А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №8 2000год

Журнал Мишпоха
№ 8 (8) 2000 год



Борис ШИФ

Во время службы в бригаде морской пехоты “Гивати” я начал писать наброски своей повести. Мне очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями об армии, о месте “русских евреев” в израильском обществе.





© Журнал "МИШПОХА"

Автограф


Родился я в 1971 году в городе Минске. Я всегда мечтал быть актером или певцом. В школе организовал рок-группу. Но по желанию мамы поступил в 1988 году в Минский пединститут, студентом я был неважным. Желание писать музыку, петь и играть на сцене оказалось сильнее. В марте 1990 года я познакомился с очень талантливыми ребятами и мы создали группу “Дети лейтенанта Шмидта”, а немногими месяцами позже мы все уже работали в Минском Альтернативном театре “Диалог”. В феврале 1991 года я с моей семьей уехал в Израиль. Не хочу вдаваться в подробности о причинах отъезда, это тема для другой повести. В 1992 году я был призван в армию. Служил в бригаде морской пехоты “Гивати”. В 1995 году я познакомился с бывшей ленинградской журналисткой - Любой (к сожалению, я не помню ее фамилию), и мы вместе продолжили писать. Через год совместной работы история о музыканте Саше - израильском солдате Алексе, была закончена. Люба вернулась в Питер, и я даже не знаю, где она и что с ней.
Прошло уже пять лет, как наша повесть была написана. Я уже капитан израильской армии, но, вспоминая первые годы в Израиле, я возвращаюсь к главному герою повести Алексу.

Где-то, где нас уже нет

Капитан Таль Лови довез Алекса до поворота на Дженин - дальше им было не по пути. Старший сержант бригады “Гивати” Алекс Коган остался на перекрестке Мегидо в ожидании автобуса или тремпа. На первое надежда была слабая: вечером начинался шаббат. Скоро должны были спуститься сумерки, появиться первая, возвещающая о вступлении в силу закона покоя, отдыха и умиротворения, звезда.
Но еще царил день, а над Израэльской долиной нависали взбитые в ослепительную белую пену огромные облака, снизу залитые свинцом. Пронзали их лучи солнца и мечами вонзались в тело земли. Столпы огненные!
Алекс не мог оторваться от небесной картины. Замерло и громко забилось сердце, и сжали его смутная тревога и предчувствие должного произойти чего-то нехорошего, тяжкого.
Солнце ли посылало эти грозные карающие лучи?
И стало видеться ему непонятное, невиданное... Неужели правда то, о чем пророчествовали в древности?
Вот она, раскинулась, избранная долина. В торжественном величии плыла она над бездной времени в надвигающуюся непроглядность будущего. Она готовилась принять полчища Армагедона и оплакивала надежду, что не свершится в ее пределах предреченное. Она была обречена, как и те, кто сойдутся здесь в последней битве.
Неужели погаснет сияние, видное из глубин космоса, будет залито кровью, занесено смертоносным пеплом, и наступит дальнейшее молчание, и закончится непостижимый эксперимент под названием “человек разумный”? Неужели?..
- Ну, парень, куда тебе? - закричал из остановившейся возле Алекса новенькой “ Мицубиши “ рыжий, красный от загара, пышущий здоровьем мужик.
- А куда вы едете?
- В сторону Бет-Шеана, подходит?
- Подходит, спасибо.
Алекс с автоматом и большущей сумкой устроился, как и положено солдату, на заднем сидении.
Хозяин “Мицубиши” посматривал в зеркальце на пассажира:
- Домой, на шаббат? Как зовут-то?
- Алекс.
- Это как по-нашему то, Саша?
- Можно и Саша.
- Значит, тезки мы, Саша! Как служба, брат, тяжело?
- Надо служить.
- Это верно, а то нас тут совсем загрызут. Давно приехал, с родителями?
- Родители там умерли.
- Ой-ой-ой! Там, это где?
- В Ленинграде.
- Что же ты, один живешь?
- Почему, у меня жена и дочка.
- Молодец! Слушай, молодец! Большая дочка?
- Большая. Завтра исполняется годик.
Оба засмеялись. Водитель достал сигарету, протянул пачку Алексу.
- Спасибо, я не курю.
Рыжий затянулся.
- И правильно. Как мы приехали, сигареты уже в два раза подорожали.
Даже, если бы Алексу захотелось что-нибудь сказать, ему бы это не удалось - мужика “понесло”:
- Да ты молодой, молодым везде хорошо! А мне, брат, скоро полтинник стукнет. У меня вся жизнь там осталась. А здесь что? - одно дерганье. А ведь все было, все! Я в узле связи главным инженером работал. Что тебе говорить - без телефона жизни не было. Так продукты все принесут, и к врачу - самому, самому, и путевки и билеты куда только пожелаешь. А какое уважение!.. А теперь, вот, на стекольном заводе как ишак вкалываю. Со смены прихожу мертвый, даже пожрать сил нет...
-Ты там чем занимался, работал?
- Была такая вокально-инструментальная группа “Дождь” - вот в ней я и работал.
- Артист?!
- Играли, пели, выступали.
- Теперь, небось, не до песен?
- Нет времени. Пока.
- Ну, мне сейчас направо, а тебе куда?
- Мне прямо и еще далеко. Остановите около перекрестка.
- Как же ты, милый, доберешься? Смотри, уже все вымерло.
- Ничего, доберусь.
Водитель улыбнулся:
- Тебе, солдат, удачи!
“Мицубиши” повернулоа направо, и скрылась, оставив Алекса одного на обочине. Заметно стемнело, и дороги сделались пусты.
- Когда же я домой попаду? - досадовал Алекс - Машка ждет, волнуется, и картиса нет позвонить.
Он чуть не бросился под колеса приближавшейся на большой скорости машины. Водитель вывернул в сторону и, проехав метров двадцать, притормозил.
- Вот козел!
Сержант, подхватив сумку и прижимая тяжелый автомат, побежал к долгожданному тремпу.
За рулем сидел почтенного вида старик с седой бородой. Алекс “включил” свой иврит и, выяснив, что хозяин едет как раз в Бет-Шеан, забился на заднее сидение.
По не разгаданным никем таинственным законам прядутся нити судеб. Шаг в сторону, брошенное слово, опоздание на пару минут могут совершенно изменить жизнь. Да, так бывает... И то, что сегодня Алекс задержался со своими солдатами дольше обычного и не успел уехать с соседом, так истончило ровную прочную нить, что она вот-вот могла порваться...
На переднем сидении, рядом с водителем, лежали какие-то коробочки, свертки, кивнув на которые, он заворчал:
- Женщины! Ох уж эти женщины, чтоб они были здоровы! Из-за их капризов и заказов я, старый больной человек, должен мотаться ночью по дорогам, да еще в шаббат. Теперь, видишь, мчусь, как сумасшедший.
Действительно, поехали очень быстро, но через несколько километров что-то захлопало, застучало и мотор заглох.
- Этого только не хватало! - старик готов был заплакать, кряхтя вылез из машины и открыл капот.
- Господин, я могу помочь?
- Сиди, сиди, сынок. Я сам кое-что понимаю в этом деле.
Место, где произошла вынужденная остановка, не было освещено. Хозяин достал из-под сидения фонарь.
- Так темно, ничего не вижу. Придется, сынок, тебя побеспокоить. Посвети-ка мне, пожалуйста.
Алекс взял у старика фонарик, и они склонились над пахнувшим бензином и пылью нутром автомобиля.
Из черной стены кустов бесшумной тенью скользнул к ним человек и нанес Алексу сзади страшный удар по голове. Боль, как молния, поразила сознание и погрузила его в безмолвие и темноту.
Старик быстро закрыл капот. Он и напарник подхватили бесчувственное обмякшее тело солдата, запихнули его под заднее сидение и накрыли какой-то тряпкой. Оба сели в машину. Тихо заурчав заведенным двигателем, белая “Ауди” исчезла, растаяла, как ночной призрак.
Сознание возвращалось тупой болью. Гулкими, отдаленными и неестественными зазвучали голоса. Никаких сомнений: говорили на арабском. Алекс открыл глаза. Лицо нагнувшегося к нему, закрытое ниже глаз мятым платком, размазалось и поплыло...
Как только стало известно об исчезновении военнослужащего Израильской Армии и установлен факт его похищения террористами, экстренно включился четкий механизм его поиска службой внутренней безопасности.
Было установлено местонахождение заложника - обычный жилой дом в селении на территориях, и разработан план операции по его освобождению.
Во всем этом был абсолютно уверен сержант Коган. Лежа в углу бетонного подвала со связанными руками и ногами, под неусыпным надзором охранника с автоматом, он думал о спасении, ища выход, напряженно вспоминая все, чему учили его и что самому приходилось предпринимать в боевой практике, он даже не допускал, что может поддаться отчаянию - он так как хотел жить, он должен жить!
Пленника накачали какой-то дрянью, и сразу труднообъяснимое ощущение, которое теперь невозможно было прогнать, овладело им. Он именно почувствовал, что все, делающееся для его спасения, происходит в иной, как бы параллельной действительности и потому не способно повлиять на творящееся с ним.
Мысли становились медленными, тягучими, чужими. Он попытался шевельнуть рукой и не смог - тело тоже стало чужим.
Холодная осенняя темень опустилась на город, на растерзанный дождем и ветром садик между домами.
- Эй! Иди сюда! - позвали Шурку из компании, забившейся под деревянный мухомор.
Он остановился, но не испугался. Тупое безразличие владело им. Вчера похоронили отца. Дома больная мама. Она давно болеет, но с ней ничего страшного не происходит. А отца не стало за 4 дня. И пусть Шурке всего 12 лет, он должен быть сильным и взрослым. Он остался в семье один мужчина с очень больной мамой и старенькой бабушкой, поэтому вчера на людях не позволил себе реветь.
И только ночью, зарывшись головой в подушку, в сбившееся комком одеяло, Шурка безутешно плакал, уверенный, что ни мама, ни бабушка не могут его услышать.
Большого, доброго, сильного, умного и красивого отца, которого Шурка так любил и знал, что он будет с ним всегда, вчера похоронили. Что может быть тяжелее и непоправимее этого?
Их было шестеро со своим главарем Корешом. По нормальному его звали Олег Козин, был он старше Шурки и своих “шестерок”, а уж выглядел в 17 лет - мужик мужиком. Принятых в свиту мальчишек Кореш окрестил на свой вкус: худенького Валерку, который учился в одном классе с Шуркой, - Кучей, потому, что фамилия у него была Кучинский; нездорово полного, рыхлого и безвольного Володьку Панина - Кашей; хорошо учившегося, начитанного Мишку Литвинова, любившего пофилософствовать и блеснуть эрудицией - Нуждой; маленького роста, белобрысого очкарика Стаса Василенко - Цеце и, наверное, самому себе не объяснимо за что, Женьку Соколова - Карасем.
Вся пятерка смотрела Корешу в рот и беспрекословно подчинялась не только из страха перед своим “могучим” вожаком, но и по жестким правилам принятой ими “игры”.
Шурка стоял, опустив голову, ни на кого не глядя. Кореш положил короткопалую руку на его плечо:
- Ну, похоронили папашу, кучерявый? - так корешовцы прозвали Когана, хоть его густые волосы вились чуть-чуть.
Шурка, дернув плечом, стряхнул руку Козина и молчал.
- Не плач, кучерявый, - Кореш ухмыльнулся и обратился больше к своей команде:
- Подумаешь, горе великое - одним жидом на свете меньше!
Шурка бросился на обидчика, не думая о последствиях. Его схватили, заломили руки за спину. Рыжие глаза Кореша сверлили насквозь, говорил он медленно, расчетливо ударяя каждым словом:
- Не дергайся, сопляк, говно собачье! Еще разберемся. А пока, разрешаю, живи, кучерявый!
От обиды, от собственной беспомощности, от бессильной злобы у Шурки по щекам потекли слезы. Если бы он смог, если бы у него хватило сил вырваться, схватить Кореша за горло и душить, душить!
- Карась, Нужда, отпустите мальчика. Сейчас он нам вынесет бутылку, небось от поминок осталось. Только быстро!
Освобожденный закричал на весь двор:
- Сволочи! - рванулся убежать, но Козин так сильно ударил его в спину, что Шурка мгновенно потерял равновесие и упал, до крови разбив лицо. Кореш больше не дотронулся до своей жертвы, кивком дав сигнал остальным, приговаривал:
- Мы с ним по-хорошему, а он, вон как!
Били ногами, Шурка не видел, кто именно, он закрывал лицо и голову руками и сворачивался в клубок, пряча от ударов живот.
Из соседнего подъезда вышли люди. Увидев их, Кореш спокойно скомандовал:
- Хватит, пошли!
Вчера, когда Коганы вернулись с кладбища, с матерью случился сердечный приступ. Приехала скорая, сделали уколы. Хая Иосифовна всю ночь не отходила от постели дочери. Старая женщина выплакала все слезы от горя, постигшего их семью, с ужасом думая, что же теперь будет с ее единственной дочерью, с маленьким внуком.
Утром приходила врач из поликлиники. Больной стало лучше. Врач оставила Хае Иосифовне, много лет проработавшей у них медсестрой, ампулы делать уколы, сказала, что обязательно придет завтра.
Вечером больная заснула, а Хая Иосифовна отправилась на кухню подогревать ужин для внука, который с минуты на минуту должен был вернуться.
Когда мама болела, Шурка не звонил, а тихонько стучал в дверь. Отперев, Хая Иосифовна, отшатнулась:
- Сашенька, сынок, что с тобой?
Весь мокрый, с размазанными по лицу грязью и кровью, Шурка прижал палец к губам:
- Тише, бабуля, тише! Ничего страшного! Успокойся, я тебе сейчас все объясню. Маме лучше? Она спит?
- Лучше, спит...- Хая Иосифовна бессильно опустилась на сундучок под вешалкой, служивший хранилищем несезонной обуви:
- Сашенька, что же с тобой сделали? Надо звонить в милицию! Этого же нельзя терпеть!
- Бабуля, ну при чем тут милиция? Я упал и расшибся о камень. Сейчас я вымоюсь, и все будет в порядке. Прошу тебя, успокойся.
Хая Иосифовна качала головой, не зная, что ей и делать:
- Саша, ты еще маленький, если тебя кто-то обижает, ты должен сказать взрослым.
Шурка взял теплые бабушкины руки в свои, крепко сжал их и настойчиво повторил:
- Я упал. И не надо ничего рассказывать маме, ты же знаешь, ей нельзя волноваться.
Как только мама поправилась, они с бабушкой занялись обменом. Нашли квартиру поменьше, поскромнее, с приличной доплатой. Дело было, конечно, не только в деньгах - невыносимо оставаться в доме, постоянно напоминающем о самом дорогом, ушедшем от них навсегда, человеке. Семья переехала в другой отдаленный район, а корешовцы лишились объекта своих издевательств.
В зачарованной тишине растворился и угас последний аккорд и тысячью ламп огромного концертного зала вспыхнул свет, озвученный взрывом аплодисментов. Зрители прорывались на сцену, окружали молодых артистов, с трудом удерживавших охапки цветов и раздававших автографы. Музыканты, мокрые, усталые, счастливо улыбались. Наконец, с помощью стражей порядка, они ушли со сцены по узкому, восторженно орущему коридору ребят и девчонок, фанатов новой группы “Дождь”, два года назад сколоченной Сашей Коганом.
Весь “Дождь”: четыре парня и одна девушка, запыхавшись от крутого подъема по черной лестнице старинного особняка, ввалились в квартиру в мансарде.
Как любили они бывать в этой мастерской, оторванной от земли, парящей над соседними домами. Это был их Корабль, дрейфующий над городом, над дымным горизонтом - звонкие ливни бились о его борта, тихо шуршали снегопады. Ступившие на его поскрипывающую, изъеденную временем палубу, вдохнувшие запах мокрых крыш, свежих масляных красок и трюмный душок отслужившей свое дореволюционной канализации, испытывали счастливую потребность сбросить пустые оболочки, маски, без которых не обойтись внизу, и становиться самим собой, каким хотелось и не моглось быть там, а здесь, да, здесь все можно и все хорошо.
Внутри Корабля, как в музее абсурда, под облезлым в протечках потолком, на стенах в вылинявших до неопределенного цвета, потрескавшихся обоях, висели необыкновенные картины.
Волшебницы, охотницы, жрицы, царевны, незнакомки, таинственные и лукавые, величественные, обольстительно женственные, явившиеся из мира грез, могли, но не желали сойти с полотна. Из своих загадочных измерений, спрятанных за плоскостью холста, неотрывно следили они за происходящим в тесном пространстве мастерской, за маленьким человеком, в кощунственном подражании творцу, вызвавшим их из небытия.
А он, худенький чернобородый Славик, в мятой фланелевой рубашке и заскорузлых индийских джинсах, обалдело кричал и пытался перецеловать гостей, пошатываясь от уже принятого:
- Менестрели вы мои дорогие! Как я вам рад! Как я вас ждал!
Солистка Света вырвалась из хмельных объятий:
- Ждал! Славик, ты хорошая свинья! У нас сегодня такой концерт был! А ты сидишь в “сплошном дыму”, сам уже весь “развороченный” и ждешь!
- Грешен я, Светочка, грешен. Только ничего вы, мои хорошие, не знаете... Потом, потом! Ребята, давайте к столу, а то водка уже остыла!
Посреди просторной комнаты на столе, пестро заляпанном со всех сторон красками, стояли несколько бутылок и беспорядочная закуска, и сидели незнакомые ребята - двое мужчин и юная девушка. Мужики имели крутой респектабельный вид, а девушка была очень красивой.
Хозяин суетился, устраивая пришедших:
- Милости просим к натюрморту в стиле соцреализма. Ох, да познакомьтесь! Эту нимфу зовут Маша - моя сестренка многоюродная. Все уговариваю позировать...
Девушка ничуть не смутилась:
- Славик, успокойся! Ты, как художник, должен понимать, что в портрете прорвется внутреннее содержание, а оно, увы, совсем из другой оперы.
- А эти джентльмены, Гена и Юлик - любимые ученики доктора Фауста, владеют методикой превращать в золото железо, алюминий и прочее стратегическое сырье.
Сверкнув массивным перстнем, Гена погрозил пальцем:
- Ты же разглашаешь коммерческую тайну!
- Однако, я сказал правильно? - засмеялся Славик, снова бросившись обнимать музыкантов:
- А эти ребятки: Светочка, Игорек, Боря, Гришаня и Саша - взлетающая к вершинам славы группа “Дождь”. Они все замечательные, а Сашка у них самый главный, самый талантливый и самый невыносимый балбес. Но за песни его я ему все прощаю! Сашенька, ты выпей, поешь и, пожалуйста, спой мою любимую.
- Чего хочешь, я тебе спою, только сначала ты сядь, отдышись и объясни, что ты нас вызвал? День рождения у тебя зимой. Или, наконец, в Союз художников приняли?
- Меня? Приняли. Догнали и еще раз приняли! Ребята, кушайте!
Он налил всем:
- Выпьем за дружбу! Не за любовь, ну что ты, Светик, хихикаешь? Я ведь вполне серьезно. Тебе, дитя мое, конечно кажется, что весь мир создан любви ради и мы только ею живем. Вот уж, поверь моему многострадальному опыту - красивый обман, игра и горькое похмелье.
Света шепнула соседу:
- Уже хорош, весь обманутый. Маринка не слышит - она б ему сейчас показала красивое похмелье!
Компания выпила, закусила. Хозяин подал Саше гитару, когда раздался звонок в дверь. Славик бросился открывать и вернулся с молодой женщиной, в которой сразу узнавалась модель его работ.
Гости были знакомы с пришедшей:
- Привет, Марина!
Художник усадил ее за стол и опять налил всем:
- Выпьем за мою Музу!
Но муза была не в духе, раздраженно дернула своего служителя за рукав:
- Ой, Славик, я тебя умоляю, перестань!
Увидела гитару:
- До того тошно! Сашенька, спой, - и, не обращая внимания на остальных, выпила до дна.
Тихо и завораживающе зазвучала гитара, и музыкант запел.
Маша пригласила Алекса, и они танцевали только вдвоем, молча, ни о чем не спрашивая, так много говорили они друг другу, заколдовываясь, глядя друг другу в глаза - длилось это долго, долго, началось давно, давно...
Танец оборвал Славик - вскочил, “вырубил” магнитофон и застыл, согнувшись, отведя руки назад, будто собирался прыгнуть в воду.
- Приковал к себе внимание, что дальше? - не выпустив Машиной руки, Алекс с удивлением повернулся к другу -
- Славик, ты чего, в натуре заболел?
- Я уезжаю. В Израиль. Совсем. Послезавтра.
Все молчали, только Света тихо свистнула. Алекс не поверил:
- Белая горячка, акт первый!
Славик как раз протрезвел:
- Я серьезно, правда, уезжаю...
- А чего молчал-то до сих пор? - спросила Света.
- Я сам не верил.
Для Марины, Саши и Гены с Юликом сообщение не явилось новостью, а музыканты были ошарашены. Потянулось неприятное молчание. Тогда Маша подошла к столу, подняла стакан с темно-красным вином:
- Что такое - насовсем? 4 часа лету! Счастливого пути и удачи!
Пошла тусовка своим обычным чередом. Геннадий взял Сашу Когана под руку и увел на крохотную кухню, загроможденную пустыми бутылками и немытой посудой.
- Саша, я давно хотел познакомиться, у меня есть деловое предложение вашей группе.
Тут он как-то непонятно вздохнул и близоруко прищурился:
- Но сначала я просто обязан внести некоторую ясность в наши отношения. Упаси тебя Бог, строить планы вокруг Маши! Эта девочка не для тебя. И потом мы с ней, как бы это выразиться... помолвлены!
Алекс молчал. Как же ему был неприятен этот молодой, но уже заплывший солидностью “деятель”. А тот, напротив, теперь излучал зримую доброжелательность:
- Ну, это так, лирическое отступление.
Геннадий посмотрел на часы, давая понять, что время расшаркиваться истекло и осталось только для делового разговора. Переходи на “ты” и не будем выпендриваться! Был я на ваших концертах, и то, что вы глотку дерете даром, тоже знаю. Предлагаю сделать из вас людей.
- Спасибо. А сейчас мы земноводные?
- Не перебивай! Я понимаю, что ты как все “молодые и талантливые” - страшно гордый. Но с одним талантом ты далеко не уедешь. И не такие ложились на дно.
- Значит, желаете вложить... в нас. А ежели прогорите?
- Тяжело с тобой разговаривать, Саша. Ты думай и решай со своими. Только учти, такой шанс вам больше не представится.
Из комнаты неслась музыка - ребятам весело, а дела и в правду не блестящие. Что же, принять предложение? - да кто он такой, что он может, спонсор штопанный? Как все-таки легко испортить человеку настроение!

Позвонили в дверь. Пропуская вперед себя незнакомую Алексу женщину, на кухне появился хозяин с недовольным застывшим лицом, увидев друга, обрадовался:
- А-а! Шурик здесь! Вот, Шурик, лучше поздно... Пользуюсь счастливой случайностью представить тебе мою бывшую и единственную законную супругу, зовут ее Аксинья Викторовна.
Даже не взглянув на Алекса, женщина ответила раздраженно:
- Оставь свой животный юмор, Альтшуллер. Я же тебе сказала, что у меня очень важный разговор.
- Прошу прощения, оговорился, Аксинья Викторовна.
Алекс встал, тихо поздоровался и, испытывая неловкость и смущение, хотел поскорее уйти. Но художник сжал его плечо и усадил на место:
- А я то понадеялся на трогательный характер визита дамы, что пришла проститься, а тут серьезный разговор. Давай, валяй, только от Шурика у меня секретов нет.
Бывшая жена была действительно дамой, солидной, прекрасно одетой. Держалась она непринужденно, но приступить к делу в присутствии неожиданного свидетеля не решалась.
- Хорошо, вздохнула она - но поверь, мне трудно начать.
Славик плюхнулся на старый ободранный стул напротив остававшейся стоять экс-супруги, изображая из себя пьяного больше, чем был на самом деле:
- Да уж чего там, начни! Не иначе, опять понадобилась неотложная материальная помощь Натали. Ведь ни на что другое я не годен.
- Как ты можешь так говорить, она твоя дочь. В конце концов, это твой долг.
Художник заставил себя улыбнуться:
- Долг свой, незабвенная моя, я исполнил от звонка до звонка. И кроме алиментов, по-моему, Наташке ни в чем не отказывал. Дочь! Она уже лет 10 папой зовет Павла Николаевича, фамилию твою носит. Что там еще осталось? Ах, да, голос крови - так и с этим справилась. Так что, слава Богу, никому я ничего не должен.
Женщина, упершись взглядом в шикарную фирменную сумку и теребя ее блестящую ручку, запросила:
- Но ведь ты уезжаешь... навсегда. Последний раз помоги дочери! Она выходит замуж. Жить хотят отдельно. Половину на квартиру собрали, остальное - надежда только на тебя.
- Ну вот! - посмотрев на друга, который сидел ни жив ни мертв, Славик вскочил, подбежал к окну, и, закуривая, обратился к просительнице:
- Ну, конечно, со свойственным тебе максимализмом, ты решила, что раз я буду жить в субтропическом климате, то прекрасно обойдусь одной набедренной повязкой, Аксинья, ты не права! Там тоже бывает прохладно зимой.
- Разве можно с тобой разговаривать - ты же пьяный! - к дрогнувшему голосу прибавился появившийся из сумочки носовой платок.
А Славик уже метался по кухне:
- Еще скажи, что, выходя за меня замуж, ты и представить не могла, что евреи пьют. Да, я пьян! От счастья, что уезжаю туда, где меня не достать! Как вы мне надоели!
Он ушел, хлопнув дверью. Аксинья Викторовна не двинулась с места. Приложив платок к лицу, она украдкой взглянула на Алекса, что ему делать. Она ждала, и ждать пришлось недолго. Славик вернулся с небольшим пакетом и протянул его женщине:
- Вот, это все!
Та, быстро пересчитав деньги, протянула:
- Этого мало.
Художник развел руками:
- Могу еще завещать вам свой скелет, но с этим придется подождать.
- Но ведь есть картины, - Аксинья Викторовна торопилась “ковать железо” - оставь нам десяток.
- А мало не будет? Надо же, и сюжетом не побрезгуете? На них же сплошные шлюхи мои? Польщен, искренне польщен! Однако, увы, - завещаны народу!
Побагровев лицом, бывшая супруга опустила пакет с деньгами в сумку и удалилась, не проронив ни слова.

На крышу Алекс вылез с намерением растерзать друга. Тот сидел на ржавом кровельном листе, прислонившись к рыжим кирпичам трубы; и эта ненужная при отошедшем в предания печном отоплении дымовая труба, как аллегория, к которой можно еще прислониться, и достойная ее съежившаяся фигура нелепо сидящего здесь человека, все перевернули в душе музыканта.
- Ушла.
- Сашка, ты уж прости, что я тебя использовал. Но если бы не ты - весь пол был бы залит кровью и слезами, и она так быстро не ушла бы...
Алекс опустился рядом, также обхватил колени руками и приготовился слушать, чувствуя, как это необходимо сейчас его другу.

- Ты когда-нибудь раньше слышал от меня что-нибудь на эту тему? Когда развелись, я все оставил: квартиру, дачу и ушел в свой поднебесный сарай. Дочку видел по великим праздникам. Не спорю - отец я никакой, но их это как раз устраивало. Только деньги, деньги, деньги давай. Женился, осел праведный, по банальной глупости: она ждала ребенка, и добросовестно расплачивался всю оставшуюся жизнь. Наверное, уже можно было и слезть с меня? Дочь теперь взрослая, взрослая и чужая, совсем чужая. Думаю, и проститься не придет... Говорят, в детях наше бессмертие - так я его при жизни лишился.
- Только в детях?
- А и правда, еще картины - мало кем понятные и слабо признанные, и тысячи шедеврально оформленных брошюр и пособий пчеловодам - любителям.
Алекс затряс его за плечо:
- Кончай эпитафию. Ты же в новую жизнь отправляешься.
- Не можешь меня понять или не хочешь?
- Какая разница, ты ведь уже все решил.
- Сашуля, ну как тебе объяснить, если ты еще не созрел, родной, погоди!
- Не надо ничего объяснять - просто мне будет плохо без тебя.
- Нет, ты пойми, ну, надоело все! Борьба эта, суета эта крысиная! Устал не на 40, а на все 140. 140 лет одного и того же месива из транспарантов, несомых какими-то рожами, как у Босха, рассыпанной гнилой картошки, грязных дырявых носков, занозливых ящиков стеклотары. Баба какая-то воет. Мрак разлит по стаканам. Не жизнь, а срок...
- Класс! Все понятно. А там?
- А туда тянет, как в воронку засасывает. По ночам города из белого камня вижу.
- А в них маленькие зелененькие живут.
- Вот, видишь, какой ты молодец, еще издеваешься.
- Что же мне, завыть на луну? А Марина как же?
- Она потом приедет.
- Ты от себя бежишь и она следом?

Предчувствие было. В самом разгаре концерта, когда и музыка, и сцена, и то, что на этой сцене он пел - все составляло такую огромную радость, что могло оказаться сном, почему Алекс даже щипнул себя, как в детстве, если так редко сбывалось что-то заветное и не верилось в реальность происходящего и страшно было проснуться. Да, в самом разгаре концерта переполнявшая необыкновенная радость вдруг померкла, сжалась в безысходно тоскливый пустяк. Но это быстро прошло.
Теперь только вспомнилось и объяснилось. Уезжает самый близкий человек навсегда - опять это обрекающее страшное слово - навсегда. Корабль покинут капитаном, разбивается и тонет. В группе творится что-то непонятное, ребята изменились, звездная пыль скрипит на зубах, Алекс перестал чувствовать себя душой этого самого “Дождя”, который он начинал делать из пустоты. Не так, как раньше, легко и вдохновенно приходят песни. Все не так...

Алекс выкурил все бывшие в пачке сигареты. А Маша так и не пришла.
vОт Маши давно не приходило писем, а из Нью-Йорка вернулся общий знакомый и привез всякие новости, для Алекса персональную, что его бывшая девушка выходит замуж за Гену Фрумкина. И это не удивительно - Гена развернулся на новом месте, дай Бог каждому, такие бабки делает, потому что деловой мужик, он и в Африке - деловой!
Алекс понимал, что недостойно мужчины жалеть себя, но было так жалко. Музыка, друзья... Его “Дождь” развалился, взорвался изнутри, и песни, которые он сочинял и которые так любили - никому не нужны. Вся его жизнь по капельке стекала в нежные светящиеся ладони - разомкнутся они, и его не станет...
С Машей встречались почти год. Он влюблялся и раньше, но те увлечения были словно вино или стихи. Явилась единственная и стала всем, и стала воздухом, и можно было бесконечно только смотреть в ее бездонные глаза, целоваться по сумасшедшему и быть счастливым, как никогда.
Семья Маши уезжала в Штаты. Расставаясь, они сказали друг другу все слова любви и верности и в каждом письме посылали их друг другу...
Что же теперь? Алекс бродил по улицам, не находил себе места, он не мог пережить этой беды. С детства его постигло столько несчастий - умер отец, ненамного пережила его мама, а потом не стало и бабушки - ужаснее пережитого ничего не могло быть. И вот теперь, после ночи не наступало утро, время стало пыткой воспоминаниями.
Надо немедленно позвонить! И услышать приговор? Все равно.

Маша сидела перед зеркалом и сушила волосы феном. Темные блестящие пряди развевались и взлетали под горячей струей. Настроение было паршивое. Что-то никакой радости в жизни, кроме душа после 10 часов кручения за прилавком кондитерской на 20-й авеню.
Ее заслуженная золотая медаль за окончание школы оказалась теперь, что называется, “не пришей кобыле хвост”, и единственная реальная перспектива здешнего будущего - брак с Фрумкиным. Возможно, это был неплохой выход, но голова и сердце и вся она заняты одним только человеком, который, как назло, что-то давно не пишет. Неужели правда, о чем наплел тут заезжий Владик Левин, и у Саши есть другая, правда, что законы разлуки сильнее наивных романтических клятв? И это после всех слов, после писем, похожих на поэмы? Какое отвратительное настроение!

Затренькал телефон. Маша схватила трубку и, безошибочно угадывая, кто звонит, первая закричала:
— Саша! Это ты!
С другого конца света прилетело мрачное и отчаянное:
— Это правда?

Девушке хотелось смеяться, плакать, торопясь, она говорила, что правда только то, что она любит его и он не смеет верить никаким владикам, бобикам; что все будет так, как они решили, и что она сразу приедет к нему в Израиль.
- Я люблю тебя, слышишь - шептала Маша, ей отвечали частые гудки:
- Да, да, да, Да.

Весь разговор внимательно прослушивался по ту сторону дверей. В комнату вплыла не на шутку встревоженная Фаина Львовна, театрально прижимая руки к пышной груди, зашипела над дочерью:
- Машенька, опомнись! Зачем тебе этот музыкант? Ты что, не знаешь: из института его давно выгнали, артиста из него не получилось. Что он может тебе дать?! Зачем осложнять отношения с Геной?
- С Геной у меня нет никаких отношений и не будет. Мама, разве ты не понимаешь, я его не люблю.
- Глупая, какая ты еще глупая - Фаина Львовна не собиралась мириться с крушением планов счастливо-выгодного замужества дочери.
- Это твое “люблю - не люблю” в 18 лет - как болячка, поноет и отвалится. А ты хочешь связаться неизвестно с кем! Ты хочешь, чтобы мы с отцом получили инфаркт! Упустишь Гену, всю жизнь будешь локти кусать!
- Успокойся, мамочка! Все будет о,кей! - дочка, обворожительно улыбаясь, поцеловала мать в щеку.
- Где? В Израиле? Какая-то глупость. Да я просто не пущу тебя!

Фаина Львовна говорила еще долго. Но гневный поток справедливых родительских доводов обтекал решимость девушки, как гранитную скалу, незыблемо упрямо стоящую посреди бушующей стихии. Взлетающая к небесной синеве одухотворенностью любви и мутные воды жизненного опыта вели извечный поединок.
Сильнее оказалась Любовь, которую невозможно променять ни на какое гарантированное счастье.

В военкомате собирались призывники. В просторном холле, в коридорах ждали, стояли или сидели, многие, по израильскому этикету, прямо на ступеньках, парни и девушки.
По очереди заходили в разные кабинеты. Вызвали и Алекса Когана.
В небольшой комнате за столом сидел сержант службы безопасности, молодой парень, ослепительно белозубо улыбнулся:
- Привет, садись, пожалуйста. Я хочу задать тебе несколько вопросов.
Алекс сел, спокойный, серьезный, открытый.
Спрашивал сержант не торопясь, подробно, не сводя приветливого взгляда с новобранца: когда приехал, когда родители, с кем живет, что делает сейчас.
- Ты хочешь служить в армии?
- Да.
- Почему?
- Потому, что я считаю, что уже очень много должен этой стране, потому, что я считаю, что это моя страна.
- Где ты хочешь служить?
- Я плохо знаю рода войск, но хочу в боевые части.
- Почему в боевые?
- Там настоящая служба.

Бакум - где принимают и распределяют новобранцев - база, на территории которой, окруженной забором с колючей проволокой, целый город.
Автобус, миновав пропускной пункт, остановился в положенном месте. Ребят провели внутрь здания, там у шлагбаума, пропускающего из спокойного штатского вчера в трудное и тревожное военное завтра, у них забрали документы.
В кабинете за кабинетом происходила процедура приема: собеседования, медицинский осмотр, прививки, отпечатки пальцев, фотографии, снимки челюстей.
Каждому выдали дискиты - металлические пластинки - одна с цепочкой на грудь с фамилией, именем и личным, уже присвоенным номером солдата, и две только с номером, крепящиеся в ботинках.
В тот же день выдали рабочую форму и все “вкалывали” на кухне и на уборке.
На второй день призывников знакомили с родами войск. На огромном плацу был устроен “день открытых дверей”: боевая техника, оружие, фильмы.
Офицер по распределению беседовал с каждым отдельно. Когану он также протянул бланк:
- Ну, парень, заполняй три варианта, в один из них попадешь.
Алекс трижды написал одно: Гивати - Морская пехота.
- Так уж только Гивати?!
- Да.
Офицер внимательно просмотрел папку с делом Алекса.
- Гивати - это очень тяжело. Ты даже представить себе не можешь, насколько это тяжело.
- Я все понимаю, но я хочу в Гивати.

- Послушай, подумай хорошо. Я могу предложить тебе много курсов. Например, будешь водителем. Выучишься водить машину, получишь права и, может, даже будешь служить где-нибудь в городе, возить какого-нибудь офицера.
Он замолчал на несколько минут, давая их на обдумывание, перебрал бумаги в папке:
- Ну, твое решение, Алекс?
- Гивати.
Офицер хлопнул ладонью по папке:
- Хорошо. Желаю тебе успеха. Свободен!

Опять автобусы везли новобранцев, теперь от Тель-Авива за Беер-Шеву, туда, где они пройдут “тиранут” - курс молодого бойца. На базу прибыли ночью и сразу в палатки на ночлег.
Разбудили утром не по-армейски, ласково, повели в столовую и накормили до отвала, вкусно, как дома. После завтрака все были свободны.
Алекс решил поискать знакомых ребят. Выйдя на улицу, внимательно осмотрелся - прибыли-то в кромешной темноте, теперь интересно разобраться где что. Вот это да! И впереди, и позади, и со всех сторон мир был окрашен в желто-бурый цвет с единственным зеленым пятном жалких кусти ков у офицерского клуба. Деревянные постройки и палатки, забор, к которому подошел Алекс, и за забором: холмы, камни, высохшая растрескавшаяся земля, колючие призраки растений и даже небо - все безрадостно сливалось с дикой первозданностью пустыни.
От плавившегося солнцем песка поднимался нестерпимый жар, было видно, как раскаленный воздух дрожит и струится кверху. Было невозможно дышать. Исчезли звуки за спиной, и Алексу показалось, что если вдруг обернуться, то никакой базы не будет...
В страшно наступившее безмолвие ворвался чей-то плач. И тут Алекс заметил в стороне прислонившегося к забору такого же как он. Подойдя к парню, тихо спросил:
- Ты чего?
На Алекса смотрели огромные черные глаза, полные слез:
- Не могу я, не могу здесь!
У Алекса самого комок подкатил к горлу, но он заставил себя улыбнуться:
- Да ты чего? Только приехали, а ты уже ноешь!
- Я не думал, что это будет так, - развел отчаявшийся руками. - Посмотри, это же край света!
В классе взвод, 40 человек, занимались ориентированием на местности. Вся компания Алекса сидела тесно рядом и обсуждала задания на русском языке.
Вошел сержант, пошептался о чем-то со взводным и скомандовал:
- Батов, Коган, Хасин, Замански, Фишман, Целин, построиться на улице!
Шестерка выстроилась и замерла по стойке “смирно”.
Сержант с перекошенным от злости лицом закричал на них во все горло:
- С этого момента я не хочу видеть вас вместе нигде! Вместе не спать, не есть, не срать! Я не хочу видеть, что вы ходите вместе, что вы стоите вместе. Ничего не делать вместе! Никогда! И не дай Бог, если я услышу, что вы говорите по-русски! Ясно?!
Вывернув по-бычьи голову, он смотрел на ребят:
- Если ясно, зайти в класс и не сидеть вместе!
Алекс прошептал по-русски:
- Никуда не идем. Все стоим.
- В чем дело? Я сказал, зайти в класс, - на лбу сержанта выступили крупные капли пота - Если вы не подчинитесь моему приказу, я вас всех посажу в тюрьму! Приказываю зайти!
Следом за ними вошел в кабинет сержант, увидев, что отчитанные спокойно уселись на прежние места, на несколько секунд просто опешил. Потом переглянулся с офицером и гаркнул:
- Выйти, построиться!
От разгневанного сержанта можно было прикуривать:
- Две, нет, полторы минуты! Каски на голове, бронежилет, автомат. Построиться здесь. Выполнять!
90 секунд, и солдаты готовы, стояли на вытяжку перед командиром, который кричал так, что, наверное, самому закладывало уши:
- Вы не подчинились приказу! Вы не понимаете слов, значит, объясню через ноги! Видите столб?
Ребята прекрасно видели и то, что до столба этого не меньше 50-ти метров. Сержант не опускал указующую руку:
- 30 секунд - до столба и обратно. Марш!
Во время бега двое отстали, и Алекс отдал свою команду:
- Ребята, выравниваемся, прибегаем все вместе.
Они дружно построились на финише. Сержант смотрел на часы:
- 40 секунд!
Заложив руки за ремень, с ухмылкой оглядел каждого:
- Нет проблем. 30 секунд! Вперед!
Потом он уже не смотрел на часы, не давал отдыха, только - марш! марш! марш! Кросс вокруг столба продолжался целый час. Ребята, мокрые насквозь, с багровыми лицами, задыхались.
Наконец сержант разрешил остановиться и проверил время:
- 32 секунды... Я просил 30. Вперед!
Не иначе, как у всех открылось второе дыхание и они рванули за 25 секунд.
- А у вас еще есть силы, вы можете быстрее. Но я просил 30. Марш!
На этот раз вышло ровно 30. А командир был опять недоволен: он видел, как измученные, ни живые и ни мертвые от такого бега и жары, парни все равно помогали друг другу.
- Вы продолжаете быть вместе!
Он развел солдат в разные стороны, определил каждому участок и гонял еще. Только через час прозвучала команда:
- Все снять! Построиться около входа в класс.

Там их ждал весь взвод. Сержант указал пальцем на провинившихся:
- Они забыли, где они находятся! Они забыли, что весь взвод - это одна семья! Поэтому, для того, чтобы вы, их товарищи, объяснили им, что значит дисциплина, будет наказан весь взвод! - он в упор посмотрел на Алекса. Тот не выдержал:
- Да пошел ты... (интеллигентный молодой человек громко сказал, куда именно).
- Что?! Коган, молчать!!! Выйти из строя!
Сержант схватил его за рукав и втолкнул в палатку. К Алексу подошел взводный, все видевший и, как выяснилось потом, приказавший гонять ребят.
- Алекс, как это понимать?!
Лейтенант держался спокойно, а солдат, не владея собой, захлебывался словами:
- Как это понимать?! А что это такое?! За то, что мы русские, нас гоняют, хотят наказать весь взвод! Что это за расизм?!
- Не сметь так говорить! Ты понимаешь, где ты находишься и с кем ты так разговариваешь?!
- Это я очень хорошо понимаю. Но я не могу понять, как может быть такое, что нас наказывают за то, что мы говорим на родном языке?
От обиды за себя, за своих товарищей он выпалил:
- Ты знаешь, в чем разница между нами и железом? Железо можно согнуть, а нас нельзя!
Не глядя на Алекса, лейтенант непроницаемо молчал, потом сказал тихо:
- Иди.

Позади 4 месяца “тиранута”, завершившихся торжеством и вручением, как высшей награды молодым бойцам, долгожданных фиолетовых беретов Гивати.
Позади, в адской жаре Негева днем и дикого холода ночью, бесконечные полосы препятствий, маскировки и окапывания, ползание и отжимание в полной экипировке и в противогазах с запотевшими стеклами, стрельба, учебные бои, километры бега, ночные тревоги по пяти кряду...
Позади разочарование, отчаянье, преодоление, выживание и обретение! Позади...

По улицам ночного Тель-Авива в липкой духоте неподвижного воздуха не шли, а плыли прохожие.
Бывший днем нескончаемым, шумный поток автомобилей иссякал. Изредка проезжали ярко освещенные изнутри автобусы; изо всех сил спешили, опаздывая куда-то, измотавшиеся за день легковые машины.
Форма на Алексе была неприятно мокрой, ужасно хотелось пить.
- Слушай, Ури, у нас же куча времени, давай чего-нибудь схаваем!
Солдаты подошли к стойке уличного кафе, взяли еду, воду и сели за белый пластмассовый столик, сбросив свои сумки под ноги на слегка заплеванный асфальт.
Рядом приземлились две яркие девицы, закурили и профессионально заглазели по сторонам.
Ури подмигнул приятелю:
- Ты только посмотри, какие бомбы!
Девицы засмеялись, И вдруг Алекс, не веря своим глазам, узнал одну из них, голубоглазую, с отливающими золотом светлыми длинными волосами:
- Марина!
Девушка вздрогнула, удивленно посмотрела на солдата и тоже узнала его. Она подошла к столику ребят:
- Саша! Ну, надо же, где встретились!
- Марина! Где Славик? Ты со Славиком?

Марроканец Ури, не понимая русского, с любопытством смотрел то на товарища, то на девушку. Марина ему улыбнулась:
- Парень, я заберу у тебя Сашу, ненадолго, хорошо?

Они сели в дальнем углу, где никого не было. Марина взъерошила ежик стриженых волос Алекса:
- Сашка! Какой ты большой и красивый! - рука ее пьяно соскользнула.
Алекс вглядывался в раскрашенное постаревшее лицо и ничего не понимал.
- Марина, что ты здесь делаешь? А где Славик? Как он?
- Ну, что я могу здесь делать? - она бессмысленно улыбалась - Работаю. Без Славика.
- А он где, в Израиле? Почему он на мои письма не отвечал?
- В Израиле, в Израиле, где же ему еще быть! Причем в конечном счете он устроился.
Алексу надоел такой разговор:
- Марина, говори ты по-человечески. Я должен его увидеть!
Она полезла в свою маленькую блестящую сумочку:
- Увидишь ты его, Сашенька, только когда протрубят соответствующие трубы! - достала сигарету - Хочешь?
- Спасибо, я бросил.
- Так я ж тебе не никотин предлагаю!
- Ну, ты даешь! Нужна тебе эта гадость?
- Перестань старших воспитывать! Лучше расскажи про себя.
Алекс посмотрел на часы.
- Сначала, - он достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги и ручку, - говори телефон, адрес. У меня скоро автобус.
- Телефон туда еще не провели, а адрес, конечно, есть: бейт-кварот, тель-авивское кладбище.
- Ты что сказала?! - он стал трясти ее за плечо - Что случилось?

Марина посмотрела на него совершенно нормальными глазами и грустно улыбнулась:
- А то, что, наверное, и должно было случиться.
Она говорила спокойно, как будто о ком-то другом.
- Ты знаешь, вначале было терпимо. Замыслил какие-то суперполотна, что весь мир обалдеет. Потом пошло-поехало, с горя или с радости, я так и не поняла - до запоев. Ты же знаешь, тут это намного проще и дешевле, но результат тот же: отходняк, депрессия.
Заплатил кому-то за холсты величиной с футбольное поле - его прокатили. Мастерскую снимал - на хрена она ему нужна была за такие бабки - чтобы с такими же долбаками водку пить. Все свои “шедевры” на базар перетаскал за гроши.
А в одно “прекрасное утро” иду в ванную, а там Славик висит.

Марина надолго замолчала.
- Теперь я знаю, что у каждого свой апокалипсис, пускай ничтожный, но свой.
Она закурила обычные “Мальборо”.
- А самое страшное, когда после этого еще надо жить.
Казалось, что она не будет ничего больше рассказывать. Алекс, потрясенный, тоже молчал.
Марина, докурив до самого фильтра, оставила перемазанный в ядовито малиновой помаде окурок в стоявшей на столе пепельнице.
- Вот. Ну, а про меня что тут много объяснять? Русская, туристочка, задержалась на “минуточку” - документов нет, на дорогу обратную нет. Да и куда возвращаться? Я же, отмороженная, на всю жизнь ехала - квартиру продала, все продала.
Хорошо, что добрые люди везде найдутся - надоумили, пристроили. Как видишь, работаю. А?! Что поделаешь? Не я первая, не я последняя. Вон, наши телки сюда трудовым десантом едут, а меня, так скажем, жизнь заставила. Ничего, еще выберусь! И квартиру куплю и все будет о,кей!

Формула, выведенная во спасение, не очень-то успокаивала: неожиданно девушка расплакалась, схватив со стола бумажную салфетку, пыталась вытереть черные от потекшей туши слезы.
- Подожди, я сейчас.

Алекс не мог пошевелиться.
- Этого просто не может быть! За что? Какая нелепая смерть! А Марина?! Марина, окончившая с красным дипломом психологический факультет, обожавшая свою работу директора модного молодежного театра, променявшая благополучнейшего мужа на любимого - художника-неудачника, это она сидела сейчас напротив? Нет! Та была необыкновенная, удивительная женщина, а эта - девушка с поношенным лицом, недорогая проститутка с Аленби.

Сзади подошел Ури и хлопнул его по спине:
- Друг, нашел время красоток клеить, опаздываем уже!
Беспечная веселость его в миг исчезла, когда он заглянул Алексу в лицо:
- Тебе плохо? Что случилось?
- Ничего не случилось, - глухо ответил Алекс, не узнавая своего голоса - Пошли!

Проникавший через не до конца опущенные триссы уличный свет опять чертил желтые полосы на стенах. Алексу они напоминали другой причудливый рисунок, когда-то давно выписываемый по ночам дрожащими огнями фонарей, легкой тенью кружевной занавески. Как давно это было...в другой, превратившейся в мираж памяти, жизни.
Опять бессонница, тяжелые часы раздумий, когда не 22 года Алексу, а много, много лет.
Он устал. Он устал от себя. Он устал от нелепого упорства, с которым облачается он в мрачные одежды, подходит к опасному краю и твердит печальный монолог смертельно уставшего человека.” Все суета сует и всяческая суета...” Артист! И ничего с этим не поделаешь.

Он чувствовал рядом нежное дыхание Маши. Его любимая, его жена, его звездочка. В спальне была открыта дверь, чтобы услышать, если проснется в соседней комнате маленькая Николь.
Разве он не счастлив?
Зеленые цифры будильника показывали 2.30. Но разве даст уснуть минувший вечер с золотым жаром его витрин на Аленби, с огромными бесцветными глазами Марины, со скомканной бумажной салфеткой, которой она вытерла слезы и бросила на столик. Вот так, а он отвернулся и быстро пошел прочь.

Он забылся на несколько минут. Сорвался и полетел в бездонную яму. Его друг тянул к нему руки и кричал: ”У тебя будет все по-другому! Ты будешь другой! Сашка, вернись!”
Он мягко ударился о что-то, вздрогнул и проснулся. Было почти пять утра, надо было вставать, собираться и ехать на базу.

Легко и упруго шел Алекс по улице, спускавшейся к автобусной остановке под деревьями, усыпанными белыми, лиловыми и розовыми цветами.
В его маленький город, умытый, отдохнувший, посвежевший за ночь, входило солнце. На политых газонах блестела мокрая зеленая трава; всюду посаженные, примелькавшиеся розы все равно были прекрасны.
Долой трагедийные хитоны ночи! Ему только 22! И нет ничего лучше этого мира, и мир этот принадлежит ему!
Он сделает, как решил - останется в армии на сверхсрочной. А как же иначе? Тогда и Маша сможет учиться в университете.
Пора спускаться со сцены - надо жить, артист! Надо бороться!

За полчаса до рассвета солдаты покинули засаду и до следующей темноты скрылись в небольшой пещере. Там их ждал отдых и сухой паек. Спать полагалось по очереди - Алекс и Ронен караулили десятерых спящих.
Алекс устроился на камне у самого входа, закрытого кустами. Так знакомо пахло сосной.
Второй караульный рылся в коробках с продуктами.
- Что будем есть, Алекс?
- Я знаю?
- Туну будешь?
- Все равно.
- Жалко, что хлеба нет, - подсел он к Алексу, разложил на земле выбранные консервы, открыл жестянку с рыбой, смачно причмокнул и смешно поморщился:
- На всю жизнь наелся туны! - Ронен тяжело вздохнул. - Ну ничего - закончим, вернемся на базу, нажарим шницелей и нажремся мяса до отвала!
- А то! - Алекс решил поддержать любимую тему Ронена. - Знаешь, что мне больше всего нравится в армии?
- Что же?
- Каждый раз, когда нам рвут задницы, а мы возвращаемся и в столовой - праздничный обед. Как мало надо солдату для счастья. Все счастье состоит в том, что приходит время, и тебе подают горячий шницель.
Ронен согласно кивал головой и улыбался. Некоторое время они молча жевали опостылевшую туну и запивали теплой водой.
- Слушай, Алекс, а чего ты всегда такой, не в настроении?
- Проблемы, проблемы. Дома все сикось-накось: денег нет, будущего не вижу - как, что?
Ронен был совсем мальчишка - большущие смеющиеся глаза и рот вечно до ушей, но иногда он говорил очень серьезно и рассудительно:
- Ты слышал, что вчера опять обстреливали Кирьят Шмона? Когда в 81-ом началась Ливанская война, я помню, сирены ночью, все плакали, бежали в бомбоубежище, в подвал. Один раз снаряд точно в дом попал - нас завалило. Откопали, выходим, а дома нет. Мы уехали в центр страны. Я совсем пацан был. Отца на войне тяжело ранило, стал инвалидом. Ну и бизнес его пропал, накрылся. И никто не верил тогда, что он будет тем, кем он стал сегодня. Отец работает, делает большие деньги. Видишь! Каждый человек должен поймать, не пропустить свою волну. Поймал - выскочил, поднялся; прозевал - она тебя накрыла, захлебнулся, пошел ко дну.
Вот подожди, закончим армию, будем учиться - все двери открыты, только схвати свою волну!
- У меня такое ощущение, - усмехнулся Алекс – что меня уже накрыло.
Ронен похлопал товарища по плечу:
- Что ты говоришь?! Сколько тебе лет? Сто?!
- Нет. Только 22, но мне уже 22! В моем возрасте ребята уже отслужили, учатся, работают, делают бабки, на своих тачках ездят. А я как идиот - женился, ребенка заимел, а дать им нормальную жизнь не могу!
- Ну почему?
- Смотри, я сейчас в армии, а дома - жена и ребенок. Я их так люблю, но что я могу им дать?! Армия помогает, слава Богу. Но надо быть таким дураком, как я, чтобы пойти в боевые части, а потом жениться, да еще ребенка сделать, когда в кармане один песок.
Ты знаешь, раньше в России я никогда не думал о деньгах - это был мусор! А здесь я только тем и занимаюсь, что ломаю голову, где бы их достать.
А сколько времени жена с дочкой одни! До Ливана раз в неделю приезжал домой, а теперь? Тут уже полмесяца торчим, и неизвестно, отпустят ли на выходные.
Высоко над ними пролетел вертолет. Ронен запрокинул голову к светлому проему. Гулкое тарахтение постепенно стихло, и остатки его поглотили темные углы пещеры.
- Вот классно летчикам! - глаза мальчишки восторженно блестели - Прилетел, улетел! А база! Нормальный город, семья рядом - виделся бы каждый день.

Алекс, будто вспомнив что-то, заговорил совсем о другом:
- Ронен, все хочу тебя спросить, что с твоей девчонкой?
Тема оказалась болезненной - красивое загорелое лицо парня исказилось:
- У, шлюха! Дочь шлюхи!
- Говори тише, - Алекс обернулся на спящих, - Ну, ты больной на голову: кто из-за подруги из армии убегает на месяц, сумасшедший!
Ронен зашептал, прибавляя к каждому слову выразительный взмах руки:
- Что я мог сделать? Были знакомы 2 года, любовь, девчонка-бомба. Когда уходил в Гивати - гордилась: парень в Гивати. А потом ей надоело один раз в неделю встречаться по шаббатам.
Главное, сучка, на последнем свидании не сказала ни слова, а через 3 дня письмо получаю, туда-сюда, мол, больше меня не любит!
Потом чего оказалось: познакомилась на дискотеке с чуваком. Джопник, служить попал в хорошие части - каждый день дома, тыловик вонючий!
- А ты не знаешь, что девушки тащатся от ребят из боевых, а трахаются с тыловиками.
- А как же твоя жена?
- Не надо мешать - подруга - это подруга, а жена - это уже жена.
Ронен закивал:
- Ты прав, верно. А я сделал такую глупость! Дезертировал из-за телки. Месяц мотался, прятался ото всех, только встретиться с ней хотел, поговорить. А она даже по телефону разговаривать не стала. Тогда послал ее подальше и сдался. Месяц в тюрьме отсидел, точно что армию промотал. Теперь служить надо не 3 года, а 3 года и 2 месяца - на 2 месяца больше! Я с ума сойду!
Алекс искренне сочувствовал парню:
- Да успокойся, Ронен! - встал на ноги и осторожно потянулся:
- Эх, да сейчас покурить бы! Кстати, куда ты дел мою зажигалку? Это подарок из России.
-В тумбочке забыл, вернемся, сразу отдам.
- Хорошо. Смотри, темнеет. Скоро выходить. Надо будить ребят.

Солдаты залегли в засаду. Ночь прошла спокойно. Утром получили приказ возвращаться на базу. К месту прибыли два патрульных грузовика и броневик.
Транспорт с солдатами двигался по дороге. Сержант дал команду на прочесывание. Солдаты в положенном порядке: по четверо с каждого края дороги, один за другим, соблюдая дистанцию 2-3 метра, медленно шли молча - даже приказы отдавались жестами.
Они шли по горному лесу. Все в нем: деревья, трава, маленькие обитатели - ликовало, приветствуя сверкающий рассвет и радуясь еще одному дню жизни. Птицы пели в своих домах. Легкий теплый ветер срывал с сосновых крон и окатывал весенней свежестью, терпким запахом проснувшейся земли идущих с опаской по дороге. Не было ничего подозрительного вокруг - только покой и радость.
Гром взрыва внезапно и страшно потряс этот радостный мир. Ехавший последним грузовик перевернулся и накрыл пулеметчика, он пронзительно закричал. Из кабины выбросился водитель, он кричал и рвал с лица впившуюся горящую резину из радиомины. Тут же второй взрыв подбросил броневик, из взметнувшейся стены огня вырвался живой факел. Стреляли из леса.
Сержант скомандовал:
- Ложись! Открыть огонь!
Все легли, а ему не хватило доли секунды - ручная противотанковая граната попала прямо в грудь сержанту - его разнесло на куски. На лицо, на руки Алекса попадало горячее, липкое, жуткое.
Радист орал в свой микрофон:
- Нарвались!!
Шквал огня не давал никому поднять голову.
С уцелевшего грузовика водитель залег сразу, а пулеметчик стрелял с кузова в невидимых врагов, в предательскую глубь леса - прямое попадание снаряда из миномета заставило его замолчать.
У Ронена заклинило ручной пулемет. Он отшвырнул его, вскочил, бросился к умолкшему пулемету на грузовике, уже ухватился за борт кузова, чтобы залезть - автоматная очередь пропорола его спину.
Увидев это, один солдат закричал дико, отчаянно, поднялся и побежал на выстрелы, на кусты, на камни. Все бросились за ним. Алекс увидел, как радиста кинуло назад, как он схватился руками за голову, и между пальцами показалась кровь.
Оставшиеся бежали, палили во все стороны.
Над местом сражения появились два вертолета. Огонь террористов ослаб - они убегали и только отстреливались.
Одного догнали. У него кончились патроны, он выхватил нож. Ближе всех к нему оказался Ури. Невозможно понять почему, но Ури тоже бросил автомат, хоть ножа у него не оказалось. Араб -здоровенный мужик лет 30-ти, Ури - восемнадцатилетний парнишка. Ури прыгнул на араба, сбил его с ног, вырвал нож и нанес смертельный удар в голову. Террорист был мертв, а Ури все молотил и молотил ножом. Трое ребят еле оттащили его. Ури обмяк, осел на землю и затих.
На месте засады нашли еще два трупа, нескольким террористам удалось скрыться.
Подъехали броневики с базы. Бой длился минут 7-8, а Алексу показалось - несколько часов. Он стоял, бессильно опустив руки, оглохший от взрывов, стрельбы и воплей. Вдруг ему почудилось, что террорист, убитый Ури, пошевелился. Алекс вскинул автомат и всадил весь магазин в распластанное тело. В упор стрелял он в человека, во врага, в зверя - все равно!
Он выронил оружие, зашатался. Его вырвало с рыком, со стоном. Глаза застлала багровая пелена, теряя рассудок, он бросился на землю и почувствовал, как кто-то гигантский, отвратительно чавкающий и дышащий смрадом, склонился над ним, чьи руки, лицо и одежда были в своей и чужой крови, клеймил его и оставил его меченным навечно...

В броневике Алекс сидел с автоматом - ребята позаботились.

Они заходили в казарму по проходу через всех, бывших на базе. Все молчали и смотрели так, как смотрели бы на вернувшихся с того света.

Поздно вечером Алекс сидел на кровати один в комнате. Вспомнил, что давно можно курить. Достал сигареты, зажигалки не было - вспомнил, что она в тумбочке Ронена.
Щелкнул зажигалкой и в крохотном языке пламени увидел, как Ронена кладут на носилки, какое у него бледное лицо, как его всего закрывают простыней.
Долго Алекс сидел неподвижно. Очнувшись, увидел пустые кровати - да, он вернулся, а их не будет никогда. НИКОГДА.
Алекс упал на колени, кричал, матерился, плакал, бился головой о каменный пол. Прибежали ребята, силой уложили на кровать и держали, а его трясло и колотило. Прибежал врач - разжимая зубы, заставил проглотить таблетки, микстуру.
Врач прижал солдата, как маленького ребенка, к груди - и тот подчинился, притих. Врач зашептал ему, что все будет хорошо, что у него семья, что скоро он увидит жену и дочку, что дома скучают и ждут его, и еще много ласковых успокаивающих слов, но ни одного о бое. Вокруг них, притихшие, сидели ребята.

Утром в парадной форме Алекс Коган ехал домой.
За окном автобуса бежал ставший привычным пейзаж.
Провожал взглядом оливковые рощицы, уютные коттеджи, богатые виллы, и все это было для Алекса ненастоящим, обманным, всего лишь декорацией на сцене в театре, где нет зрителей и нет актеров, где каждый играет свою или чужую роль, смешную или трагическую, блистательно или бездарно, безропотно или отчаянно пытаясь переделать, изменить ход событий.
Как завидовал он обладающим талантом просто жить, тем, кому Автор определил простое и сильное понятие смысла существования, как у растений и животных.
Домики, апельсиновые сады, зеленеющие поля, дальние горы - какая чудесная декорация...

Маша открыла дверь и бросилась к нему на шею:
- Саша, Сашенька! - подняла глаза, полные радости и тревоги - Что случилось? Второй день вертолеты летают!
Он крепко прижал ее к себе, и они оба заплакали.

До рассвета оставалось часа два. Глаза привыкли к ночи, да и было довольно светло.
Полная луна своим огромным холодным глазом нехотя смотрела на посеребренные спящие дома и улицы Раффиаха. Поворачиваясь драгоценными гранями, перемигивались между собой звезды. Раскинувшее черные крылья по обе стороны бесконечности небо рассекал глубокий шрам Млечного Пути, тянувшийся далеко за горизонт. С тихим призрачным звоном вращались хрупкие сферы Вселенной.

Всей этой небесной механике было абсолютно безразлично происходящее внизу.
А там, осторожно ступая по протоптанной дороге, шли быстрым шагом, оглядываясь по сторонам, шестеро солдат. Двигались они бесшумно, подобно скользящей тени.
- Здесь, - шепнул сержант возле высокого белокаменного дома.
Все развернулись полукругом, спиной к двери. Водя автоматами по сторонам, они вглядывались в окна и входы соседних домов, крыши, нависавшие одна над другой.
Сержант постучал. За дверью послышалась возня, женские и мужские голоса. Кто-то подошел к самой двери, но не отпирал. Сержант ударил сапогом и сказал по-арабски: ”Открой дверь!” Щелкнул замок. На пороге стоял здоровенный араб. Из-за его спины робко выглянули две женщины в платках, одна держала на руках грудного ребенка. Увидев солдат, они бросились в комнату, плача и крича. Заревели дети.
Хозяин, замахав руками, закричал на сержанта. Тот пытался объяснить, что им нужно только пройти на крышу, что они не собираются никого трогать. Но араб не слушал, а орал все громче и выталкивал командира, наступая на него громадным животом.
От шума проснулись в соседних домах - в окнах загорелся свет. Медлить было нельзя. Сержант двинул оравшего автоматом, выбив ему передние зубы. Араб обмер, скосив выпученные глаза на упершееся ему в глотку дуло. Он не шевелился, прижатый сержантом к стене, с его бритой головы, с лица, по толстокожим складкам шеи бежал, как вода, пот. Солдаты быстро зашли в дом и закрыли дверь.
Не опуская автомат, сержант велел хозяину успокоить семью и сидеть тихо. Толстый кивнул головой. Сержант освободил его и поднялся к солдатам на крышу.
- Двое с биноклями по углам, один караулит лестницу! Смена каждые два часа, - скомандовал он.

Уже светало. Жители выходили по своим делам: накормить скот, открыть магазины и лавки, отправлялись на работу в поле.

На пыльной сбитой дороге появился старик на осле. Алекс увидел в бинокль, как к деревне подошли их патрульные группы.
Начинался обычный день необычной Газы.

Все шло заведенным порядком. Патрули несли свою службу, прочесывая улицы и дома, обыскивая машины, людей, проверяя документы. Группа Алекса наблюдала сверху - и, если что-то казалось подозрительным, сразу связывалась по рации с ближайшим к месту, вызвавшему тревогу, патрулем - а те уже знали, что делать.
К полудню был получен приказ прибыть в точку сбора и ждать вертолеты.
Солнце пекло уже нещадно. Бронежилеты не пропускали воздух, пот катился градом, форма прилипла к телу. Жар стучал в висках.
Солдаты шли по грязным узким проходам среди слепых домов, готовые к тому, что в любую минуту из закрытых наглухо окон полетят в них камни, бутылки с горючей смесью, могут не пожалеть сбросить на головы израильского патруля и холодильник.

Через четверть часа группа прибыла к месту сбора - на распаханное и уже чем-то засеянное поле. По нему, как рабочие пчелы, ползали, согнувшись до самой земли, почерневшие от долгого тяжелого труда, люди.
Приехал армейский грузовик - солдатам привезли обед. Подходили другие патрули, и скоро собрались все. По быстрому перекусив, ребята устраивались в прохладе деревьев, росших с края поля.
- Как они живут! Ужас! - невысокий белобрысый парнишка, хватаясь за голову, рассказывал товарищам:
- Зашли в дом. Огромная комната. На полу стоит еда, бурда какая-то, вокруг сидит куча женщин, мужчин и детей. Нас увидели, все бросили и прижались к стене. Пока дом обыскивали, минут двадцать прошло. Вдруг я вижу, из тарелок крысы жрут. Мы стали уходить, я был последний - на пороге оглянулся, а они крыс отогнали и продолжили есть. Меня чуть не вырвало.
- А у тебя что, за них сердце болит? - ухмыльнулся солдат, жевавший набитую мясом и салатами питу.
Поднимая клубы пыли, около солдат остановился джип. Из него вышел командир роты.
- Значит так, - старший лейтенант окинул взглядом всех. - Подготовиться к посадке вертолетов. Как только они сядут, погружаемся и срочно направляемся в Джабалию. Получены сведения, что оттуда в Израиль должна проникнуть машина, начиненная взрывчаткой. Что это за машина, мы не знаем. Поэтому приказываю перекрыть все улицы в нашем районе, установить контрольно-пропускные пункты, проверять все машины, не взирая на номерные знаки.

Сидя в грохочущем брюхе вертолета, Алекс смотрел на оставшийся внизу Раффиах, на поля, вытоптанные армейскими сапогами, на улочки и дома, где все замирало, где останавливалась жизнь при одном только слове “Солдат”.

... Алекс приоткрыл глаза: темные серые стены, серый потолок каменного мешка - все, что осталось от недавнего многоцветья мира.
Напротив, облокотившись на стол, сидел замотанный в пестрый платок надзиратель. Заметив, что пленник очнулся, он подошел и сильно ударил его прикладом автомата в живот. Алекс до крови закусил губы, зажмурился. Боль доводила до бесчувствия, до забытья…

Он очутился в подземном переходе метро. Не обращая никакого внимания на парня в незнакомой военной форме, изорванной и грязной, с лицом в ссадинах и кровоподтеках, в своем обычном городском ритме спешили прохожие. Со стороны дверей доходил особый резиновый запах метрополитена, с улицы холодный воздух затягивал вечернюю свежесть наступающей зимы.
Алексу послышалась знакомая мелодия, и он пошел на звуки. У квадратной колоны стояли четверо парней, они играли его песню! Игорек, Боря, Гришка и... он - Саша Коган.
Музыкантов окружали слушатели, изредка бросали деньги в стоявшую на асфальте большую банку из-под зернистой икры с надписью белой краской - “Увы, съели ее не мы!”
Тот Алекс, с гитарой, пел. Какая-то девушка с букетом гвоздик наклонилась и положила на банку с деньгами красные цветы. Повернулась и встретилась глазами с другим Алексом. Какие бездонные, какие необыкновенные, единственные, любимые глаза!...

Выстрелы раздались совсем рядом. Еще и еще. Алекс дернулся, безуспешно силясь встать. Бешено колотилось сердце - сейчас, через несколько минут, секунд - решится ВСЕ.
Лязгнула дверь. Он не мог рассмотреть, кто вошел. Ослепительно брызнул белый огонь, с каждой вспышкой все больше вспарывая привычную материю бытия и впуская в зияющие дыры искореженного пространства, мгновенно втягивающееся, заполняющее собой весь мир и стирающее его, лишенное света и времени необратимое Ничто...

В аэропорт Машу провожали друзья на машине. Почти всю дорогу ехали молча. Подруга, сидевшая рядом, гладила ножку уснувшей на руках у Маши Николь и, чтобы сдержать подступавшие слезы, вымученно улыбалась.
Маша ничего не замечала. Она смотрела вдаль и уносилась туда, к самому горизонту, к подернутым жаркой дымкой холмам. Она прощалась с землей, одарившей ее огромным, необыкновенным счастьем и поразившей страшным, невозможным горем. Она прощала и просила простить...

В иллюминаторе была уже ночь. И сверху Земля Обетованная обозначалась только огнями городов, поселков и дорог и была похожа на все прочие государства и земли, также озаряемые по ночам рукотворным сиянием.
А по темному небесному бархату среди бесчисленности далеких звезд вспыхивали цветные звездочки улетающего самолета...

Маша закрыла глаза. Она шла к метро, держа в руках большой букет красных гвоздик. В морозном воздухе спускались первые грустные снежинки. Вспыхнули, задрожали и загорелись ровным светом фонари по всему проспекту.
В подземном переходе играли музыканты. Их обступила толпа. Она протиснулась вперед и увидела своего Сашу с гитарой в руках. И он увидел ее, печально улыбнулся и запел:

Здравствуй, друг!
Я слышу тебя в каждой струне.
Мы снова стоим на ветру,
Выиграв душу во сне...

© журнал Мишпоха

1