Рами ЮДОВИН.Родился в Витебске, получил художественное образование, работал в организации «Джойнт», преподавал иврит и еврейские традиции в благотворительном центре, «Сохнуте» и еврейских воскресных школах.
В 1996 году переехал на постоянное место жительства в Израиль, учился в Хайфском университете, служил в армии, участник боевых действий в Иудее, Самарии, Ливане.
Автор фантастических романов, монографий, статей по библейским исследованиям, переводчик древних текстов. Рассказы публиковались в журнале «Мишпоха».
Представляем читателям серию армейских рассказов Рами Юдовина.

Замкнутое пространство

Вспоминаю сказочные ночи Самарии. Пейзаж, словно сошедший с самой знаменитой картины Ван-Гога. Ультрамариновое небо закручивается в спираль, пульсирующие звёзды и луна подают знаки, которые мы не в силах понять. А вдали угадываются очертания тревожно замершего посёлка.
Наши далёкие предки, спасаясь от духоты жаркого лета, поднимались на плоские крыши и смотрели в тёмные бездны бескрайнего неба. Они следили за движениями колесниц звёздного воинства, неисчислимыми стадами облаков и высматривали небесного Пастуха, надеясь получить от Него благословение…
В полночь нас привезли к блокпосту, окружённому забором из колючей проволоки. Внутри возвышалась шестиметровая башня.
«Идите наверх. Следить внимательно. Ни при каких обстоятельствах не спускаться вниз, не подниматься на крышу. Ребята из ШАБАКа сообщили, что появился снайпер и, пока его не нашли, надлежит быть крайне осторожными. Обзор неполный, поэтому слепая зона может быть заминирована. Через
5 часов вас сменят. Связь – как обычно».
По внутренней лестнице мы поднялись в небольшую комнату с двумя маленькими оконцами, зарешечёнными металлическими прутьями.
Мой напарник, с которым я практически не был знаком, беспокойно осмотрел давящую камеру.
– Меир, – протянул руку солдат. – Офицер полиции, капитан. Живу в Беэр-Шеве.
Я назвал своё имя и пожал его холодную ладонь.
Впереди ещё вся ночь, за разговором время летит быстро. Правда, я умею целыми днями молчать и часами сидеть, неподвижно уставившись в одну точку. Но марокканский еврей Меир совсем другой: беспокойный и вёрткий.
Он сбивчиво рассказывал о своей жене, о двух маленьких девочках, без которых не может жить, вытащил из кошелька их фотографию, показал.
Я видел, что с Меиром происходит неладное. Руки его подрагивали, голос дрожал, он судорожно пытался втянуть густой воздух, шлёпал ладонью себя по груди, подходил вплотную к окошку и жадно дышал.
Вдруг он закричал:
– Стоять! Что ты тут делаешь?!
Похоже, у нас гость.
– Я живу здесь. Возвращаюсь с работы. Жена и дети дома ждут, – на ломаном иврите сказал палестинец.
– Жди до утра! Блокпост закрыт! – объяснил капитан.
Палестинец мне не понравился, что-то не так. Сумки нет, одежда модная, внимательно смотрит по сторонам. Обычно местные спорят, ругаются, а этот тихо ушёл в темноту. Может, у меня паранойя, ведь мы не пустили молодого отца к жене и детям.
Тем временем Меиру стало совсем плохо, он постанывал и бил кулаками в тяжёлую стену.
– Что с тобой? – спросил я.
– Всё давит, у меня боязнь замкнутого пространства. Чувствую, ещё немного и сойду с ума. Попроси помощи.
Связался со штабом, объяснил ситуацию, не помогло, на другом конце провода ответили: «Через два часа вас сменят. Терпение».
Меир осветил фонариком потолок камеры, приставил лесенку, щёлкнул задвижкой.
– Нельзя высовывать голову, – напомнил я ему. – Возьми хотя бы каску.
– Мне всё равно, терпеть уже невозможно.
Капитан подтянулся на локтях и лёг спиной на крышу.
– Здесь так красиво! Посмотри на эти алмазные звёзды. Какое счастье! Шма, Исраэль! – восторгался капитан и благодарил Бога.
Выстрела я не услышал, только глухой стон и пару судорожных ударов армейским ботинком по бетонной крыше.
Я втащил Меира обратно в бункер, снайпер вложил в несчастного капитана ещё пару пуль, одна из них оцарапала мне палец.
Сообщил по рации.
«Принял. Конец связи», – сухо треснула трубка.
Скоро придёт помощь, но мёртвому уже ничем не помочь.
«Эх, капитан, ты хотел свободы, ярких звёзд под открытым самарийским небом, а получил пулю в голову.
Возможно, ты успел увидеть Небесного Пастуха, который забрал к себе ещё одну заблудшую овцу дома Израиля».

Йогурты

Вот уже неделю не умолкал дождь. Скучные, пасмурные дни сменяли один другой. Постоянно хотелось спать, поменьше двигаться и не выходить из казармы. Уже в третий раз перечитываю Швейка, выбираю самые смешные отрывки из похождений бравого солдата. Через несколько часов снова придётся залечь в мокрой траве самарийского холма, дрожать от холода, вслушиваться в тишину и спрашивать себя: «Зачем я здесь?» Швейк бы ответил: «Чтобы защищать себя». Логично.
Мне казалось, что кормили нас неплохо: мясо, овощи, питы, тхина, кофе, чай, какие-то крекеры. Однако не все товарищи были со мной согласны. Израильский резервист готов терпеть отвратительную погоду, недосып, сырость и даже насморк, но только не плохое питание.
Недовольство приняло форму стихийного бунта.
– Я уже покакать два дня не могу, пытаюсь, тужусь, но ничего не выходит. Без кефира у меня запор, – жаловался Шмулик.
– Не желаю видеть вашу пресную, ашкеназскую еду. Трудно куркумы, базилика, паприки в салат добавить? Как вы, убогие, живёте без острого красного перца? А где петрушка, где кинза?! – орал смуглый Меир.
На крики сбежалась вся база, некоторые оставили наблюдательные посты.
– Уже три дня сидим без «Милки», «Джели», даже шоколадную пасту стали выдавать одну на два стола. И не привозите мне клубничные йогурты, я люблю ананасовые! – кидался с кулаками на интенданта рыжий кибуцник.
Командир базы бесстрашно выступил вперёд, сложил пальцы щепотью (рэга), попросил тишины:
– Ситуация такая. Поставщики, тыловые крысы, боятся пробираться к нам под обстрелами. Но не надо кипеша, я уже высылаю в ближайшее поселение взвод солдат в сопровождении танка. Обещаю, йогурты к ужину будут. – И, посмотрев на рыжего, добавил: – Ананасовые тоже.

Бедуин

На Ближнем Востоке у нас немного друзей. Вернее, меньше, чем немного. А те, кто есть, не друзья, а союзники. Союзы, например, с бедуинами, держатся на взаимовыгодных условиях. Государство Израиль предоставляет бедуинам особые социальные условия, медицинское обслуживание, возможность получения высшего образования. Сыны пустыни дают стране лучших следопытов, разведчиков, проводников (примерно четверть бедуинов служит в армии, в боевых частях на добровольных началах), а также наркотики, сигареты и, до недавнего времени, беженцев из Африки и проституток из бывшего Союза.
Бедуинский народ состоит из племён и кланов, разительно отличающихся друг от друга. Северные бедуины по укладу жизни, традициям и культуре совершенно не похожи на южных. Разница примерно такая, как между ашкеназами, евреями-выходцами из Европы, и сефардами – тоже евреями, но выходцами с Ближнего Востока.
Однажды в армии я увидел, как мне показалось, «нашего» человека – коренастого, светлокожего, русого, спокойного тридцатилетнего лейтенанта.
На радостях я подошёл, заговорил с ним по-русски. Он извинился и с арабским акцентом на иврите сказал, что, к сожалению, не говорит на языке Чехова.
Он рассказал про свою семью: двух жён, троих детей. Не спешите его осуждать. Да, у него две жены, но ни одной любовницы не было и не будет. Нравится женщина, можешь ей построить дом или отдельную комнату – женись! Чем больше жён, тем выше социальный статус. На вопрос: «Возьмёшь ли третью?» лейтенант переменился в лице: «Хас вехалила! (Ни в коем случае). В доме нездоровая конкуренция. Здесь я всего одну неделю, слава Создателю, а дома – целых семь дней!».
Салам обычно держался от всех поодаль, его сторонились, он делал вид, что ему безразлично. Но мне он всегда улыбался, чувствовал уважение и искреннюю симпатию. При встрече бедуин двумя руками крепко сжимал мою ладонь.
Какое-то время он не появлялся, а время было неспокойное, интифада в самом разгаре. Бедуины, как правило, на самых опасных заданиях.
Вскоре я узнал, что Салам тяжело ранен – подорвался на самодельной мине. Теперь за ним ухаживают две жены-красавицы (судя по их огромным блестящим глазам), каждой из которых он построил дом или комнату.

Немного мазохисты

Вершины гор припорошены снегом, холод, как у нас говорят, лисий, и этот жуткий ветер, проникающий в леденеющие жилы. Кофе в термосе давно закончился, и уже плевать на запрет курить, только прячешь от снайперов в рукаве огонёк крепких бесплатных американских сигарет.
Ну какие «грязные» в эту плюющую градом ночь на горе Проклятия?
Хотя жаль, что нет «гостей», а то мы пустили бы галопом замерзающие сердца, глядишь и согрелись бы.
У Дмитрия уже прерывистое дыхание, парень хоть из России, а не выдерживает.
– Скажи что-нибудь, – шепчу ему по-русски.
– На.. на.. на… куй, – выдыхает Дима.
Он дрожит всем телом. Похоже, начинается гипотермия.
Самое главное на войне – не победить, а выжить.
– Снимаем засаду, – я сообщил на базу по рации, впрочем, не сообщил, а поставил перед фактом.
– Идти можешь?
– По.. по… пы… пы… та… та… да!
Мы взяли его под руки, он сам килограммов 80 и на нём ещё 20, тащим.
Железная птица, сеющая смерть, появилась бесшумно и замерла над нами.
Ракета, и от нас останутся только жетоны, встроенные в армейские ботинки. Страшно? Нет, не страшно. Жутко. Но шевелиться нельзя, пусть смотрят, пусть внимательно смотрят. Каски, «М-16», наплечная рация с антенной.
Вертолёт повисел над нами вечную минуту и, поблёскивая огоньками, растворился в ночи.
– Я сам, – высвободился Дмитрий из наших объятий.
…Через час мы уже принимали, судя по пару, горячий душ, а потом пили израильский чай «Высоцкий».
– Скажи мне, – Дима вновь обрёл дар беглой речи. – Почему я, программист, с окладом в 20 тысяч, муж и отец, должен всё бросить и пойти служить, а может и подыхать, а они нет?
– Какое тебе дело до них? У них своя судьба, у тебя своя.
– Эти раввинские штучки про судьбу на меня не действуют. Мы здесь гниём месяц, потому что солдат не хватает. Мы тянем лямку за золотую молодёжь с улицы Шенкин, за мордоворотов йешиботников. Это несправедливо.
– Ты можешь закосить, сослаться на семейные обстоятельства или работу. Не проблема, – предложил я.
– Я бы так и сделал, но вам, дебилам, больше дерьма достанется.
– Ну и не ной тогда. Ты здесь, потому что сам этого хочешь.
– Ты серьёзно? – удивился товарищ. – По-твоему, я мазохист?
– Все, у кого ещё осталась совесть, немного мазохисты.
– Совесть придумали бессовестные люди, – рассмеялся неожиданному открытию Дима. – Кстати, спасибки, что тащил меня.
– Тебе повезло, что мы тоже немного мазохисты. А иначе здесь не выжить.
Прошло несколько спокойных месяцев, раздался звонок, взглянул на экран мобильника: «Dmitriy».
– Привет, дружище, – обрадовался я.
– Привет. Мы уезжаем.
– Далече? – я задал лишний вопрос, и так понятно.
– В Канаду. Возможно, навсегда, – закашлялся Дима.
– Холод тебе уже не страшен.
– Ром, береги себя, давай!
– Давай…
Я понимаю, не осуждаю, но мне стало почему-то зябко, неуютно, несмотря на теплый хайфский вечер.

В поселении Имануэль

Служба по охране поселения с обнадёживающим названием Имануэль («С нами Бог»), 2002 год, начало июля.
Такое количество ортодоксальных евреев на квадратный метр, как в этом поселении, мне приходилось видеть только в иешивах, возле стены Плача, да ещё в фильме про раввина Якова с неподражаемым Луи де Фюнесом.
В посёлке на две с половиной тысячи человек: одна школа ХАБАДа, пара частных учебных заведений для мальчиков и четыре общеобразовательных для девочек. Синагоги на любой вкус и оттенок кожи, для смуглых сефардов, хабадников, и даже белоснежные литваки с меховыми шапками не обижены.
С нами почти никто не разговаривал, на шабат не приглашали, мы для них «гои», хотя на бывшей родине почему-то не ошибались с идентификацией по национальному признаку. Впрочем, один местный диссидент-раввин часто приходил ко мне излить страдающую душу, да и просто поговорить хоть с кем-нибудь.
Пострадал бедняга по неосмотрительности. Однажды ребе зашёл к соседям попросить водички. Главы семьи на беду не было дома, питьки вынесла замужняя женщина, с которой он нарушил, не подумайте, что седьмую заповедь, а всего лишь регламент общения. И как он ни доказывал, что задержался на пару минут, в глаза чужой жене не смотрел, всё равно подвергся остракизму (не путать с тем, что делают еврейскому младенцу на восьмой день).
Однако от невнимания мы не страдали. Местные внешне вполне зрелые девицы бросали такие жгучие взгляды, от которых мой боевой товарищ Дан краснел, а у меня перехватывало дыхание. Развлечений у девочек, кроме футбола, никаких, «на травку хочется», а кругом тотальный запрет, вот и выплёскивали страсть через очи чёрныя и прекрасныя. Но мы люди твёрдых моральных принципов, на провокации не поддавались, тем более, девицам этим не было и «шешнадцати», потому как к восемнадцати женщины посёлка возятся минимум с двумя детьми и интереса до заезжих гусаров не имеют.
В общем, впечатления замечательные, особенно порадовал «наш человек». Во время утренней пробежки по иммануэльскому бульвару я услышал крики, резко остановился и на мгновение смутился. Героине эротического фильма с одноимённым названием нашего посёлка, актрисе Сильвии Кристель, следовало бы приехать в Имануэль и взять у местных женщин мастер-класс. Я с трудом удержался, чтобы не зааплодировать.
Хотелось бы остановить повествование на возвышенной ноте, которую я нечаянно подслушал, но, к сожалению, не могу погрешить против правды. Мы упустили трёх подозрительных лиц – нам не дали разрешения открыть огонь, преследовать ночных гостей тоже не позволили, а когда прибыло подкрепление, было поздно, они ушли.
Через несколько дней, после того как закончился милуим (резервистские сборы), я услышал о страшном теракте, в котором погибли девять человек, включая женщин и детей. Трое террористов открыли огонь по автобусу возле поселения Имануэль…
«О, Эль, лама ло иману, лама азавтану? Боже, почему Ты не с нами, почему оставил нас?». Может, потому что мы не стреляли?

Беженцы. Египетская граница. 2008 год.

Вентилятор работал на полную мощность, но всё равно в маленькой комнате было душно. Я лежал на кровати и слушал через «МР3» аудиокнигу Стругацких «Трудно быть богом».
«Как тяжело оставаться человеком, если живёшь среди волков».
Шарав Африки принёс песок пустыни, поднял к небу и не опустил тяжёлую пыль.
От хамсина ныл, словно капризный ребёнок, висок. Боль вгрызалась в плоть, и я вышел на воздух.
Услышав разговор на повышенных тонах, подошёл к боевым товарищам. «Откуда они берут столько сил на крик и здоровье, на сигареты?».
– Мы обязаны их принять! У нас приказ! – громко жестикулировал обычно спокойный лейтенант Гильад.
– Ты прав! – соглашался с ним Дан. – Если бы евреев пустили в Палестину, не было бы Холокоста.
Гросс, похоже, был против приёма беженцев.
– Вы хотите, чтобы половина Африки была здесь? Израиль слишком мал, чтобы всех вместить. Наши политики сошли с ума, а вместе с ними и вы!
– Они бегут от войны. Вот если бы нам помогли… – гнул свою линию человеколюбивый профессор биологии Дан.
– Большинство из них – экономические беженцы, – объяснял помощник депутата Кнессета юрист Саар. – Мы их не обязаны принимать, у нас с ними нет общей границы. В Египте у них пункт сбора, с которого бедуины переправляют их к нам.
– Рам! – Гросс подмигнул мне. – А что думает «русский»? Построить забор, установить пулемётные вышки? Границу на замок?
Все улыбнулись. В армии смеются даже от самых незатейливых шуток.
– Могу лишь высказать мнение галутного еврея, – сказал я.
«Два человека пришли к раввину, чтобы он разрешил их спор.
– Ребе, вот я говорю, что на небе луна.
– Ты прав, Хаим, – соглашается раввин.
– А я говорю, что месяц.
– И ты прав, Срулик, – снова соглашается ребе.
Ребецн кричит с кухни:
– Шломо, так не может быть, чтобы все были правы!
– И ты права, жена моя!».
– Все правы, – протянул Гильад. – Помоги нам, пожалуйста. Нужно забрать беженцев. У нас людей не хватает.
Я кивнул, книгу дослушаю потом.
– Осторожнее с ними, – предупредил Дан, кстати, житель северного Тель-Авива. – Ни в коем случае не дотрагивайся до них. Африканцы могут быть больны лихорадкой, от которой даже у нас нет лекарств.
Интересные люди «северяне»: с одной стороны, признаются в любви к беженцам, а с другой – в свой престижный район их не пускают и за один стол с ними не сядут.
Хорошо, когда в автобусе есть кондиционер, который выдаёт прохладный воздух. Как наши праотцы выживали в пустыне без «кондея»? Не успел я развить мысль, как мы уже прибыли на место.
Фары осветили группу людей; человек двадцать уставших, немного напуганных, насторожённых мужчин, женщин и детей. Они неуверенно переминались с ноги на ногу, ловили каждый наш жест.
Девицы украдкой бросали на нас взгляды, таившие загадку страстной и грациозной черно-алебастровой красоты.
Глаза некоторых мужчин мне не понравились: бешеные, как у дикого кота перед нападением на голубя.
Я первым вошёл в автобус и быстро сел на заднее сидение. Беженцы расселись по местам: мужчины справа, женщины слева. Мы раздали всем хлеб и тунец, сначала женщинам и детям, а потом мужчинам. Африканцы не смогли открыть консервы, никто не догадался потянуть за ключ-кольцо. Бывает, в конце 80-х я тоже не сразу открыл банку немецкого пива из «Берёзки».
Продемонстрировал беженцам, как открываются жестяные коробочки с тунцом. Некоторые зааплодировали; не каждый день им встречается человек, владеющий тайной консервного кольца.
Воду суданцы пили из пластиковых бутылок, не дотрагиваясь губами до горлышек.
Между прочим, в Нигерии европейские и американские начальнички дают воду местным рабочим в пакетах, хотя сами при них пьют из бутылок, чтобы показать превосходство над «низшей» расой.
Я смотрел на сыновей Африки и не понимал: «Мы не виноваты, что в Африке война, насилие, голод. Люди не противостояли узаконенному злу, а теперь пожинают его плоды. Отравленные злом, бегут в страны, в которых преступления не поощряются. Не знаю, можем ли мы их «очеловечить», имеем ли право вмешиваться в их жизнь? А вот они с лёгкостью смогут довести нас до озверения».
Вскоре, без приключений, мы доставили беженцев до пункта назначения.
Прошёл день, и снова наступила ночь.
Нам сообщили, что бедуины из Египта готовятся переправить на нашу территорию большую партию контрабанды: наркотики, сигареты. Мы расположились в засаде, ждём. Вдруг услышали выстрелы, разорвавшие тишину. Странно, контрабандисты не стреляют и по ним не стреляют даже во время погони, от которой они уходят на своих мощных джипах.
Мы поспешили на звук. Фонари выхватили из темноты нескольких перепуганных африканцев, оружия у них не было.
Одна женщина что-то говорила и тянула нас за собой.
Мы подошли вплотную к чужой территории. Совсем рядом наблюдательные посты египтян.
Гильад первым заметил лежащего лицом вниз человека с зияющей раной на спине. Женщина металась, выкрикивала какие-то слова, похоже, она кого-то звала.
Гросс перевернул тело несчастного и неожиданно вскрикнул от вида чудовищной картины. Мужчина прикрыл собой маленькую девочку. Пуля из «Калаша» пробила сердце отца и шею его дочери.
Мать билась в истерике, трясла девочку, хватала нас за руки. Но мы не могли вернуть жизнь ребёнку, а вот отнять её у взрослого – вполне в наших силах.
– Их убили на нашей территории. Мы быстро сходим и вернёмся, – сказал Гросс лейтенанту.
– Ты же знаешь, что нельзя, – ответил Гильад.
Мы вернулись в сорванную засаду. Гросс угостил меня сигаретой, теперь можно и покурить. Хамсин ещё не кончился, но голова почему-то перестала болеть.
– Зачем он убил их? – спросил я.
– Не понимаешь? Сукин сын развлекался, он просто развлекался, – в глазах циничного Гросса блеснули слёзы, ведь он тоже отец маленькой девочки.
Разговоров о беженцах я больше не слышал, несмотря на то, что все были правы.

Рами ЮДОВИН. Рисунок Лии ШУЛЬМАН.