А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №9 2001год

Журнал Мишпоха
№ 9 (1) 2001 год


© Журнал "МИШПОХА"

Шуламит ШАЛИТ


СКРЫТЫЙ СВЕТ
ЖИЛ БЫЛ НА СВЕТЕ РАББИ ГЛУСКИН
Бобруйск или, к примеру, Пинск, или все, что вокруг Витебска, да и сам город считались когда-то хасидскими, чего уж никак нельзя сказать об их соседе - Минске. Здесь был оплот “митнагдим”, ярых противников хасидизма. Но время точит, ибо не стоит на месте, и время лечит, как считают психологи и хасиды, и вот в Минск прибывает автор книги “Цемах цедек” Иосеф-Ицхак Шнеерсон, известный как великий ребе из Любавичей, и литовские гаоны, во главе с главным минским раввином, встречают его с большими почестями и царским великолепием. Пишут, что не только глубина мысли в речах, но и прекрасный облик Любавичского ребе вызывали благоговение у всякой публики – от простого люда до самых именитых учёных раввинов. Любавичский ребе пробыл в Минске одну неделю и, победив в “большом диспуте”, что означает с блеском ответив на все сложные вопросы, поставленные гаонами Минска, “увёл” за собой “могучую кучку” – шестьдесят сильнейших умов, но вдвое больше оставил и преданных последователей своего учения. Происходило это более двухсот лет назад. В следующем поколении, когда главным раввином Минска стал гаон рабби Ерухам Иегуда Лейб Перельман, называемый “Гадол” (на иврите “великий”, а на идиш его звали “дер минскер Годл”), он, хотя и был из митнагдим, не устраивал гонений на хасидов, более того, даже породнился с некоторыми из них, ибо одну из дочерей выдал за крупного учёного хасида реб Зеэва (Вольфа) Быховского. Ко времени написания этих строк, его сын Борис Быховский жив, хотя и не очень здоров. С юности впитавший идеи сионизма, Борис немало отсидел за эту любовь в сталинских застенках, но дожил до наших дней, привёз свою семью в израильский город Хадера, написал книгу “Повесть о Сонечке”, его незабвенной подруге и жене, и много печатается в русско-израильской, а также в еврейской прессе на всех континентах. После смерти Гадола в 1896 году, то есть в самом конце 19-го века (в Израиле уже вторым изданием вышла книга о нём, и перевод на русский сделала его правнучка из Ленинграда, ныне тоже израильтянка Гита Глускина), главным раввином Минска стал другой его зять, реб Лейзер-Элиэзер Рабинович. И при нём минский раввинат хранил традиции наших предков, и реб Лейзер-Элиэзер верно служил еврейской общине до последнего дня своей жизни. Умер он в 1924 году, в один год с Владимиром Лениным. В отличие от вождя русской революции, Рабинович, во-первых, оставил тринадцать душ детей, а во-вторых, Рабинович не переживал, что какой-нибудь хитрый горец возьмёт бразды правления в свои руки. Одна из его дочерей, Фрадл, вышла замуж тоже за хасида, хотя при жизни реб Лейзер не узнал об этом. Как вы уже, возможно, вычислили, Фрадл доводилась двоюродной сестрой только что названному Борису Быховскому. Как все становится близким, когда восстанавливается семейная цепочка! И вот уже главным раввином Минска становится муж Фрадл, хасид, приверженец Хабада, Менахем-Мендл Глускин. Он слыл особенным раввином, ибо был совершенно исключительным человеком. На наше счастье, сохранились воспоминания людей, которые знали раввина Глускина в разные периоды его жизни. Многочисленные упоминания его имени имеются в вышедшем в 1975 году в Израиле двухтомнике под редакцией Шломо Эвен-Шошана “Минск – ир вэ эм” (“Минск - город и родина-мать”), писали о нём доктор Гилель Зайдман, и раввин Алтер Гилевич, и составитель биографического словаря о раввинах бывшего Советского Союза Авраам Гринбойм, и племянник Быховский, и, наконец, специально для меня, то есть и для Вас, 26 страниц воспоминаний написала Гита Глускина, ленинградский филолог, семитолог и математик, репатриантка 90-х годов. Остальные дочери раввина, Эстер, Лия и Соня, своих записей об отце, к сожалению, не оставили. Для любого раввина естественно глубокое знание иудаизма, как предмета, которому он посвящает свою жизнь. Д-р Гилель Зайдман пишет, что за короткий срок Менахем-Мендл Глускин стал известен во всём иудаистическом мире, как большой знаток Торы, для которого ясны все её тропинки. Он был очень сдержан. Его свет был спрятан внутри его души, скрыт в её тайниках. Беседуя по вопросам Торы, он умел не выпячивать своей эрудиции. Схватывал суть дела и не отклонялся от главной темы, безо всяких “кстати”. Он никогда не показывал своего превосходства над собеседником. О том, как далёк он был от того, чтобы опровергать мнения других, дабы проявить свою многообразную учёность и широту кругозора, далёк от малейшего препирательства и раздражения, свидетельствует такой случай. О нём рассказал раввин Алтер Гилевич, автор четырёх томов “Исторических исследований”, учёный и писатель: “...я был чем-то вроде секретаря и доверенным лицом минского раввина Менахема-Мендла Глускина, благословенна память его... Он был одним из великих раввинов и одним из важнейших деятелей Хабада, и в те тяжёлые годы для Советской России он был в тесной связи с Любавичским ребе в руководстве российским иудаизмом... А я был у него, как член семьи...” Случилось, что реб Мендл Глускин отлучился по спешному делу, а тут к нему домой приходит женщина, и в руках у неё только что купленная на рынке курица, но уже зарезанная. И вот в душу её закралось сомнение, и хочет она “фрэгн а шайлэ”, то есть, спросить мнения ребе, кошерна ли эта курица. Кроме неё и секретаря Гилевича дожидался Глускина еще один гость – раввин из другого города. Осмотрев курицу со всех сторон, он объявил, что она кошерная. Не дождавшись хозяина, гость ушёл. А женщина задержалась. Чужой все-таки ребе, она подождет своего. И вот возвращается Глускин, узнаёт от Гилевича про обстоятельства дела, осматривает курицу, задумывается и ... не изменяет решения. Довольная и успокоенная женщина благодарит и уходит варить свою курицу, а Гилевичу реб Глускин говорит, что вопрос-то был не так прост, была там определённая сложность. “Так почему же Вы не оспорили мнение гостя?” – спросил молодой помощник. И раввин ему ответил: “Если отрицательное решение вопроса может повлечь за собой “хевсед рав”– буквально “большой убыток”, то следует смягчить это решение”. В данном случае убыток не материальный, а моральный – для чести другого раввина, поэтому он и не изменил его решения. Спустя шестьдесят лет раввин Гилевич рассказал об этой истории Соне, одной из дочерей Глускина, она – Гите, Гита – мне, а я Вам. ”В личности раввина Глускина, - цитирую д-ра Зайдмана, - сочетались свойства уникальные, обычно в одном человеке не сочетающиеся: исключительная тонкость ума и, вместе с тем, необыкновенная простота, душевная мудрость и человеколюбие. Понимая людей с первого взгляда, проникая в тайники их души с большой проницательностью, он наверняка видел там и пороки, и дурные наклонности, но это не уменьшало его любви к людям. Понимающий и прощающий слабости, он, однако, умел проявить характер, силу духа и воли. Был у раввина Глускина большой и поистине универсальный сундук. Частенько служил он просто спальным местом. Но в праздники приходили ешиботники, рассаживались на нем и часами пели хасидские песни. В канун же Песаха сундук заполнялся мацой, которую раввин распределял между бедными. Однажды приходят к нему два мясника – здоровенные мужики, и тоже просят мацу. Глускин вынес каждому по небольшой стопке. “Нуждающихся много, больше дать не могу!” А им этого мало. Увидав, что вот-вот пойдут в ход кулаки, маленькая дочка раввина бросилась за резником из Польской синагоги, его звали “Дер пейлешер шепшед”, он был физически очень крепкий мужчина, а Гита дружила с его дочерьми. Только он сможет заступиться за папу! Когда они прибежали, мясников уже и след простыл. “Папа увещевал таких людей, - вспоминает Гита, - мягко, вежливо, почти ласково, и это действовало”. Впрочем, такая выдержка стоила здоровья. Гораздо позднее, уже в Ленинграде, врач скажет Глускину: “Вы очень нервный человек”. На что тот ответил: “Окружающие этого не замечают”. – “Тем хуже для Вас”. Родился Менахем-Мендл Глускин, будущий главный раввин Минска, а потом и Ленинграда, в семье раввина Аарона Глускина, в Белоруссии, в местечке Лоево в 1878 году, а умер своей смертью в 1936 году. Жили они в Паричах Бобруйской губернии, где родились потом и Соня, и Гита. Он рано получил диплом раввина (”смихут”), занимался самообразованием и готовился к сдаче экстерном экзаменов на аттестат зрелости. Русский язык и литературу он сдал на “отлично”, а математику, как на грех, назначили на субботу, а нарушать субботу даже ради аттестата зрелости нельзя, это ведь не “пикэах нйфеш”(”спасение жизни”), вот и остался он автодидактом с высоким уровнем образования, а впоследствии подтягивал дочерей при поступлении в университет и по математике, и по физике, не считая гуманитарных предметов. А уж как знал и любил литературу! Мы ещё будем иметь случай убедиться в этом. Мудрый человек, он из пустяков не делал трагедии. Лию и Соню исключили из школы, одну из 6-го, другую из 5-го класса. Они принципиально не ходили на уроки по субботам. Девочки горевали. А он пошучивал: “Не хотят таких серебряных, почти золотых учениц?! Ну и не надо. Заниматься можно и дома”. А Гита в Минске в обычную школу вообще не ходила, но целый год вставала чуть свет и с ранцем за плечами шла через весь город, направляясь в хедер, где учились одни мальчики. Совсем как Ентл из книги Башевиса-Зингера. Выучилась читать и понимать не только Хумаш (Пятикнижие), но и Сидур (сборник молитв). “Знаешь, почему у религиозных так хорошо подвешен язык? - спросил меня один израильтянин и сам ответил: - Потому что они с детства растут на отличной литературе”. Он имел в виду Танах – Библию. И я с ним не спорила. Женился Менахем-Мендл поздно, в возрасте тридцати с лишним лет. Узнав, что Фрадл, дочь раввина Рабиновича, знает французский, он причмокнул и за короткое время тоже выучил этот язык. Впоследствии раввин и раввинша переговаривались по-французски, когда не хотели, чтобы девочки их понимали. Гита довольно рано догадалась, что если кто-то из них произнёс слово “la petite”, то это о ней, “малышке”... Сменив сначала отца в Паричах, Мендл Глускин вскорости прославился и был назначен на место главного раввина Минска, после смерти тестя – незабвенного дедушки реб Элиэзера Рабиновича. “Ах, какая у него была квартира, у дедушки, - вспоминает Гита. – Мы занимали весь второй этаж в доме на Богодельной улице”. После его смерти в доме оставалась только его вторая жена, её неродная бабушка, Хана-Серл. Называли её “Мума” (”мэме” – это тётя, “а” в конце – просто русифицированное окончание) и очень полюбили. Сёстры между собой говорили по-русски, только с папой – по-еврейски. Вот там-то и тогда-то и появился этот сундук, возможно, он был дедушкиным, а может, его перевезли из Паричей. По субботам, после третьей трапезы “шолешсуде” и до вечерней молитвы “Майрив”, собирались у рабби Глускина юные хасиды – учащиеся ешивы и, восседая на сундуке, упоительно распевали свои песни, а особенно хорошо пел Иошка Велькович. (Впоследствии, вслед за своим ребе, он попадёт в Ленинград, поступит учиться в университет, на филологию, подружится с поэтом Хаимом Ленским, собирателем еврейского фольклора Хаимом Райзе и другими талантливыми юношами, а в 1937-м его арестуют, и он погибнет в лагере). Менахем-Мендл распевал вместе с ними и в эти минуты был счастлив. Но немного радостей выпало на долю раввина Глускина. А когда они и были, то длились недолго. Он-то готов был примириться с новой властью, он считал, что можно совместить идеи марксизма с религией. Но вскоре развернулась невиданная травля и сионистов, и духовных руководителей еврейских общин. Уголовные дела стряпали наспех, иногда просто смехотворно, как это было в случае с мнимым убийством одного резника тремя другими, и в газете написали, что “подсудимые – это не просто уголовные элементы, а представители тех, кто во имя религии сотни лет пил кровь еврейского народа... и что “мошенник” Зайчик, один из обвиняемых, объединился со своим предводителем раввином Глускиным...” Но всеобщее уважение к Менахему-Мендлу было таково и, кроме того, это был ещё 1925 год, что его даже в суд не вызвали. Вскоре некий Шимшелович написал пьесу “Минский трест резников”, музыкальную сатиру. И кто же там выведен в антигероях? Резники, кантор, синагогальный служка, сионист и ... главный раввин Глускин. А героями стали жалобщик Дройкин и бывший раввин из Спеляньи, из “раскаявшихся”, ставшие гонителями и чернителями веры предков. И судилище и эта пьеса были, грубо говоря, одной большой “лажей”, но спектакль официально прокатили по сценам и Минска, и Бобруйска, и Орши... А вот из другого автора: “Раввины состоят на службе у внешнего врага, эти клерикалы получают помощь от контрреволюции, империализма и фашизма...” Таких и подобных текстов становилось всё больше. Обстановка была тяжёлая. И она все время накалялась. В 1929 году старшую дочь Эстер арестовали за участие в сионистской молодёжной организации. Глускин не только не был фанатиком, но и не требовал ничего ни от чужих людей, ни от своих дочерей. Эстер ходила летом в платьях без рукавов и не в чулках, а в носочках, и он ей не выговаривал. Дома плохо различали, кто из окружающих её парней просто поклонники, а кто – товарищи-хавейрим – сионисты из организации “Ха-шомер ха-цаир”. И вот юная красавица Эстер в тюрьме, а тут вдруг заболела мать, Фрадл. Отец собрал целый консилиум врачей. Преполагали воспаление лёгких. Когда положение стало критическим, раввин Глускин сам отправился в ГПУ и добился, чтобы Эстер всё-таки освободили на один день – проститься с мамой. Фрадл умерла. А было ей всего чуть больше сорока... От неё скрыли, что семья должна срочно покинуть очередную квартиру. Вообще, история семьи Глускиных – это история их бесконечных жилищных проблем. Везде и всюду и во все времена евреи платили кому-нибудь дань. В Испании, в Германии, в Польше... Так чем же глупее был советский финотдел? Раввины облагались непосильными налогами. Мало того, что Глускин жил вечным должником, мало того, что все частные дома постепенно национализировали, так они ведь не имели права на государственное жильё. “Лишенцы”, одним словом. Прежде, чем забрать дом, где они жили, у хозяина урезали тридцать процентов площади и на неё, то есть в их квартиру, вселили русскую семью. Новой соседке полюбился еврейский образ жизни: надо же, как живут: чистят и готовят, стирают и убирают, а потом, ну, ничего не делают! - отдыхают. Вот и она тоже стала убирать и готовить всё в пятницу, а в субботу разоденется и с достоинством выходит на главную улицу – на прогулку. Душа человека – потёмки! Когда же дом национализировали на все сто процентов, то подселенцам дали государственную площадь, а раввин Глускин остался на улице. Ночевали кто где. Гиту взяла тётя Брайна, мама Бориса Быховского, они жили на улице Раковской (тётя Брайна с мужем Вульфом погибли в Минском гетто). Нашли, наконец, Глускины новую квартиру в частном доме, ещё не отнятом у хозяина, всё там стало поменьше, отгородили там кусочек, здесь кусочек, главное, чтобы все как-то разместились. И “Мума”, неродная бабушка, тоже была с ними. И вот тогда-то умирает Фрадл, и им надо снова искать жилплощадь. Нет больше частных владений, и на время домом становится синагога. Да, в буквальном смысле, еврейская община спасала своего духовного наставника. В Минске был так называемый “Школьный двор” с большой “Холодной синагогой” – “Ди калте шул”, а вокруг – несколько маленьких. Если обойти вокруг здания и подняться по лестнице на второй этаж, вы попадали на бывшую женскую половину – огромную комнату в виде прямоугольника с высоченным потолком. Ни водопровода, ни канализации, ни газа. Холодина – жуть. Две высоченные печки старались топить дважды в день, ничто не помогало. У детей от холода распухали пальцы. А дрова? Ладно, берёза, кору содрать можно для растопки, а когда осина? Если, наконец, загорелась, так из неё всё время капает вода. “Мума” с ними не переехала. У неё был статус не “лишенки”, а “иждивенки”, в Москве жила дочь от первого брака. Она приходила к раввину Глускину готовить, старшие девочки не очень любили хозяйничать, а младшая от “Мумы” не отходила и выучилась готовить все деликатесы еврейской кухни. Особенно любили праздники, тут появлялись штрудель, земелех, тейглах, айнгемахц... Даже чолнт в пятницу вставляли в печь и запечатывали створку мокрой тряпкой. “Мума” погибла в Минском гетто. ГПУ за раввином Глускиным следило в оба, наконец, они его арестовали, учинили обыск. Что они искали в Талмуде? Листовки тысячелетней давности? Период репрессий сопровождался большой растерянностью среди еврейских масс. Но и на сей раз его освободили. “Нужно выстоять, пока не пройдёт опасность, нужно спасти теплящийся огонёк, наши святыни: язык, молитву, Тору”, - может, он произносил эти слова в другом порядке, но одно бесспорно - люди всё так же шли к нему за помощью и советом, и связь между общиной и её духовным руководителем не прекращалась... Ни ГПУ, ни евсеки не могли осилить его, не посмели прямо задеть, только косвенно, например, этот спектакль, где он выведен клерикалом?! В 1934 году умер ленинградский раввин реб Тевье Каценеленбоген. Раввина Глускина пригласили занять его место. Переезжали в радостном ожидании перемен. Община закупила для семьи раввина двухкомнатную квартиру. Её хозяйка взяла деньги и... продала квартиру другому покупателю. Сняли для них на лето домик в Павловске. Зимой Глускина приютил у себя сын покойного Каценеленбогена, Герц Давыдович. Лию с Соней - дядя Иче Гуревич, родственник отца. Он пристроил их в комнатушку, где была прачечная. Эстер жила в Минске. Гита оставалась на “даче”, с хозяйкой. Приезжает она как-то проведать отца, входит в столовую и видит такую картину: Герц Давыдович стоит на обеденном столе (в углу за ширмой находилась кровать отца) и вывинчивает перегоревшую лампочку, а раввин Глускин, стоя на полу, протягивает ему новую лампочку. Но один не может вывинтить, а другой не может дотянуться, поднимет руку и опустит. Оба покатываются со смеху. Ну и странная сценка. Говорили они на идиш, вспоминали Чехова. “А эта история с генералом, у которого разболелись зубы... И его приказчик никак не может вспомнить фамилию какого-то акцизного, который чудо как заговаривает зубную боль. Помнит только, что фамилия лошадиная... И они наперебой вспоминают фамилии... Один смеётся: Кобылин, Жеребцов, Жеребчиков, Лошадский. А другой: там были и вполне еврейские лошадиные фамилии: Жеребковский, Кобылянский, Конявский... – “А Кобелев, может, это от Копеля? Копел – Гопел – Вилка… А фамилия-то была Овсов...” И снова взрыв смеха: “Ну, и правильно, “а ферд ест хобер” (лошадь ест овёс)... “Нейн, дэм ферд кормет мен мит хобер” (лошадь кормят овсом). Чехова Гителе тогда, в свои 12 лет, ещё не читала. Но парадокс ситуации запомнился, и смешные фамилии, и мысль об отце, как будто узнавала его заново: “Ну и раввин мой папа!” Ах, как все любили доброго, умного и светлого человека, а особенно любавичские хасиды! Молился он, как правило, не с ними, а в хоральной синагоге, так полагалось главному раввину, но когда он выступал в хасидской синагоге, например, на тему “Материальное и духовное”, дядя Иче выходил, вытирая глаза: “Это было удивительно!” Он обожал реб Менахема-Мендла, и когда у того случился первый инфаркт, отдал ему собственное ложе. 12 кислева 1936 года раввин Глускин был приглашён на очередную хасидскую свадьбу. Гителе пошла вместе с ним. Было весело, рабби танцевал с женихом. В час ночи, вернувшись домой, он вдруг вспомнил, что забыл зажечь поминальную свечу по случаю 7-й годовщины смерти своей любимой жены Фрадл. Очень горевал. Он ведь так и не женился вторично, хотя ему это полагалось. Утром его не стало. Врач “скорой помощи” сказал: “Новое сердце вставить нельзя”. Он умер день в день и час в час со своей Фрадл. Похоронили его на Преображенском кладбище. Много людей пришло. Так закончилась многострадальная жизнь раввина Менахема-Мендла Глускина. Было ему 58 лет. Глускину удалось научить людей молчаливому, но мужественному сопротивлению. Он говорил сдержанно, чётко и мало, по наставлениям наших мудрецов: “Насколько должно произносить слова, которым внимают, настолько не следует говорить слово, которое не слушают. Спасибо тем, кто дослушал”. Давайте запомним раввина Глускина не в грусти, а на хасидской свадьбе. Танцующим вместе с женихом... Вот он выходит в круг, чуть-чуть приседает, поднимает сразу обе руки вверх…. И светлеют лица, ведь когда ребе танцует, танцуют даже стены...

© журнал Мишпоха

1