А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №8 2000год

Журнал Мишпоха
№ 8 (8) 2000 год


Анна Скумс

Анна Марковна и Федор Игнатьевич Скумс. Фото 1940
Павел Нестерович Булай. Фото 1946 Зося Кузьнимична Булай. Фото 1938





© Журнал "МИШПОХА"

Мемуары


НЕЗАБЫВАЕМОЕ

Накануне Великой Отечественной я проживала в местечке Обчуга Крупского района Минской области. Работала учительницей младших классов, мой муж Скумс Федор Игнатьевич был завучем школы и одновременно преподавал историю в старших классах. Вечером 21 июня 1941 года десятиклассники собрались на выпускной бал. Я отправила мужа в школу, а сама не пошла: у меня было отвратительное настроение, какое-то предчувствие надвигавшейся беды. Утром муж вернулся, но не успел уснуть, как мы услышали на улице какой-то шум, возбужденные, взволнованные голоса. Я распахнула окно и увидела толпу людей: все слушали сообщение о начале войны.
В последующие дни в газетах сообщалось об успехах советских войск, о том, что взяли много пленных, уничтожили большое количество техники. Но все это было ложью. Ходили упорные слухи, что немцы бомбят Минск. 3 июня по радио выступил Сталин, и мы впервые узнали горькую правду. На следующий день учителя-мужчины нашей школы получили повестки явиться в военкомат. Получил повестку и Федор Игнатьевич. Как и многие другие, он был уверен, что война будет короткой, что врага скоро прогонят с нашей земли. Не знали мы, что расстаемся навсегда. А через несколько дней ворвались в местечко фашисты. И тогда открылось истинное лицо каждого. Откуда-то вынырнули два учителя нашей школы: физик Микитинский и историк Ковалев. То ли им не вручили повесток, то ли они умышленно не явились в военкомат. Они с радостью встретили немцев и пошли к ним на службу. Появились какие-то темные личности, которые стали помогать немцам устанавливать “новый” порядок. Сразу взялись за евреев. На каждом заборе были расклеены приказы: “С жидами не разговаривать, не здороваться, не пускать их в свой дом, не продавать им ничего. Иначе – расстрел”. Вот тогда-то проявилась истинная натура каждого человека, всплыли глубинные, часто скрываемые черты характера, его подлинный облик.
Я оказалась одна среди чужих людей, под сердцем у меня теплилась жизнь, а знакомые боялись общаться с еврейкой. Я решила идти в Борисов, где жили мама, сестры и брат со своими семьями. Вместе с дочерью моего хозяина и ее десятилетним сыном, жителями Борисова, мы тронулись в путь. Целый день мы шли, измученные жарой и жаждой. А что творилось на дороге! Бесконечным потоком двигались в разные стороны люди. А по шоссе мчались на восток немецкие грузовики, танки, мотоциклы. По обочинам дороги измученные люди копали траншеи. Их подгоняли немцы. Пешеходов не трогали. Но временами вызывающих подозрение останавливали, а некоторых для развлечения расстреливали. На подходе к Борисову нас остановили немцы. Посмотрели на нас, схватили мою спутницу и, крикнув: “Юде, капут!”, тут же застрелили ее и ее сына. Я затряслась от страха. Жду, что следующая пуля моя. Вдруг слышу: “Рус, рус!” Я стою как вкопанная. А немец настойчиво зовет меня, машет рукой. Я подошла, а он показывает на убитую женщину и говорит: “Юде капут, рус гут”. Я молчала, язык во рту не ворочался, губы потрескались от жажды. Немец достал флягу с водой, дал мне напиться, затем вручил мне краюху хлеба, указал дорогу. Потрясенная всем пережитым, я ушла. Повезло – не убили. К вечеру дошла до Борисова. Пришла к маме и увидела страшную картину. Все три сестры с семьями и семья брата были в мамином домике. Их дома сгорели во время бомбежки. Дети плакали и просили есть, но еды в доме не было. Евреи уже носили на одежде желтые латы, их готовили к отправке в гетто. Все понимали, что их ждет. С риском для жизни выходили на улицу, меняли вещи на еду. В тот день, когда я пришла, одна из сестер с ребенком на руках вышла из дома, забыв нацепить желтую лату. И полицай застрелил сестру с ребенком. Поздно ночью мы перенесли их трупы, обмыли, переодели и закопали на огороде. Мама, немного придя в себя от пережитого, спросила меня: “Зачем ты пришла?” Я ответила, что хочу погибнуть со всеми своими. Мама стала умолять, чтобы я ушла. Она говорила: “Здесь ты погибнешь. Если уйдешь – спасешься, ты должна остаться жить”. Я не сразу поняла, почему она так настойчиво требует моего ухода. А потом догадалась. У нее теплилась надежда, что меня спасут родители мужа (по национальности белорусы). Уступив настойчивым просьбам мамы, я согласилась уйти. Распрощалась со всеми навсегда и ушла. Решила идти в Обчугу. Вернулась в дом, где снимала квартиру. Старики-хозяева сидели убитые горем. Их сын, который был в армии, вышел из окружения и ночью пришел домой. Кто-то выследил и донес. Его схватили и расстреляли. О том, что случилось с дочерью и внуком, я не рассказала, не смогла.
Стали всех евреев выгонять на работу: копали какие-то канавы. Работали до полного изнеможения. Слабых, неповоротливых подгоняли ударами нагаек. В моем положении этот труд был непосилен. Согнусь, а разогнуться не могу. Мне помогали вставать, выполнять работу. Однажды к работающим подъехал на пролетке какой-то начальник. Я взглянула на него и узнала своего бывшего коллегу Ковалева. И он меня узнал, отвел глаза. Вероятно, в душе у него что-то дрогнуло. Нас всех отпустили домой раньше обычного. А поздно вечером ко мне пришла жена Ковалева и принесла немного продуктов. Взамен она попросила книги (их у нас было много). На работу меня перестали выгонять. Жена Ковалева приходила ко мне еще несколько раз. Видно, совесть его мучила. Уже после войны я узнала, что он ушел в партизаны и погиб в бою.
Август 1941 года. Жизнь стала ужасной. Есть нечего, надежды никакой. И вот в эти полные безысходности и отчаяния дни ко мне приехала на подводе мать моего мужа Зося Кузминична. Увидев меня, она заплакала. Привезла кое-что из продуктов. Она расспросила меня обо всем и предложила ехать с ней в деревню. Я категорически отказалась. Во-первых, я ее почти не знала, никогда в ее деревне не была. Во-вторых, я была наивна и всех неевреев мерила одной меркой. Мне казалось, что они все желают гибели евреев. Продуктов хватило на две недели, а потом опять голод. Узел смерти затягивался все туже и туже. Свекровь вновь приезжает ко мне, привозит продукты и настойчиво требует, чтобы я ехала с ней. Я ей отвечаю, что хочу погибнуть со всеми евреями в местечке и в деревню не поеду. Все, что у меня оставалось, мы погрузили на подводу, отдала даже кровать. Мне уже ничего не надо было. Со слезами на глазах Зося Кузминична простилась со мной. Казалось, уехала навсегда. Изо дня в день мы ждали конца. Однажды утром хозяин нашел записку у дверей дома. Там было написано: “Вас всех на днях уничтожат, спасайтесь”. Но как и где мы могли спастись? Мы были измучены, голодны, обессилены. Все дороги для нас закрыты. В это время уже была установлена местная оккупационная власть с суровыми порядками военного времени. Никто никуда не имел права передвигаться без пропуска.
Зося Кузминична, узнав, что в окрестных местечках евреев расстреляли, решает снова ехать за мной. На этот раз лошади и пропуска ей не дали, но она идет пешком. Пришла она ко мне поздно ночью, сказала, что медлить нельзя. Я несказанно обрадовалась ее приходу, почувствовала какое-то облегчение. На рассвете мы, крадучись и оглядываясь по сторонам, покинули Обчугу. Стояла поздняя осень. Небо было покрыто тяжелыми свинцовыми тучами, хлестал холодный дождь. Кругом тихо, пустынно. На дороге не видно ни прохожих, ни проезжих. Как будто сама природа защищала нас от встречи со злыми людьми. Мы старались избегать больших дорог. Шли по обочинам, по тропам. Переночевали в одной из деревень. К концу второго дня пришли в Липовец, деревню, в которой мне суждено было прожить почти восемь лет. Подошли ко второму с краю дому, где нас уже ждал Павел Нестерович, муж Зоси Кузминичны. Это был высокий, худой старик, с изможденным, добрым лицом, участник первой мировой войны.
Деревушка была маленькой – одна небольшая улица, посреди колодец. Всего 20 семей проживало в ней. Хатки маленькие, с небольшими оконцами. Крыши соломенные. Поля вокруг сплошь усыпаны камнями. Почва песчаная, неплодородная. Через несколько дней пришли соседи познакомиться с невесткой Зоси и Павла. Все произвели на меня хорошее впечатление: голубоглазые, светловолосые, из затерявшейся среди лесов и болот деревеньки. Знали ли они, что я еврейка? Да, знали. И не их вина, что об этом узнали в соседних деревнях, а оттуда слух дошел до волости и немецкой комендатуры. И все три года за мной охотились, как за диким зверем. Вспоминается такой случай. В конце декабря 1941 года группа полицаев во главе с начальником Кащинской полиции Бутько устроила засаду на партизан. Они разместились в доме Ольги Дирко, расположенном на окраине деревни, близко от леса, куда обычно заходили партизаны. В эту ночь партизаны не пришли: их предупредили. Бутько решил все же вернуться с “трофеями”. Он начал выпрашивать у Ольги, правда ли, что где-то в этих лесных деревушках скрывается еврейка (он даже не сказал как обычно - жидовка). Чтобы усыпить бдительность Ольги, он начал хвалить евреев и сказал, что ничего не имеет против них. Но Ольга разгадала несложную западню фашистского холуя. Уловка, хитрость бандита не сработала.
10 ноября 1941 года у меня родился сын. Роды протекали очень трудно. Почти полтора месяца после родов я пролежала, не могла подняться. Как заботливая мать относилась ко мне свекровь. Когда приходили немцы, меня укрывали с головой и говорили, что дочка заболела тифом. И они мгновенно уходили.
В первые месяцы после оккупации у сельчан, и у нас в том числе, был какой-то минимальный запас соли, спичек, сахара. Но вскоре ничего этого не стало. Без сахара и спичек жить трудно, но можно. А без соли жить невозможно. Это кошмар. Пища без соли не лезла в горло. Оккупанты, захватив продовольственные склады, организовали обмен соли на яйца, масло, сало, грибы, ягоды. Особенно охотно принимали они лекарственные ягоды. Грибов и ягод в наших лесах было много. И сельчане приносили на приемные пункты ягоды и грибы целыми корзинами. За это давали по фунту-другому соли. В связи с этим вспоминается такой случай. В окрестностях Липовца росли лекарственные ягоды, которые называли ягленцем. Не знаю, может ботаники их называют по-другому, но у нас их называли так. Это несъедобные ягоды, очень похожи на чернику. Эти ягоды стояли у нас в доме в корыте на видном месте. Вдруг в деревню ворвались немцы. Увидев ягоды, они стали хватать их пригоршнями и есть. Павел Нестерович бросился к немцам и на смеси белорусского-польского-немецкого пытался им объяснить, что ягоды несъедобные и можно отравиться. Немцы отпрянули. Один их них подошел к Павлу Нестеровичу и на русском языке сказал: “Дедушка, пускай жрут, может сдохнут скорее”. Вот такие бывали случаи. Поди узнай, кто есть кто!
Как в Липовце встретили оккупантов? Однозначно ответить нельзя. Пропаганда немцев возымела действие. В разбрасываемых ими листовках говорилось: “Красноармейцы! Бросайте оружие! Вернитесь к своим семьям! Там вас ждут свобода, земля, работа!” И, действительно, землю раздали. Тогда я своими глазами увидела, как много значит для крестьянина земля. Земля для него – все. Однако оккупанты не смогли воспользоваться теми первыми успехами своей пропаганды. Свою роль сыграли два фактора: жестокое обращение с военнопленными и начавшийся с зимы 1941 года форменный грабеж сельского населения. Немцы, появляющиеся время от времени в Липовце, как хозяева лазили по чердакам, сараям, курятникам, забирали все, что подвернется под руки. После трех-четырех таких визитов в деревне к лету 1942 года почти не осталось кур. А к концу 1942 года фашисты забрали свиней. Остались одни коровы, но и их стали забирать по одной, по две. А осенью 1943 года угнали все стадо. Теперь и земля была уже ни к чему. Остались у сельчан только хатки и жизнь. Но всему свой час. У фашистов ведь все было спланировано.
Почти у каждой липовецкой семьи кто-то был в Советской Армии: у кого сын, у кого брат, муж. В декабре 1941 года пошли слухи, что в Лепель пригнали советских военнопленных. И кто опознает своих близких – может выкупить у немцев. Кто упустит такую возможность? Многие собрались выручать своих близких. Пошла и моя свекровь. Пришли и то, что увидели, запомнили на всю жизнь. Лагерь в зимнюю стужу находился под открытым небом. Пленные были похожи на живые скелеты: оборванные, голодные, обмороженные. Своих никто не нашел. Стали бросать продукты через колючую проволоку. Пленные, топча друг друга, набросились на еду. А охранники вырывали еду у несчастных, растаптывали ее сапогами, избивали пленных прикладами, натравливали на них собак. Вернулись липовчане в деревню потрясенные, разбитые. Это была наглядная агитация, во сто раз более сильная, чем лживая фашистская пропаганда. И все колеблющиеся поняли, что принесли фашисты, как они могут поступить и с их родными. По моему мнению, своим жестоким, бесчеловечным отношением к военнопленным немцы оттолкнули от себя подавляющую массу белорусского населения, способствовали распространению партизанского движения. Липовец стал опорой партизан. Ни один житель Липовца не стал полицаем, многие ушли в партизаны.
В ходе летних боев 1941 года в окружение попало много советских бойцов. Некоторые из окруженцев приходили в деревни и оставались там жить. Оккупационные власти обязывали их прописаться и раз в две недели являться на регистрацию. В Липовце жило четверо таких “прописников”. Один из них, Саша из Орла, был поселен у нас. Ему было лет 30-35, по выправке было видно, что это кадровик. Зосе Кузминичне он не понравился с первого взгляда. И она не ошиблась. Саша связался с девушкой Тоней, которая, вероятно, рассказала ему обо мне. По вечерам Саша куда-то исчезал, появлялся рано утром, что-то приносил, прятал под подушкой, днем отсыпался. Мы догадывались о его “великих” делишках, но вынуждены были молчать, так как он однажды, угрожая, сказал, что наша жизнь зависит от него. Как выяснилось впоследствии, Саша создал из таких же, как он, приписников, банду, которая по ночам грабила и убивала людей.

В яркий июньский день 1943 года я сидела в своей комнатушке, Павел плел лапти, Зося была в сарае, Саша отсыпался после “трудовой” ночи. Павел посмотрел в окно и вдруг закричал: “Нецы!” Они шли прямо к нашему дому, бежать уже поздно. Все, выхода нет. Немцы подняли с кровати Сашу, обыскали его, нашли несколько паспортов, принадлежавших разным людям. Ему приказали выходить, но он вырвался и вбежал в мою комнату, хотел что-то сказать, то ли что-то передать. Но вслед за ним ворвались немцы. Увидев меня, они вытолкнули меня из дома и вместе с Сашей повели на огород. Поставили рядом. Что-то сказав, подняли автоматы и стали целиться. Павел, выскочивший вслед за нами из дома, закричал: “Зося, иди скорее, Аньку убивают!” Откуда у немолодой больной женщины хватило сил и энергии бегом добежать до нас? Оттолкнула меня с такой силой, что я пластом упала на землю. Она стала на мое место рядом с Сашей и крикнула: “Стреляйте в меня, в чем провинилась моя дочь?” Палачи и те растерялись. На крик прибежал староста. Он подтвердил, что я дочь Зоси. Немцы думали, что я жена Саши. Нас отпустили, а Сашу расстреляли на наших глазах. Нас с Зосей увели домой соседи. Мы были настолько потрясены, что говорить не могли и несколько дней приходили в себя. Ведь опоздай Зося на несколько секунд, и мой сын мог остаться сиротой.
После победы Советской Армии под Сталинградом и на Курской дуге оккупанты стали еще больше зверствовать. В каждом человеке они видели партизана. Настало очень тревожное время. Был издан приказ: каждый житель должен иметь паспорт (аусвайс). При отсутствии аусвайса при проверке – расстрел. Для получения паспорта, в который вписывались приметы его владельца: цвет волос, глаз, рост и т.д. – нужно было явиться в волостную управу в деревню Кащино. Как я могла туда явиться? Где выход из ловушки? Посоветовавшись с мужем, Зося собралась в путь. Сложила в торбу бутылку самогона, большой кусок сала, кольцо колбасы, пару десятков яиц, попрощалась с родными и пошла в Кащино. Пришла в волостное управление. За столом сидел бургомистр Конопелько, связанный с партизанами, напротив него – немец с переводчиком. Немец пристально осматривал каждого получателя аусвайса, следил за тем, чтобы все приметы были вписаны в документ. Зося дождалась, пока все посетители ушли, а потом подошла к немцу и отдала ему все, что принесла. Время как раз подходило к обеду, и немец был доволен подношением. Конопелько через переводчика пожелал ему приятного аппетита, и немец с переводчиком ушли. Конопелько был знаком с Зосей, он понял, что надо делать, и быстро под диктовку Зоси выписал паспорт. Но в спешке Зося перепутала цвет глаз: вместо карих записали серые. Когда Зося, ликуя, вручила мне аусвайс, я сразу же обнаружила ошибку. Но дело сделано, ничего уже не исправишь. Много раз проверяли паспорта и немцы, и полицаи. При проверке я опускала глаза, завязывала платок, чтобы их не было видно. Обошлось. А вот судьба моего спасителя - бургомистра сложилась трагически. В 1944 году, после освобождения, кто-то донес, что Конопелько служил у немцев. Он не смог доказать, что работал по заданию партизан. И его вместе с женой расстреляли.
Было много и других смельчаков, служивших оккупантам по заданию партизан. В нашей местности самый большой вражеский гарнизон находился в Лепеле. С партизанами сотрудничали начальник полиции Лепеля и его заместитель. Однако нашелся предатель, выдавший их. После ареста их страшно пытали. Один из них под пытками умер, ничего не сказав, другой был слабее духом и дал показания, что партизанские связные живут в Липовце, и он может их опознать. Зимним морозным утром деревню окружили эсэсовцы, их можно было узнать по обмундированию: черные шинели, черные кители, на рукавах – эмблема – человеческий череп и скрещенные кости. Они на всех наводили страх своей жестокостью. Каратели привезли с собой истерзанного пытками арестованного, усадили в одной из хат у открытого окна, а сами стали выгонять испуганных жителей на улицу на очную ставку. Немец, зашедший в наш дом, выгнал стариков, проверил у меня паспорт, внимательно посмотрел на меня и заговорил на чистом русском языке. Он много говорил, о чем-то спрашивал, но у меня от страха отнялась речь, язык не ворочался во рту. Кто-то зашел на кухню, эсэсовец выскочил и сказал по-немецки, что здесь никого нет. Тем временем всех сельчан по одному подводили к окошку, в которое смотрел арестованный. Он опознал молодого мужчину Егора Скумса. Его схватили, связали и бросили в сарай. Еще нужно было опознать женщину. После некоторого колебания с третьего захода он указал на Ульяну Суровцеву, никакого отношения к этому делу не имевшую. Мои дорогие старики, весь день не видевшие меня и внука, не находили себе места от переживаний и несказанно обрадовались, увидев нас живыми. Ночевать к нам пришел тот же эсэсовец. Ему приготовили ужин, накрыли стол. Он много рассказывал о себе, о своих родителях-антифашистах, расспрашивал о нашей жизни. Но мы не верили ни одному его слову, думали, что он хочет что-то выведать. Переночевав, он утром попрощался, взял на руки ребенка, поиграл с ним, дал пару кусочков сахара, а на прощанье сказал: “Счастье, что я к вам попал”. И по сей день остается тайной, кто же был этот добрый человек, облаченный в страшную форму. Эсэсовцы увезли Егора в Лепель, где его и казнили, а Ульяну отправили в тюрьму в Хлопеничи. Мы не находили себе места при мысли, что, если Ульяну будут пытать, она меня выдаст. Но все обошлось. И через два месяца Ульяну выпустили, убедившись в ее невиновности.
Расскажу еще об одном случае. В июле 1943 года немцы и полицаи пришли в расположенную в пяти километрах от Липовца деревню Федоровку и остановились в доме нашего хорошего знакомого Поперецкого. “Дорогих” гостей посадили за стол, поставили большую бутыль самогона. От захмелевших полицаев теща Поперецкого Татьяна услышала, что они направляются в Липовец, где должны уничтожить жидовку. Татьяна наказала дочери напоить их посильнее и задержать, а сама побежала в Липовец. Прибежала к нам испуганная, взволнованная, усталая. Позвала Павла и Зосю на улицу, о чем-то пошепталась с ними и убежала. Ничего не сказав мне, Зося велела взять серпы и идти в поле. Мы пришли на ржаное поле вдали от деревни. Вошли в рожь и сели. Вскоре Павел принес и сына, а сам ушел. Сидели мы посреди поля до середины ночи. А в наше отсутствие в деревню ворвались пьяные полицаи, обыскали дома, постреляли и ушли. Возможно, отчитались перед начальством, что задание выполнено.
И так каждый раз, когда казалось, что смерть вот-вот настигнет меня, что выхода нет, как будто чья-то невидимая рука отводила опасность, спасала от неминуемой гибели.
В начале 1944 года Хлопенический подпольный райком партии решил отправить меня с сыном на Большую Землю. В лесу, недалеко от деревни Огурец, расчистили площадку для посадки самолетов. Самолеты привозили для партизан почту, оружие, медикаменты, питание, а увозили раненых, женщин, детей. 5 марта я с сыном должна была прибыть на партизанский аэродром. За нами прислали партизана с подводой. Путь неблизкий, лесными тропами, а на пути затянутая льдом речка. Лед уже весенний, тонкий. Не удивительно, что он проломался, и мы очутились в ледяной воде. Нас с трудом вытащили, вся одежда промокла. Но ничего, и на сей раз все обошлось. Приехали. Большая, ровная поляна, по краям которой горят костры. С минуты на минуту ждем самолета. Кроме нас, пассажиров не было. Наконец услышали в небе гул приближающегося самолета. Сердце замерло от радости: скоро буду на свободе. Но мечте не суждено было осуществиться. Самолет оказался немецкий. Кто-то предал, сообщил врагу время и место прилета самолета. Посыпались бомбы. Лошадь от испуга понеслась во всю мочь, нас выбросило из саней. К счастью, все остались живы и невредимы. Нас подобрали партизаны, а утром отвезли в Липовец.
С каждым днем все ближе освобождение. Из сводок знаем, что захватчиков бьют на всех фронтах, уже освобождены многие населенные пункты родной Белоруссии. Но чем ближе свобода, тем опаснее жить. Смерть кружит вокруг нас. В конце мая партизаны предупредили, что скоро начнутся карательные акции: будут жечь деревни, молодежь угонят в Германию, а остальных уничтожат, прочешут лес, для этого немцы сняли части с фронта. Нам назвали приблизительное время начала карательной экспедиции (начало июня) и посоветовали спасаться кто может. А сами ушли. Все, кто помоложе и посильнее, решили спасаться в лесу. Зося считает, что и я должна уйти в лес. Я не хотела уходить, но свекровь вытолкнула меня из хаты со словами: “Ты должна выжить”. И я вспомнила, как в далеком уже 1941 выпроводила меня с почти такими же словами моя мама. С болью в сердце простилась с дорогими мне людьми и ушла догонять остальных. Пришли в лес. В эту пору года в лесу все цветет и благоухает. Наступила ночь. Небо чистое, ни облачка, все в мерцающих звездах. Коротка летняя ночь. Никто не заснул, проговорили все время, а думали об одном: “Что готовит нам день грядущий? Не будет ли он последним в моей жизни?” В лесу мы были не одни, ведь и жители соседних деревень тоже коротали ночь в лесу, хотя мы друг друга и не видели. Утром к нам присоединились два партизана: Ивановский и Коваленко. Оба вооружены. Под их руководством мы двинулись вглубь леса. Около восьми часов немцы начали бомбить лес, и все бросились врассыпную. В это время исчез Ивановский. Позже мы узнали, что он нашел хорошее укрытие в дупле дерева, где и спрятался. Остался жив. А Коваленко, угрожая заряженным револьвером, гнал перед собой толпу растерявшихся людей. Посмотрев на него, я ужаснулась. Лицо – страшное, обезумевшее, глаза человека, ничего не соображающего, потерявшего над собой контроль. А тем временем немцы начали прочесывать лес. Я поняла, что еще немного, и мы очутимся в ловушке, да и силы были на исходе. Рядом со мной бежали мои ровесницы Настя и Люба. Я им предложила: “Давайте отстанем”. Они колебались. Шепотом уговариваю: “Нас окружают немцы. Поймают с партизаном – всех расстреляют. Если поймают одних, может спасемся”. Этот довод показался им убедительным, и мы незаметно отстали. К несчастью, мой прогноз подтвердился. Уже в течение получаса толпа была окружена карателями. Коваленко живым не сдался: успел застрелиться, а молодежь немцы погнали для отправки в Германию, и многие из них домой не возвратились.
Цепи карателей двигались вперед, прочесывая лес. К счастью, у них не было собак-ищеек. Мы видели их за стволами деревьев, слышали их голоса. Заметить нас в густой траве среди кустов и деревьев было очень трудно, разве что наступить на нас. Лежим, затаив дыхание. Слышно, как в глубине леса рвутся снаряды, над головами свистят пули. Слышим голоса немцев: они идут прямо на нас. Но вдруг раздается команда: “Рехт” (“Направо”), и они поворачивают направо, обходя нас стороной. Облегченно вздыхаем. В это время к нам подполз мужчина, житель соседней деревни Добромысли. Он велел нам следовать за ним, показывая направление взмахом руки. Мы лавировали: ползли то вправо, то влево, то отползали назад. Как только мы вставали, начинал строчить пулемет. Значит, нас видели. Снова бросались на землю, прятались в кустах, в траве. Так прошел весь день. Если бы не этот человек, не выбраться нам живыми из леса. Стемнело. Стрельба прекратилась, не слышно голосов. В лесу тихо-тихо. Наш проводник облегченно сказал: “Спасены. Немцы ушли далеко вперед”. А ночь теплая-теплая, ясная, воздух, настоянный на аромате полевых цветов, чист и свеж. А на душе тревожно. В деревню идти ночью боимся: вдруг там немцы. Остаток ночи провели в землянке, построенной в лесу моим свекром. А на рассвете отправились в родную деревню. Но, ужас! Деревни нет. Одни кирпичные комины торчат, показывая места, где стояли дома. Кругом мертвая тишина. Не видно ни души. Взяла палку и стала разгребать пепелище, думала найти хоть обгоревшие косточки моих близких. Не нашла. Побрела дальше по улице. Но что это? Не мираж ли? В самом конце улицы стоит хата. Целехонькая. Там, кажется, есть люди. Чуть живая, захожу. А в хате все жители деревни, и с ними Зося, Павел, сынок мой. Как уцелели, рассказывают после объятий, поцелуев, слез. Рано утром каратели ворвались в деревню. Разбрелись по домам. Обыскали везде, но ничего ценного не нашли: у жителей уже ничего стоящего не осталось. Начали жечь дома. А людей загнали в последний дом, заколотили досками окна и двери, чтобы никто не мог убежать. Стоны, крики, плач, мольбы о пощаде… Все напрасно. Вот уже плеснули керосином. Оставалось чиркнуть спичкой и… конец. Но случилось чудо. За мгновение до трагедии примчался конник, что-то сказал, и каратели ушли. Хозяин дома Иван Дирко все это видел с чердака. Все уцелели, но остались без крова, без самого необходимого.
Больше оккупантов мы не видели. Время от времени приводили из лесу отставших от своих частей немцев. Страшно и жалко было смотреть, во что превратились “сверхчеловеки”. Помню, как одного фрица приволокли дети из лесу. Он настолько ослаб от голода, что не мог стоять на ногах. И несмотря на то, что натворили оккупанты в наших местах, женщины пожалели его и вынесли миску какой-то похлебки. А другого и у самих не было. Начался голод, а с ним и болезни. Перекопали прошлогодние картофельные поля, варили съедобные травы.
Но вот наступило 9 мая 1945 года, день Победы. Радостно и больно, печально и горько было мне в этот день. Я уже знала, что в Борисове погибли мама, сестры с семьями, семья брата – всего 13 человек, не считая других родственников, друзей, знакомых. Уцелел только брат, находившийся в армии. Ждем весточки о муже. И вот пришло извещение, что наш дорогой и любимый Федор Игнатьевич Скумс пропал без вести. Я потеряла любимого мужа, мой сын – отца, Зося – единственного сына. До сих пор я не знаю, где и когда погиб Федор Игнатьевич.
В феврале 1948 года умерла моя свекровь Зося Кузьминична, а вскоре не стало и Павла Нестеровича. До конца моих дней не забуду я этих благородных и добрых людей. Навсегда в моем сердце остался образ милой Зоси, моей свекрови, матери моего мужа, бабушки моего сына. Зося Кузминична была святым человеком, Праведником.

© журнал Мишпоха

1