало жаром, пальцы потрогали лицо на зеркале, а губы прошептали какие-то имена.

– Это я? – спросил Давид, увидев перед собой лицо, похожее на высохшую кору.

– Глупый! – повторила сестра.

– Глупыми не бывают только мёртвые, – улыбнулся Давид и вдруг подумал, что когда осень, с моря прорываются к его дому холодные ветры, и деревья роняют с себя листья, зато весной, с первыми лучами солнца, листья возвращаются… Теперь весна…

– Пора, – проговорил Давид в зеркало, –  пора и мне…

– Вас как зовут? – спросил он медицинскую сестру.

– Просто сестра!

– Просто сестра? А у меня сестры никогда не было. У меня никогда никого не было. Подкидыш я. Это потом, когда я стал сержантом, у меня появилось отделение: Бен, Коля, Лиор, Ран, Гриша и Томер. У меня вдруг появились шестеро братьев, но… Однажды наш бронетранспортёр подорвался на мине, и я, теряя сознание, успел заметить летящие в воздухе ненужные ноги, ненужные спины, ненужные глаза моих братьев… Я вновь осиротел…

– Поплачь! – сказала сестра и, уходя, добавила: – А потом живи!

Давид открыл кран и подставил голову под холодную струю. Вода стекала на шею, на госпитальную куртку, на потёртые шлёпанцы.

«Господи, – не понимал Давид, – зачем даёшь, если отбираешь? Зачем оставил меня без братьев? Зачем?»

А потом он вдруг зашептал быстро-быстро: «Господи, кажется, я знаю, зачем Ты оставил меня...»

***

…Кроме Давида и девушки по имени Рахель, в кафе возле моря никого не было.

– Вернуть моих братьев сможем лишь мы с тобой, – сказал Давид. – Вернуть моё отделение, если мы с тобой вместе…

– Мы с тобой?

 – Если вместе…

– Всё твоё отделение?

– Всех моих бойцов, всех до единого… Поможешь?

Рахель опустила голову и вдруг сказала:

– Я бы хотела…

Давид закрыл глаза.

Облегчённо вздохнул.

Прикусил губу.

Представил себе, как в его дом входит девушка, присаживается на его кровать, и они учатся быть счастливыми.

– Ты чудо! – проговорил Давид.

Они бродили вдоль берега.

Шум моря не мешал девушке слушать то, о чём говорил Давид…

***

…То, о чём говорил Давид, одновременно и радовало, и пугало, и смущало, и влекло.

– Буду тебе женой! – сказала Рахель.

– В таком случае, мы их вернём…

– Конечно, – сказала Рахель, опустив глаза, – всех до единого!

***

…Ночью, после рождения Томера, Давиду снился сон, будто, бродя по небу, услышал: «Командир, мы все на месте!»

Давид рассмеялся. «Всё, – подумал он, – теперь уже всё!..»

 

КРАСНОЕ СОЛНЦЕ, СИНЕЕ ДЕРЕВО И ЖЁЛТЫЕ АПЕЛЬСИНЫ

 

В то утро, когда Малышу исполнилось четыре года, ему подарили альбом для рисования и коробку с цветными карандашами.

– Рисуй, Малыш, – сказал отец, – мир красив!

– Да, папа, мир красив! – согласился Малыш и, раскрыв альбом, нарисовал посередине белого листа большой красный круг.

– Ван Гог! – сказал отец.

– Почему Ван Гог? – насупился Малыш, опасаясь подвоха.

– Был такой художник, – сказал отец.

– Он тоже нарисовал солнце?

– Тоже!

– Так же красиво, как я?

– Ага! – засмеялся отец.

– Молодец Ван Гог! – похвалил художника Малыш и потом нарисовал синее дерево и на нём жёлтые апельсины.

Отец поднял Малыша на плечи и, шагая по комнате, громко восклицал:

– Красивый мир! Красивый мир! Красивый мир!

А после обеда началась война, и тогда отец и сосед-бухгалтер обули солдатские ботинки.

– Малыш, – попросил отец, – подари мне твой рисунок!

Малыш протянул листок из альбома, на котором было нарисовано красное солнце, синее дерево и жёлтые апельсины, а мама отошла к окну и там стояла весь день и всё следующее утро, и ещё день, и ещё утро…

Через несколько дней в дверях появился военный, и, увидев его, мама тихо вскрикнула. В руках он держал надорванный листок, на котором было нарисовано красное солнце, синее дерево и жёлтые апельсины.

– А где мой папа? – спросил Малыш.

Военный не ответил. Он встал рядом с мамой и стал тоже смотреть на улицу.

– Это я нарисовал! – сказал Малыш, забирая листок из рук военного.

– Да, – ответил военный, – я знаю!

– Мир красив, правда? – сказал Малыш.

– Очень! – голос военного был сухой и усталый.

И вдруг мама заплакала.

Малыш стоял в стороне и смотрел то на слезинки, застрявшие в маминых ресницах, то на бледное лицо военного.

– Мамочка, я нарисую ещё! – пообещал Малыш.

Мама молча кивнула головой и отвернулась, а Малыш поспешил к себе в комнату, чтобы нарисовать новый красивый мир, в котором красное солнце, синее дерево и жёлтые апельсины.

 

Михаил ЛАНДБУРГ. 

Рисунки «Израильский цикл» Галины ЛЕВИНОЙ:

Рисунок Галины ЛЕВИНОЙ. Рисунок Галины ЛЕВИНОЙ. Рисунок Галины ЛЕВИНОЙ. Рисунок Галины ЛЕВИНОЙ. Рисунок Галины ЛЕВИНОЙ.