А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №8 2000год

Журнал Мишпоха
№ 8 (8) 2000 год


© Журнал "МИШПОХА"

ОБНАЖЕННАЯ СИЛА ЛЮБВИ


Не протяженность дней человека во времени образует смысл жизни, а богатство чувств и мыслей, отданных людям в искреннем порыве души. Они, как вспышка звезды на небосводе, навсегда остаются в памяти.
Когда я вспоминаю Игоря Шнеерсона-Поглазова, на душе становится возвышенно и тревожно. Глаза его, пронизывающие, вопрошающие, изумленные, излучали восторженность и ум. Большие, каштановые, раскосые, бездонные и… обреченные: преждевременная смерть оставила свое неизгладимое клеймо. Господи, за что?!
Игорь – сын моих друзей. С юности мы входили в одну компанию: встречались, размышляя о жизни, спорили, ругали правительство и наш тоталитарный режим – привычный ритуал выпуска паров на кухне за бутылкой вина и чашкой кофе. Шли годы, мы переженились, родились дети, появились непредвиденные заботы и расходы (при наших-то нищенских зарплатах служащих!) – нас поглощал быт. Порой не виделись месяцами. Выручал телефон, но голоса в нем звучали все неузнаваемей. Изредка выбирались в гости – и по чужим детям осознавалось, как быстро летит время.
Казалось, Игорь рос не по годам, а по часам. Среди своих сверстников выделялся ростом, внешностью, серьезностью и был лидером. Когда дети находились в другой комнате, различимо доносился его верховодческий голос. И если надо было приструнить не в меру расшалившихся ребят, звали его. Он вбегал раскрасневшийся, возбужденный, с пылающими умными глазами и молча выслушивал наставления. Но во всем его независимом облике прочитывалось: почему вы не понимаете нас – мы же вам не мешаем. Его глаза! По ним можно было ясно прочитать, что творится в его душе: они, казалось, выволакивали из тебя затаенное.
Мне нравилось находиться в этой гостеприимной семье. Родители Игоря, Валентин и Вера, преподаватели вуза, серьезно увлекались искусством, часто ходили в театр, не пропускали ни одной выставки, имели в доме богатую библиотеку, приобрели широкий круг знакомых. Когда мы расходились, часто заполночь, в душе оставалось радостное чувство, что судьба подарила мне в друзья такую счастливую семью, в которой всегда хорошо и можно отвлечься от изнурительных забот повседневности.
Однажды мы всей компанией встретились в парке. Взрослые увлеченно беседовали, словно торопились высказать то, что накипело в душе, а дети беззаботно носились на лужайке. Вдруг раздался отчаянный крик Игоря: “Он живой! Ты убил его!” Мы бросились на крик. Игорь, прижимая к груди цветок, беспокойно выпаливал одному из мальчиков: “Ты убийца! Я не буду дружить с тобой!” Его пылающие глаза были налиты слезами. Он надрывно объяснил нам: “Он, как Чапаев саблей, палкой рубил цветы! Разве цветы - наши враги… Цветы - это улыбка земли…”
Как-то Валентин пришел ко мне и, протягивая исписанные листки, взволнованно сказал: “Прочти”. Это были стихи. Я знал, что он их иногда сочиняет, но, и обладая прекрасным художественным вкусом, писал рядовые стихи. А тут… я читал, потрясенный каждой строфой.

Поэт седеет над своей поэмой,
художник гибнет у своей картины,
актер убит неизгладимой верой,
скупец торгует в лавке паутиной.
Торгашеское племя делит землю
на серые дворы и подворотни.
Но эти трое в будущее верят,
Над серым миром поднимая сходни.

***
Я ни о чем не жалею
и плакать не стану.
Я – имя звезды, не попавшей
в ночную облаву.

Я – разве что эта земля,
что чадит и не греет.
Но для меня этой горечи
нету роднее.

***
Кто-то умер. Мне музыка слышится.
Под окном не меня ли несут?
Не моя ль голова колышется
по дороге на Страшный суд.

Не меня ли руками трогают?
Ниспадая по двум щекам,
две слезы… Кто там в небе вороном?
Уж не я ли сам?..

***
А я, как все, я баловень судьбы.
Я все прочел, как вы, до середины.
Но я ломился в суть и в сердцевину.
И дай вам Бог до этого дойти.

***
Я, как асфальт, не гнусь под сапогом,
и, как земля, не принимаю плача,
и я всегда под замкнутым кольцом,
где царствует богиня Неудача.

Забыв о своем собеседнике, я читал и перечитывал. Наконец услышал рядом встревоженный голос Валентина: “Ну, что скажешь?” Потрясенный стихами, я отшутился: “Тебе надо срочно менять профессию…” Он нетерпеливо выхватил листки и нервно проговорил: “Только, пожалуйста, не думай, что я сумасшедший. Это стихи Игоря, а мне никто не верит”. – “Ты это серьезно! – воскликнул я. – Ему ведь всего двенадцать лет”. – “Вот и ты не веришь”, - обреченным голосом произнес он. И рассказал, что каждую ночь в комнате Игоря подолгу горит свет. Он стал плохо учиться, ругают учителя, грозятся выгнать из школы, вызывают родителей. А по комнате его каждый день разбросаны новые листки со стихами. “Как они тебе?” – растерянным голосом заключил он свой рассказ. “В таком возрасте подобное не писал, кажется, и сам Пушкин, - сказал я. – Но не слишком ли рано он с такой глубиной и болью рассуждает о любви и смерти…” – “Вот-вот, - подхватил Валентин. – Боюсь за него…”
В 13 лет Игорь стал красивым рослым парнем. Выдавал себя за студента, активно посещал литобъединения при журналах и газетах, охотно читал свои стихи, ходил по редакциям в надежде опубликовать. Но его не печатали. Он стал возмущаться, стал дерзок, забросил учебу в школе. Было у него несколько близких друзей-поэтов, появилась любимая девушка, старше его, но она об этом не догадывалась. Он посвящал ей свои стихи.

Я распят над твоею кроватью.
Без пощады. Гвоздями. К доске.
В изголовье, где сложены платья,
как заклятье, прибит к стене.

Мне не легче, чем Богу распятому,
умирающему на кресте
над постелью твоей, незапятнанному
и не стонущему в темноте.

Я распят над твоею дорогой.
Слезы вылиты. Что мне просить?
Я травою готов у порога
твое легкое тело носить.

Я распят над твоею судьбою.
Кто бы ни был в дороге твоей.
Над кроватью прибит в изголовье
очищающий душу ручей.

Шел 1980 год. Последний год его жизни. Какой насыщенной была она. Он, словно предчувствуя, торопился успеть сделать то, что было предначертано ему свыше. На зимние каникулы уезжает в любимый им город Петербург, посещает музеи, театры, бродит по улицам, дышит воздухом тех мест, где расцветал поэтический гений лучших поэтов России. И, конечно, юная, возвышенная душа мальчика-поэта не может не откликнуться гармоническим созвучием своей души.

Живое слов, свет и тьма –
все потерялось в блеске мумий.
У Царскосельского пруда
одни деревья не уснули

Зима. И на деревьях снег.
И на салазках катят лихо.
Эй, кто ты? Стой!
Моя рука навек к твоей руке прибита.

***
Над Россией решетки и тьма
над Россией решетки и плиты.
Только все же Россия жива,
только все же она не забыта.

В откровенности этой нисколько
не запятнана честь россиян.
И стоит над Россией березка,
всеми ветками засияв.

Уже началась третья четверть учебного года, надо уезжать домой, у него сложные отношения с учителями, грозятся выгнать из школы, но по дороге Михайловское – и он сворачивает к нему, чтобы увидеть места, воздухом которых дышал Пушкинский гений. Он ходит по заснеженным тропинкам, делает круги вокруг озера, беседует с местными жителями и пишет стихи.
Александр Сергеевич Пушкин,
я люблю ваши нивы с дождем,
вашу солью пропахшую душу,
ваши черные очи с огнем.

Александр Сергеевич Пушкин,
помогите дожить до конца,
помогите понять вашу душу,
а, поняв, - не увидеть конца.
Он возвращается домой, нехотя идет в школу. Там выговоры, вызов родителей, обвинение во всех смертных грехах. Но он отчего-то совершенно спокоен: на каждый окрик, двойку загадочно улыбается, отшучивается, чем вызывает раздражение педагогов. Но он этого не замечает: он живет в другом измерении. И каждую ночь рождаются новые стихи.


Зима давно уже не та –
она моя.
Земля давно уже не та –
она моя.
И время пагубных замет
в решеньях дня.
И небо радостных примет
в любви огня…
На острие надет поток,
в желаньях весь.
В разливах кончилась река,
и время есть.
Подсвечник медный отрешен,
разбит в зарю.
Верни чудачества свои,
судьбу мою.
Пусть навсегда уйдут года,
ужель смогу…
Верни, верни, судьба моя,
судьбу мою.
И прянут к окнам облака
с презренной тьмой.
И залюбуюсь я на миг
своей судьбой.
И смерч невзгоды закружит
в бессменный ритм.
Но где поэт и где стихи?
Забыт… забыт…

И только сочинения по русской литературе вызывают у него интерес. Он пишет их такие необычные, точные и такие неожиданные и непонятные для обыкновенного школьного учителя – он как бы отвечает всем тем, кто не хочет, не способен его понять. “Кто Чацкий? Победитель или побежденный?..” “Вечер у Фамусова. Чацкий весел, остер. Здесь подходит пресловутое сопоставление: “Старость и молодость”. Старость стара и живет старо. Молодость идет вперед, ищет нового. Это было и будет… Чацкий ходит по комнате, заложив руки за спину, гневно поблескивает стеклами очков? “Чушь, бред! Что они мелют?! Я – сумасшедший?! Если кто и тронулся, так это они. Бездарная посредственность. Жрать, спать, веселиться – вот их идеалы”. Сегодня он объявлен сумасшедшим, изгнан с позором, оплеван, оклеветан. Они хохочут ему в спину, тыкают пальцами, скалят желтые зубы: “Иди! Убирайся! Ты побежден!” Побежден?! Пожалуй, так: ведь они заставили его уйти, они доказали, что сила на их стороне. Не пробьешь, не осилишь. И все-таки где-то в глубине души победитель – он. Он показал им, кто они есть, раскрыл их пороки, осмеял их. Был изгнан, но все-таки победил. Рано или поздно Чацкий победит окончательно. Чацкий вечен: каждая эпоха, каждое государство имеет своего Чацкого, а иначе быть не может, потому что, пока есть зло, есть борцы с ним. И они всегда будут правы. Всегда они – победители”.
Сочинение его принято как вызов всему тому, чему его учили в школе. Но и в следующих он остается верен своей позиции: “Белые девы взошли на костер, чтобы ускорить приход Книги Единой” …Эти слова были написаны еще в прошлые века. О какой книге говорит автор? Дождался ли он ее прихода или сгинул, сам взойдя на костер, ускоряя ее приход? Как бы то ни было, есть книги, есть люди, мы - простые смертные, читающие эти книги. И если книга действительно хороша, мы думаем, мы плачем, мы смеемся.

Но все-таки, может быть, мы читаем не ту Книгу, о которой сказал поэт? Если это так, то наших потомков ждет этот долгий и великий подарок…”
Да, учителям было трудно с ним. Потому что сам он уже полностью вошел в мир поэтов и интеллектуалов. И несмотря на то, что был самый младший среди них по возрасту, но всегда становился не только любимцем, удивляя всех своими знаниями, стихами, но вокруг него образовывался центр этого общества. В тринадцать с половиной лет он уже проштудировал Гомера, Данте, Кузанского, Бодлера, Блока, Хлебникова, Мандельштама, Пушкина и еще многих великих творцов человечества, среди которых было много еще запрещенных в нашем государстве авторов, книги которых тайно хранились у библиофилов и читать их можно было подпольно. Он возмужал и развивался не по статистическому образцу советской педагогики, а по пути, предназначенному ему свыше. Он шел, преодолевая все препятствия нашей замордованной жизни. Это было восхождение к вершинам человеческого духа, упорно летящего на крепнущих крыльях вдохновения. И он сам чувствовал в себе эту возрастающую силу.

Мне не простит Господь
моих святых грехов.
Его я проклял плоть.
Его я пролил кровь.

Я не боюсь Тебя.
Услышь мой глас земной.
Я вышел из огня,
чтоб умереть с тобой.


Он всей душой ощущал свою близость с великими поэтами своей родины; ничто не разделяло их: ни время, ни эпоха, ни возраст. Потому что все они из одного племени людей, поэты, в которых живет “обнаженная сила любви…”

Мы судьбою связаны вместе,
не порвать, не согнуть, не разбить,
на одном замешаны тесте,
нам одной надеждою жить.


Духовное общение с ними вызывает потребность поделиться самым сокровенным. Он верит, что все они понимают каждый самый тонкий всплеск его души. Он пишет любимым поэтам свои посвящения, раздумья, с глубиной и созвучием передавая особенности их образного стиля.

М.Цветаевой
Писал и я на аспидной доске,
потупивши глаза. Прости за это.
Быть может, я еще не прожил лета,
я зажигаюсь только по весне.
Ведь все в руке несносного писца.
И за целковый отдал бы стихотворенье.
Под золотом его продажного кольца,
В последний раз перечитав стихотворенье,
его потом крест-накрест отчеркнув,
не проданное мной зажму в ладони…

Как потрясла его смерть Высоцкого! Он срывается и мчит в Москву. Несколько суток бродит по Ваганьковскому кладбищу, часами простаивает у его могилы. Надрывно и горько вырывается из его души отчаянный и безутешный крик:
“Он играет со струнами, будто с душой,
как Архангел бензиновых вод и ваятель…”
А ночами он просиживает у дверей квартиры А. Вознесенского, надеясь встретиться с ним, поделиться своим горем, прочитать ему свои стихи, испросить совета, как жить дальше, и возможна ли жизнь в стране, которая так жестока и безжалостна к лучшим ее сыновьям. Вечер, ночь, утро… вечер, ночь, утро… но хозяина все нет. И душа его полнится невысказанной болью в ожидании желанного собеседника:

Чудной какой-то истины
я не могу понять,
простоволосо-сдержанной
и строгой, как печать…
Двенадцатью заветами
опять стучат часы

……………

хоть сызнова прочти.
Святым Писаньем писана
всепонятая грусть.
Я в одинокой жалобе
в твои ворота бьюсь.

Так и не дождавшись, он возвращается в Минск, домой. Знал ли он тогда, что это его последняя поездка в жизни, последнее путешествие по земле, которую он так любил. Но он с гениальным пророчеством ощущал, что произойдет с ним:

Спаси меня от Страшного суда.
Пусть смоет пот дождя пути сюда.
Спаси меня от Страшного суда.

Спаси меня от Правильных речей,
как будто чей-то я и вроде бы ничей.
И позови меня на пиршество дождей.

Убереги меня от Тщетных дум,
и о себе самом Проклятых дум,
и от чужих всегда проклятых дум.
……………
О мой философ, друг, приятель мой,
сегодня я какой-то сам не свой.
Стою у входа в ледяной сезам,
а для чего стою, не знаю сам…
Спаси меня от Страшного суда.


А поезд его уезжает. И с каждым километром он чувствует, что это не простой путь, это не только возвращение в родные места – это расставание, какое-то новое, еще непонятное. Он уезжает не только от Москвы, которую полюбил за то, что в этом великом городе веет дух великих людей всех эпох его отечества, где, ему казалось, смогут понять его, его стихи, вывернутую обнаженную душу

И в блуждании букв, в предложениях слитых,
как в накате дорог. Погружаясь в рассветный туман
тем и горд я – в кружении голов позабытых
мой заплеванный угол Великий творец целовал.

Мир наш странно линяет своими веками,
кутежами рассыпается в белые хлопья и дым.
Память древняя давит на горло комками
в отчужденье печальной души и могил.

Не похитить у статуй богов животворного духа.
Пустошелест шагов утихает; и не полюбив,
разрыдаюсь опять светло-синим лицом василиска,
и последней насмешки не отразив.


Чувство фатальной обреченности всегда сжимало сердце мое при чтении его стихов. Но тому, кто не знал его стихи, никогда бы не пришла в голову подобная мысль. Красивый, стройный, ладный, он был всегда весел, в центре внимания любой компании, имел любимую девушку, улыбающимся возвращался поздно со свидания, играл на гитаре, охотно исполнял, любил дарить цветы, мог позволить себе спокойно выпить рюмку-другую любимого им вина “Ркацители”.
Как у всякого поэта, было одно желание: напечатать свои стихи. Но оптимистическая идеология тоталитарного режима строго блюла свою нравственность. А тут о Боге, о Судьбе, о Драме человеческого сердца… да еще фамилия Шнеерсон. Он подписывает свои стихи фамилией матери: Поглазов. Но и это не помогло.
Я отвез его стихи в Москву, знакомому мне литконсультанту при Союзе писателей. Он читал, восторгался, недоверчиво поглядывая на меня, хмуро переспрашивал: “Неужели ему только тринадцать лет?” Предложил оставить стихи и обещал напечатать. Когда мы прощались, он с тревогой в голосе сказал: “Будьте с ним осторожны. Он поэт милостью Божьей…” Стихи не напечатали. Даже не дал весточки.
Когда я вернулся из Москвы, мы созвонились с отцом Игоря и договорились встретиться в ближайшее время. Не забуду, с каким трепетом я ждал встречи с Игорем, почему-то тянуло высказаться перед ним о сокровенном. В назначенный час они не пришли. А назавтра мне на работу позвонил приятель и сообщил, что Игорь покончил с собой.
Я и теперь до мельчайших подробностей помню этот страшный день похорон 14 декабря 1980 года, темно-бурую полосу от веревки на шее, тьму народа всех возрастов, заполнивших двор и улицу… и, когда выносили гроб из квартиры, раздался звонок из КГБ: сухой требовательный голос заявил родителям, что им надо немедленно явиться к ним и объясниться о случившемся…
Всего десять дней не дожил Игорь до своего четырнадцатилетия. Вот два последних его стихотворения:

Я прощаю тебя, поле,
за твою золотистую нежность.
Я желаю такой боли,
чтобы песня сама пелась.

Я желаю такой муки,
чтобы падать в траву с криком,
чтобы переплетались руки,
чтобы час становился мигом.

Я прощаю тебя, озеро,
полукруги твои и овалы.
Было вместе со мной создано,
а теперь со мной пропадаешь.

Я прощаю тебя, Родина,
за березовый белый цвет,
за дороги, которые пройдены,
за слова, что не скажешь в ответ.

***
Пажити мои, пажити.
Пожить бы еще, пожить.
За спасения нашего,
За Спасителя нашего.

Не дали мне, недели.
Ангелы обедали.
Встанут, посторонятся,
даже не поклонятся.

Не жили вы, нежели,
мои руки прежние,
мои мысли прошлые,
да дела острожные.

Не были, как небыли.
Спросишь: “Это небо ли?”
Я отвечу небылью:
“Где мы? Где мы? Где мы?”

Восхищались его стихами и обещали помочь издать книгу Р. Бородулин, А. Вознесенский, А. Адамович, но даже Д. Самойлов ничего не мог сделать. Он оставил у себя стихи Игоря и сказал родителям?: “Я положу их в свой архив. После моей смерти они попадут в Литературный музей. Это и все, что я могу сделать для мальчика-гения в нашем деградировавшем государстве”.
И только спустя восемь лет после смерти Игоря, когда начал рушиться тоталитарный режим, появились первые публикации его стихов в ленинградском журнале “Аврора” (№ 7, 1988), в 1990 году в альманахе “Петрополь”, и, наконец, после многих мытарств, в 1991 году в издательстве “Мастацкая лiтаратура” вышел сборник “Закрываю двери, которые не открыл…”
Спустя годы после смерти поэта страна начала узнавать его творчество, которым гордилась бы любая страна мира. До какого же падения нравственного должно дойти общество, чтобы великое, человеческое (поэт – пророк в отечестве своем) – так беспощадно душилось и уничтожалось!
Теперь, когда многое тайное становится явным, с какой беспощадной откровенностью обнажается перед нами самый мрачный период нашей истории, где власти сокрушительно, от имени народа, делали свое черное дело – травили своих пророков: Цветаева, Мандельштам, Есенин, Булгаков, Платонов, Ахматова, Пастернак, Солженицын, Шаламов - нет им числа, всем тем, кто своим чутким сердцем принимает жизнь и “обнаженной силой любви”, как сказал Игорь, к людям, проникает в суть явлений жизни и открывает их нам, своим соотечественникам, за которых они чувствуют свою святую ответственность перед жизнью и Богом. Такое чувство дано только избранным, дано изначально, вне зависимости от возраста и опыта – они обнаженный нерв народа. И если общество не будет ответственно за каждого человека, то обязательно наступит Судный день, о котором написал Игорь: “Все, к чему стремится человек в своей жизни, о чем мечтает, откуда он уходит и куда приходит, - это все и есть его дом. Дом, в котором он вырос, в котором его учили и воспитывали, где он впервые узнал, что такое жизнь и что такое любовь. В жизни каждого человека, который покинул его, однажды наступит день, когда он ударится о сырую землю и будет грызть ее зубами в бессилии вернуться в свой дом, вдохнуть родной запах новогоднего пирога, который испекла мать, почувствовать то, что он мог бы чувствовать каждый день, окажись дома.
Придет день. Да, он будет судным днем нашей жизни, когда обвинителем на суде – Человек, а все обвиняемые – люди.
Будет такой день!”

Борис Роланд

© журнал Мишпоха

1