А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №8 2000год

Журнал Мишпоха
№ 8 (8) 2000 год




Работники колышанской потребкооперации, 1920 год.

Работники колышанского сельского и местечкового национального советов. Фото начала 1930-х гг.

Их осталось совсем немного - жителей довоенных Колышек. Сентябрь 2000г.

откуда есть-пошли Колышки





© Журнал "МИШПОХА"

Местечко


В детстве я часто слышал название этого местечка. Отсюда приехали в Витебск наши соседи, да и мои корни коснулись этих мест. Только по-еврейски Колышки называли Колыск. Мне очень нравилось это название. Было в нем что-то домашнее и ласковое. По-белорусски “колыска” - это колыбель. Вот и мне местечко Колышки казалось колыбелью. Я всегда хотел побывать здесь. Посмотреть места, о которых много слышал. Да как-то не приходилось. А в блокноте все накапливались записи об этих местах, воспоминания людей, живших там когда-то.
Есть другие легенды о происхождении названия местечка. Юрий Фомин в книге “Человек из легенды”, которая посвящена памяти его отца, уроженца Колышек, комиссара легендарной Брестской крепости Ефима Фомина, пишет: “Среди обширных белорусских болот и густых лесов затерялась небольшая убогая деревня с необычным названием - Колышки. Выйдя за околицу, можно было действительно поколыхаться на толстом слое мха и дерна, под которым таилась предательская болотная вода. Существует и более романтическая версия происхождения названия: якобы молодежь, незатейливо развлекалась в праздники, подвешивала на сведенных вместе кронах деревьев качели. А чтобы они не проседали, подпирала их жердями-колышками.



Так и появилось в нынешнем Лиозненском районе Витебской области селение Колышки, переросшее со временем в одноименное местечко”.
Недавно в музее Колышанской средней школы я прочитал “Летопись Колышек”, составленную учителями и учениками школы. И в ней еще одна версия происхождения названия. “В старину евреи селились там, где им нравилось, где было свободное место и где им царь жить разрешал. Ходили люди по белу свету, искали хорошее место, где бы и земля щедро родила, и люди добрые жили. Наконец нашли такое место, поставили себе дома и оградили участки, но не сплошным забором, а деревянными колышками. Когда приходили новые люди и искали место, где бы им обосноваться, часто слышали совет: “Идите туда, где колышки стоят”. Отсюда и название местечка пошло.
Не знаю, какая из этих версий правильная. И где тут правда,1 мая 1918 года. Демонстрация в местечке Колышки. а где вымысел. Лично мне нравятся все рассказы “откуда есть-пошли Колышки”.
А теперь немного истории или фактов, проверенных и подтвержденных архивными данными.
В начале XIX века, когда местечко Колышки входило в состав Суражского уезда, в нем жили 4 купца христианина и 4 купца еврея, мещан - христиан 421, евреев - мещан 408.
По ревизии 1847 года Колышанское еврейское общество насчитывало 508 душ. Евсей Зеликович АмроминХана Лейбовна Амромина
В конце прошлого века Колышки были крупным еврейским местечком. Расположенное на дороге из Витебска в Смоленск местечко развивалось и как торговый, и как промышленный, вернее, ремесленный центр. В 1897 году в Колышках, местечке Витебской губернии, жило 1568 человек, из них 1127 евреев.
В 1906 году в Витебске был издан “Список населенных мест Витебской губернии”. В нем указано, что в Колышках 853 деревянные постройки, из 252 - жилые. А вот мощеных улиц - нет. Зато два раза в год, 2 февраля и 26 сентября, в Колышках проходят ярмарки.
Люди выращивали картофель, лен, овощи. Делали плетеную мебель, бочки, ложки... Работали кожевенники, портные, сапожники. Со сбытом было туго. Конечно, выручали ярмарки. Но разве две ярмарки прокормят весь год. И возили колышанцы свои товары и в Витебск, и в Смоленск, и в другие города. Поэтому много людей занималось извозом. А значит и для скорняков, и для кузнецов находилось дело. Вот так жили люди, помогая друг другу, давая возможность заработать на кусок хлеба и прокормить семью.
У нумизматов я узнал, что в 1919 году в Колышках даже выпускались собственные деньги - “колышанские боны”. Это были первые деньги с надписями на белорусском языке. Боны были выпущены местной торговой общиной и имели обращение, как в самом местечке, так и в соседних деревнях, причем не только на Витебщине, но и на Смоленщине. В самом Витебске колышанские боны тоже принимались при расчетах, но только теми, кто лично знал председателя торговой общины Хаима Нейдлина, порядочного, уважаемого человека. Боны были в обращении несколько месяцев. Существовали купюры достоинством в 1 рубль и 10 рублей. Слева-направо:2-ая Малка Лейбовна Ноткина,3-ья Бейля Лейбовна Бляхер.Фото 1915 года Печатались на простой бумаге (старожилы Колышек говорят: “на бумаге в клеточку”). Главной защитой от фальшивомонетчиков была печать и личная подпись Хаима Нейдлина. При появлении государственных денег колышанские боны были выкуплены у населения и сожжены. Этим и объясняется тот факт, что сегодня они встречаются чрезвычайно редко.
Двадцатый век перевернул жизнь людей даже в самых отдаленных, глухих деревнях и местечках, не забыв при этом ни одной семьи. И все же начало двадцатых годов, послереволюционное время, даже в этом бурлящем круговороте отличалось особой непримиримостью.
Одни устремились в новую жизнь и, желая счастья своим детям, внукам, рушили опоры, Слева-направо:братья Зелик и ГиршаАмроминына которых стояли многие поколения. Они мечтали построить новое общество, в котором не будет ни “черты оседлости”, ни процентной нормы, они хотели жить, как люди среди людей. Благие мечты, так и оставшиеся мечтами.
В 1905 году в Колышках была организована первая демонстрация. Люди вышли на улицу с красным флагом. Вскоре после этой демонстрации в Колышках был убит урядник Снедий. Арестован и отправлен на каторгу Зиновий Филиповский...
В 1918 году в окрестностях Колышек орудовали банды белого подполковника Жигалова. В ночь на 14 ноября они напали на местечко, но встретили отпор. Слева-направо:Хана Лейбовна Амромина и ее дочери: Роза и Людмила.Фото 1947годаБандиты схватили и увели Никифора Пчелку, Андрея Штыликова и Янкеля Юткина. Только весной их тела нашли в талом снегу. Похоронены Пчелко и Штыликов в центре Колышек, на том месте, где проводились ярмарки, и которое еще и сегодня по привычке именуют - базар. На их могиле стоит памятник.
Янкеля Юткина родственники решили похоронить на еврейском кладбище. Найти его могилу практически невозможно.Да и само еврейское кладбище в Колышках отыскать очень трудно. Время замаскировало вросшие в землю памятники с буквами, которые сегодня не в состоянии прочесть никто из местных жителей. Слева-направо:Лев, Мария Лейбовна и Ольга Ноткины. Фото 1959 года. Кладбищенский покой охраняет густая стена полевых трав метровой высоты. На месте кладбища заготавливают дрова на зиму. Колода, на которой рубили осиновые бревна, стояла рядышком с древним надгробным памятником - мацейвой. Мы насчитали около ста сохранившихся надгробий. По всей видимости, когда-то в Колышках было еще одно, более старое еврейское кладбище. Потому что, по предположениям многих историков, евреи поселились в этих местах где-то в первой половине ХVII века. А самые старые мацейвы на кладбище, расположенном на небольшой возвышенности, относятся к середине XIX века. На многих надгробных памятниках хорошо сохранились орнаменты, надписи. И на одном из них мы прочитали, что здесь нашел свой вечный покой “хороший и правдивый человек Авраам, который умер в 1888 году”. И еще нам было понятно, что этот человек относился к семейству Коэнов, потому что на памятнике были выбит знак Коэнов - ладони с растопыренными пальцами. Рядом находились памятники, датированные 1866, 1863 и даже 1857 годами.
3 сентября 1921 года в Колышках прошло собрание трудящихся по выборам депутатов горсовета. Одно из многих собраний, которые в годы митинговых страстей, любили устраивать чуть ли не каждый день. И ничего из ряда вон выдающегося на нем не произошло. Привычная для того времени повестка дня, выступления, каких было сотни.
Оно началось в десять часов вечера, или проще говоря, когда стемнело. Весь световой день люди работали, зарабатывали на хлеб. Извозчики развозили товары и людей, портные шили и латали старые сюртуки, сапожники делали обувь и ставили заплатки на износившиеся сапоги. Начало сентября - время уборки картофеля.
Собрание открыл председатель комиссии по выборам Фридман Мовшевич Юдкин. Присутствовало 149 человек.
Как вы думаете, о чем говорили люди в тревожном и голодном 1921 году? На повестке дня “Текущий момент и задачи Советской России”. Фридман Юдкин убеждал, как мог, собравшихся, что не надо верить паникерам и сплетникам, которые говорят о скорой кончине Советской власти. И еще, он вслух мечтал о мировой революции. Следующий вопрос собрания: “О помощи голодающим Поволжья”. Сообщается, что собрано 2000000 рублей, но необходимы еще деньги для Поволжья. И люди решают, что следует ввести в комиссию, занимающуюся кружечным сбором, еще 10 человек: Филиповского, Короткина, Зарха, Лондона, Выдревича, Раскина, Баскина, Кикинзона.
Было предложено, чтобы драмкружок дал несколько представлений, и собранные деньги перечислил голодающим.
Честь и хвала людям, которые сами, живя впроголодь, не забывали, что есть нуждающиеся в их помощи...
Те же фамилии я встретил и в других архивных документах. Они хранятся в папке “Религиозные общины и объединения”. Правда, значатся здесь другие инициалы или имена. По всей видимости, это братья, дети или родственники тех, кто устанавливал в Колышках Советскую власть. Трудно даже представить, какие взаимоотношения были в семьях, где один восхвалял Ленина и атеизм, а другой на Песах отчищал дом от квасного, приносил с чердака кошерную пасхальную посуду и произносил священные слова молитвы “Борух ата адонай...”. И неправда, что молодежь шла за Советами, а пожилые люди упорно держались старины. В списках верующих, которые подавались на регистрацию, читаю: “Хейфец А.Х., 24 года, Кикинзон Б.Ш., 22 года...” и рядом: “Шифра Баланова, 75 лет, Баланов А.М., 70 лет...” Разделение семей происходило по другим признакам. Не только возрастным или имущественным. В списках Колышанской Большой синагоги в графе имущественное положение против двадцати человек значится - бедняк, против еще тридцати - середняк. Состоятельных людей в этих списках нет. Да и вообще вряд ли они оставались в 1923 году, когда составлялись эти списки.
В Колышках были зарегистрированы несколько еврейских религиозных обществ.
Старая синагога. Председателем правления был Фридман Фомин. Здесь в основном собирались кузнецы, земледельцы и члены их семей.
В Большой синагоге тон задавали извозчики, председательствовал Давид Бинштейн.
В Новой синагоге председателем правления был Ицка Дыкман. Ему помогали Меер Юдкин, Берка Злотников, Юдель Кикинзон. Судя по списочному составу, преобладали сапожники.
Яновичская синагога находилась на одноименной улице. Председателем правления был Рапопорт Шмуйла Мовшевич, его заместителем – Тумаркин Израиль Аронович. В этой синагоге молились извозчики, портные, сапожники, хлеборобы, парикмахер. Но больше других было кузнецов – 7 человек.
Еще одно религиозное общество именовалось “Кнесес”. Председателем правления был Вульф Богорад.
Кстати, справка о регистрации общины не давала ей права на проведение съездов, собраний без надлежащего, на каждый новый случай, разрешения.
Внук Давида Бинштейна, председателя правления общины Большой синагоги, Леонид Нихамкин сейчас живет в Витебске. Человек, немало повидавший на своем веку, знающий не на словах, что такое жизненные штормы и что такое настоящие – североморские, он рассказал одну забавную историю. Его дед был невысокого роста. Любил ходить очень быстро, и со стороны казалось, что он катится. За это его прозвали Давид Кателкин. Дедушкин дом стоял на горе. В Колышках эту гору до сих пор именуют Кателкина гора.
Колышки - земля долгожителей. Во всяком случае, во время работы над этим очерком я познакомился с биографией жителей местечка, чей возраст около ста или больше ста лет.
В 1892 году здесь родился профессор Соломон Ефимович Незлин. Один из крупнейших специалистов по лечению туберкулеза. Врач и педагог. Автор более 350 научных работ, в том числе 9 монографий. Последнее место работы - заведующий кафедрой туберкулеза Киргизского медицинского института. Скончался в Израиле в 1990 году в возрасте 98 лет.
В Витебске живет Геня Мееровна Раскина. Она родилась 6 января 1900 года. Я беседовал со столетней женщиной почти час. Она подробно, со множеством интересных деталей, рассказывала мне о местечке, где прошло ее детство и юность. Я сказал Гене Мееровне:
- Надо сделать перерыв, Вы, наверное, устали.
Она, то ли недослышав меня, то ли не желая обращать внимания на мою реплику, ответила:
- Говорите, что Вас еще интересует. И большое спасибо, что вы ко мне пришли.
Родителями Гени Мееровны был Меер Раскин и Песя Чернина. Меер работал столяром. Делал двери, окна, стулья, столы. Но особенно хорошо получались у него шкафы. Полировал их так, что зеркала не надо было. Заказов было много, и работал Меер от темна и до темна. А в семье достатка все равно не было. Потому что основными заказчиками были местные, колышанские жители. Доходы у этих людей - мизерные. Правда, несколько лучше, богаче жили те, кто занимался торговлей льном. Лен в окрестностях Колышек родился знаменитый. Но таких людей было немного.
Песя Чернина (Раскина) была домохозяйкой, как и большинство местечковых женщин. Растила детей, на них Бог не обидел семью. Первой появилась Рива. Став взрослой, Рива переехала в Витебск, потом жила в Ереване. Была чудесной портнихой.
Через год появилась Геня.
А потом пошли мальчики: Федя, Моисей, Яша.
Федя помогал отцу. Так же, как и он, работал столяром. Потом уехал в Москву. Учился в институте национальных меньшинств. Этот же институт закончил и Моисей, который позднее занимал ответственные должности в различных министерствах.
Младший Яша закончил Военную академию. Дослужился до генеральского звания. Командовал танковыми частями. Воевал.
-Осенью и весной подъехать к местечку было очень тяжело, - вспоминает Геня Мееровна.- Грязь непролазная. Приходилось людям на себе выносить подводы. А летом Колышки страдали без воды. В колодцах она быстро исчезала, и за водой приходилось ходить или ездить 5 километров.
В 1917 году в сентябре я вступила в партию большевиков, - продолжает свой рассказ Геня Раскина. - Я ничего не понимала в политике, но знала, что партия - защитник бедных людей. Организовал у нас большевистскую партячейку бывший политкаторжанин Зиновий Филиповский. Мы все были молодые, дружные, интересно проводили время.
В 1919 году в Колышках на Яновичской улице у дома Пескина открыли швейную мастерскую, которая шила белье, одежду для военных и наволочки из серого парусинового материала. В местечке добровольно-принудительно по домам собрали швейные машинки и организовали работу в две смены. Освещали дом керосиновые лампы. Геню Раскину назначили бригадиром. Под ее началом работало 15 человек. Готовую продукцию отвозили в Витебск. Швейная мастерская проработала до 1923 года. Потом Геня Мееровна трудилась продавцом мануфактурного отдела в сельпо, а в1926 году переехала в Витебск. Ей много раз предлагали хорошие, говоря сегодняшним языком, престижные места. Все же член большевистской партии с дореволюционным стажем. В годы Советской власти это много значило. Но Геня Мееровна отказывалась. Говорила: “Физику и химию я плохо знаю. Но совести у меня достаточно. Пускай эти места займут люди с образованием”. Работала в столовой авиационной части, метрдотелем ресторана на железнодорожном вокзале станции Витебск.
Отец Людмилы Евсеевны Гутман был сапожником, а мама – дочкой и внучкой сапожников. Такие семьи складывались не потому что колышанцы очень ревностно относились к цеховой принадлежности. Просто сапожников, как и бондарей, портных, кузнецов было много в местечке. Конечно, как говорил поэт, в “каждом доме были свои мыши, своя судьба…” Но в принципе быт этих людей мало чем отличался друг от друга.
-Помню дедушку по материнской линии, - вспоминает Людмила Евсеевна. – Очень строгий, я бы сказала даже суровый человек. Постоянно посещал синагогу. Пользовался только кашерной посудой. Питался кашерной пищей. Помню его седого, с длинной до пояса белой бородой, всегда в одежде одного фасона.
Отец, Евсей Зеликович Амромин, трудился в сапожной артели, а в нерабочее время подрабатывал дома. Часто вспоминаю его сидящим за верстаком на табурете с сиденьем из переплетенных полос кожи. Рядом на подоконнике лежал его рабочий инструмент: острые сапожные ножи с кожаными рукоятками, коробочки с гвоздями, разнообразные молотки, клей, дратва, которой подшивали валенки. Клиентами моего отца были как местечковые, так и жители окрестных деревень. Они привозили старую, стоптанную обувь, которая горой лежала у верстака.
Мама, Хана Лейбовна, до революции работала чулочницей. Дома вязала чулки на вязальной машине. В тридцатые годы она была вынуждена сдать государству вязальную машину и стала домохозяйкой.
В 1926 году был образован Колышанский национальный еврейский совет Лиозненского района Витебского округа с центром в Колышках. И все делопроизводство, собрания, совещания проходили на языке идиш. Впрочем, это было естественно для населенного пункта, где больше половины населения считало идиш своим родным языком. А неевреи научились языку от своих соседей, отлично понимали и бегло разговаривали на нем. Национальный совет просуществовал девять лет и был ликвидирован в 1935 году, а его территория объединена с Колышанским сельским советом.
В 1930 году на территории местечка был организован колхоз.
- До войны мы жили в Колышках. Тогда меня все звали Рохл, - вспоминает Раиса Бениаминовна Хамайда. - Колышки были хорошим, веселым местечком. Здесь жили и евреи, и русские, и белорусы. Всякое случалось между соседями. Но конфликтов не было. На Яновичской улице была синагога, двухэтажная, деревянная. На праздники здесь собиралось до 500 человек. Был раввин, очень мудрый человек. В начале тридцатых годов синагогу закрыли, а раввина арестовали. Начиналась борьба с верующими.
В 1943 году, когда во время артобстрела был разрушен мост через речку, фашисты разобрали здание синагоги на доски и сделали из них новый мост.
Во второй половине тридцатых годов власти стали бороться с любыми национальными проявлениями. Но у нас дома все равно справляли все еврейские праздники, - продолжает свой рассказ Раиса Хамайда. - Хотя наша семья жила бедно. Отец Беня Мерзляк работал извозчиком. Возил людей в Лиозно, в Понизовье. Он был по жизни неудачником - то конь сдохнет, то еще случится что-нибудь. Деда звали Гирш. Он умер молодым в 53 года. Бабушку звали Коса. После смерти деда она пошла по деревням торговать. И ее убили бандиты. Это было в 1917 году. Маму звали - Гитл. Если бы не помощь маминых братьев, а они жили в Ленинграде и были обеспеченные люди, нам бы пришлось совсем туго.
В Колышках была хорошая еврейская школа. Она размещалась в каменном, одноэтажном доме. Директором работал Шмерл Добрусин. Он знал каждую семью в местечке. Учительницей работала и его жена. Добрая, красивая женщина Марьяся. В школе была прекрасная самодеятельность. Хор исполнял еврейские народные песни. Аккомпанировали на балалайках и мандолинах. Драматический кружок играл водевили, ставил одноактовые пьесы, иногда их писали сами учителя на местном материале.
В этой школе учились старшие сестры Ольги Ноткиной. Одна из них Цыпа после окончания школы продолжила учебу в Витебске в Еврейском педагогической техникуме. Ольга Яковлевна была в третьем классе, когда в 1938 году закрыли еврейские школы. Говорили, что родители сами не хотели отдавать своих детей в эти школы. Мол, пускай учатся лучше на русском языке, тогда у них будет будущее. А то не смогут поступить в институты, техникумы, там надо все предметы учить на русском языке.
Отец Ольги Ноткиной - Янкель Эльевич (все называли его Яков Ильич) работал в колхозе “Третий решающий” кузнецом. Кузня была в деревне Надежино в 3 километрах от Колышек. Работал он также в деревнях Ковали и Глоданки. В округе все хорошо знали и кузнеца и его семью. Мама - Малка Лейбовна (Мария Львовна) была домохозяйкой. В семье было пятеро детей - 4 девочки и мальчик. Старших сестер звали Цыпа, Хана, Муся и младшего брата - Лева. Отец всегда говорил детям, что надо учиться. Что учеба - их главная обязанность.
- Мы жили в маленьком домике на окраине Колышек по улице Яновичской, - вспоминает Ольга Яковлена. - Семья росла, и в 1936 году родители решили купить большой и просторный дом в самом центре местечка. Чтобы собрать деньги, продали корову и поросенка. Для маленьких детей нужно было молоко, и мы стали жить вместе с дедушкой Лейбом. У него была корова. Я хорошо помню дедушку. Он был сапожником. В 1937 году, когда проходили первые выборы в Верховный Совет СССР, в нашем просторном доме был агитпункт, а моя мама была членом участковой избирательной комиссии.
Дедушка Ольги Ноткиной был верующим человеком. В доме пекли мацу.
Видно, между поколениями моего деда и моего отца, - продолжает свой рассказ Ольга Ноткина, - произошел какой-то слом. Отец был, говоря сегодняшними словами, атеист. Он не ходил в синагогу. Ел свинину, чем злил деда. Не соблюдал традиций, хотя отмечал еврейские праздники. Дома, естественно, все говорили на идиш. В местечке это был разговорный язык практически всего населения.
Сегодня в местечке, или правильнее будет сказать в деревне, живет мало довоенных жителей. Да и сами Колышки изменились так сильно, что осталось от прежнего довоенного местечка только название, да память старожилов.
- Я родился в Колышках в 1927 году, - рассказывает Михаил Пименович Быковский. - И с того времени вот уже 73 года живу здесь. Вспоминаю ярмарки. Они собирались к праздникам Здвиженне и Стреченне. Мы шли из школы через базарную площадь, на ней народу было столько, что даже пацаны с трудом пробирались. Привозили сено, бочки, сани, косы, серпы, упряжь, мясо, птицу, холсты, горшки - разве все перечислишь. Люди не только торговали, но и обсуждали новости, выпивали, пели... Весело было. Кстати, сейчас, когда проходят сильные дожди и вода смывает слой земли в ручьях, пацаны находят монеты. Недавно нашли монету 1867 года. Это на том месте, где были ярмарки. Так сказать, последние их отголоски. И еще вспоминаю наш местечковый клуб. Приезжали артисты из Витебска. Билет стоил какие-то деньги, но мы знали ходы и пробирались бесплатно. Помню, артист ложился на сцену, на него камень - пудов в тридцать закатывали, и по этому камню молотками били. А артист лежал себе и улыбался. Или был еще один, который клал себе на голову кол, к краям которого цеплялись по два мужика. Артист раскручивал их. Однажды мужик не удержался и сломал ноги.
Евреи, жившие в диаспоре, всегда стремились быть вместе, даже если ссорились друг с другом или постоянно выясняли отношения. Этот коллективизм выработался на протяжении столетий. Для евреев отводили особые кварталы, провели черту оседлости. Да и сами мы искали друг друга, потому что, находясь вместе, легче сопротивляться невзгодам, притеснениям. Наверное, это нашло свое отражение и в местечковой архитектуре. Во всяком случае Михаил Пименович Быковский рассказал, что в Колышках евреи строили свои дома обычно очень близко друг от друга. Метров десять было расстояние между домами, не больше. Вот, пожалуй, и все архитектурные отличия еврейских построек от нееврейских. Дома в местечке были деревянные, одноэтажные. Только аптека и синагога занимали двухэтажные здания.
…В один из августовских дней довоенные колышанские дети, а сегодня – это солидные бабушки и дедушки, сели в микроавтобус и приехали в местечко. Каждый год на 9 Ава, в день, когда приходят на родительские могилы, эти люди приезжают в Колышки. Хотя давно уже и здоровье подводит, и остается их все меньше и меньше на белом свете, и живут они теперь не только в разных городах, но и в разных странах, и на разных континентах.
Они вспоминали детство, а я пытался представить картинки довоенных Колышек…
Появились мощеные мостовые и деревянные тротуары…
Янкель Ноткин вернулся из кузни. По дороге домой он купил горстку леденцов. Знал, что навстречу ему выбегут не только собственные дети, но и дети родственника Бляхера...
Хулиган по фамилии Гилоди, который жил как раз напротив синагоги, в очередной раз сорвал урок в одном из классов еврейской школы…
Местечковый пьяница по кличке Партас сжег себе глаз одеколоном…
Конечно, чаще рассказывали какие-то анекдотичные случаи. Они запоминаются лучше других. Но вспомнили добрым словом врача Сергея Леоранцевича. Интереснейший человек, колоритнейшая фигура. Между собой люди называли его Попович, потому что вырос он в семье православного священника. Учился в Германии. Получил диплом фельдшера. Практиковал как врач. Лечил всех, кто приходил к нему. И за деньги, и бесплатно. А у кого не было денег на лекарства, давал из своих небольших сбережений. Ольга Ноткина вспоминает, как Сергей Леоранцевич спас трех ее сестер от дифтерии и дал родителям деньги, чтобы они могли купить лекарства. В тридцатые годы колышанцы бесплатно построили доктору новый дом, посадили сад, смотрели за деревьями. Сергей Леоранцевич в это время жил уже в Минске.
Был лечащим врачом Якуба Коласа, других видных писателей, политических деятелей. Но периодически, с интервалом в два, три месяца, приезжал в Колышки и устраивал прием больных. В эти дни в местечко сходились люди со всей округи.
Когда в Колышках узнали, что приехали друзья детства, к микроавтобусу собрались пожилые люди.Они принесли гостинцы для городских жителей: яблоки, молоко.
Одна бабушка, с клюкой в руках, вдруг расправив морщинистое лицо в улыбке, сказала:

Яков Ильич Ноткин.Фото 1940 г.
- Роза приехала. Кино смотреть будем
Родители Розы Базылянской (Амроминой) в конце тридцатых годов купили ей новинку того времени – фильмоскоп. У нее дома по вечерам собиралась детвора со всех Колышек.
Поразительно, какие детали остаются в памяти людей, проживших фантастические по своей насыщенности годы.
Кто-то вспомнил про колышанца по фамилии Пейко, который умер от самого элементарного флюса, а Борис Видус тут же добавил:
- Добрые у него агурки росли…
Даже для жителей больших городов, где и свежие газеты регулярно читались и политинформации проводились, война с фашистской Германией была полной неожиданностью. Семья Нихамкиных.Слева-направо:Давид, Рувим Абрамович, Паша Давидовна и Леонид.Фото середины 50-х годов.Что говорить о жителях местечек, которые, конечно же, не были глухоманью, но и центром цивилизации не являлись.
Первый автомобиль проехал по местечковой улице Колышек незадолго до войны. Дети бегали за ним, как сумасшедшие, да и взрослые смотрели на автомашину, как на диковинку. Электричества в домах не было. По вечерам зажигали керосиновые лампы. В Колышках была одна-единственная радиоточка, находившаяся на почте.
-22 июня 1941 года мы поехали заготавливать дрова на зиму, - вспоминает Ольга Ноткина. - Отец, я и Муся отправились в лес. Обратно мы возвращались по Лиозненской дороге. Вдруг видим, выходит на середину улицы наша двоюродная сестра Роза Фомина и говорит: “Германия объявила войну нашей стране”. Мать Розы была на почте и услышала правительственное сообщение.
Эвакуироваться из местечка никто не собирался. Все были уверены, что фашисты до Колышек не дойдут. Говорили: “Где граница и где Колышки? Это же далеко”. А другие добавляли: “Люди из Витебска к нам бегут прятаться. А они все знают”. Кроме того, до железной дороги от Колышек хороших 20 километров. Попробуй, доберись со всем семейством, не имея транспорта.
Раиса Хамайда вспоминает, что, когда красноармейские части отступали через Колышки, командиры говорили местным жителям: “Вам бояться нечего. Мы фашистов скоро прогоним. Даже уходить из домов не надо.” Причем это были не самоуверенные заявления довоенных пропагандистов, а слова бойцов, основательно понюхавших пороха в первую неделю войны. И все равно у людей еще сохранялась вера, что победа будет достигнута “малой кровью – могучим ударом”.
- Я родился в 1934 году в Витебске, куда за год до этого из Колышек переехали мои родители Рувим Нихамкин и Паша Бинштейн (Нихамкина), - вспоминает Леонид Романович Нихамкин. - В Витебске мы жили до самой войны, 23 июня 1941 года отец ушел на фронт. И в этот же день маму отвезли в роддом, где 26 июня родился мой младший брат - Давид. 8 июля мамин родственник забрал маму из роддома, заехал к нам домой, забрал меня с братом, мы взяли кое-что из вещей и поехали в Колышки. Многие думали, что в маленьких местечках будет менее опасно, чем в больших городах. Считали, что и артобстрелы и авианалеты обойдут маленькие населенные пункты стороной.
Люди старшего поколения, те, кто видел немцев во время первой мировой войны, успокаивали своих родственников и соседей. Говорили, что немцы воспитанная нация и ничего плохого гражданскому населению они не сделают.
-Моего отца Амромина Евсея Зеликовича забрали на фронт в первые же дни войны. Уходя из дому, он сказал, что нам нечего бояться немцев, - вспоминает, Людмила Евсеевна Гутман. – У отца были основания так говорить. В 1911 году, через две недели после свадьбы, его забрали в армию. Не успел отслужить, как началась первая мировая война. Воевал, попал в плен. Домой вернулся только через девять лет. Три года был в плену в Германии. Работал там сапожником. Выучил немецкий язык. Евсей Амромин возвращался домой в Колышки в жаркий летний день 1920 года. Его жена Хана Лейбовна шла в поле доить корову. Сосед ей говорит: “Хана, вон твой муж едет”. У памятника в Адаменском рву:  Усвятцова (Вихнина) Хана (слева)  и Фомина (Шпильберг) Роза, ныне живущие в Израиле и США.Она не поверила и прошла мимо, не обратив даже внимания на едущего на телеге мужчину. Когда он сказал: “Хана, ты не узнаешь меня?”, она услышала родной голос и поняла – это ее Евсей.
В 1921 году, через десять лет после свадьбы в семье Амроминых родился первенец.
Вторая мировая война показала миру примеры нечеловеческой жестокости, и немцы, отправленные Гитлером на восток, были другими.
С первого же дня войны на фронт ушли многие колышанские мужчины. Они сражались с ненавистным фашизмом, не щадя своей жизни. На фронтах Великой Отечественной погибли отец и два брата Амромины, отец и сын Бляхеры. Сразу же после выпускного вечера добровольцем ушел на фронт Хаим Вихнин. Он мстил за своих родителей, сестер, братьев. Хаиму Вихнину не суждено было дожить до Победы.
Вечная им память.
Четыре года шли по фронтовым дорогам, сначала отступая на восток, а затем гоня фашистов до самого Берлина Рогацкины, Ноткины, Нихамкин, Вороненко, Мерзляк и других жители местечка...
10 июля немцы заняли Колышки. Бой длился весь день. Местечко бомбили, обстреливали, отступающие части Красной Армии пытались зацепиться за берег речушки, опушку леса, оказывали отчаянное сопротивление… Жители Колышек прятались в лесу, а когда вернулись, увидели, что во время сражения сгорело полместечка.
Никто не устраивал собраний, не принимал обязательств, люди искренне от души делились последним, приходили на помощь.
Дом, где остановились Нихамкины, сгорел. Они оказались и без жилья, и без вещей. Их обогрела семья Рогацкиных. У них было своих - 12 человек, но они пришли на помощь.
Ноткины замкнули дом и ушли в лес. А когда вернулись, увидели пепелище. Единственным уцелевшим предметом домашнего обихода был замок, на который закрыли входные двери. Он лежал на камне, рядом с головешками сгоревшего дома. Ноткиных приютила добрая женщина Сейна Вихнина. В маленьком доме, где она жила с дочерью Ханой, собралось человек двадцать. Колышанские, беженцы из Сенно.
Сгорел дом у Мерзляков, и они поселились у соседки Енты. Сегодня уже и фамилию этой женщины не вспомнить, а ее доброе сердце будут помнить всегда. В домик к Енте набилось 13 человек.
Оккупанты сразу установили свои порядки. Начала работать полицейская управа. Был назначен староста, появились полицаи из местного населения. Буквально на второй день оккупации местечка все еврейские дома были помечены крестами, а проживавшие в них евреи обязаны были пришить к своей одежде желтые лоскуты материи с черной шестиконечной звездой. Территория передвижения для евреев была ограничена. Местному населению запрещалось укрывать евреев. За нарушение приказа - расстрел.
Перед боем за местечко Малка Ноткина, предчувствуя страшную беду, закопала в землю мешок ржи, да еще их огород с весны был засеян. И на этой еде семья кое-как продержалась некоторое время. А потом стали голодать. Немногие отваживались ходить по деревням и побираться, обменивать оставшиеся вещи на продовольствие. Были случаи, когда из этих походов не возвращались. Пятеро мужчин убили, как раз во время такого похода.
- Мы никуда не ходили. Боялись. Да и небыло с чем ходить, - вспоминает Ольга Ноткина. - Полицаи забрали у нас самое ценное - корову. Соседка сказала: “У меня внучку кормить нечем, а у жидов - корова. Полицаи увели нашу корову и отдали соседке. Мама попросила для маленького Левы стакан молока, соседка - не дала. Сказала: “Мне самой нужно молоко”.
Немцы лишили евреев всяких прав. Не оказывалось медицинской помощи. Были случаи заболевания сыпным тифом. Таких больных фашисты сразу расстреливали.
Особенно отличались жестокостью эсэсовцы. И полицаи свирепствовали. Местные, колышанские не так старались выслужиться перед фашистами, а может, стеснялись, все же соседями были, а полицаи из соседнего местечка - Понизовье верой и правдой служили фашистам. За непослушание новым властям было сразу расстреляно несколько человек.
- Пришли к нам домой, сказали “Дай табака”, - рассказала Раиса Хамайда. - А откуда у нас табак? Вывели моего отца во двор, это было в декабре 1941 года и приказали бегать вокруг дома, а сами били прикладами, пока он замертво не упал. Мы на саночках отвезли его на кладбище и похоронили.
Оккупационные власти назначили старосту - Романа Короткого и полицию. Староста не был вредным человеком. Смягчал, как мог, немецкие приказы.
Имущество из еврейских домов забрали в первые же дни оккупации. Лучшее - немцы, остальное - полицаи. Постоянно немецкая воинская часть не стояла в Колышках, но эпизодически гитлеровцы наезжали в местечко.
Учителем немецкого языка в колышанской школе был Лазарь Моисеевич Шноль. Все знали о его горе. Дочка Лазаря Моисеевича была больной, психически ненормальной девочкой. Фашисты убили ее одной из первых.
Оккупанты приказали Велвлу Мерзляку показать им, в каких домах живут коммунисты. Они водили его по улицам местечка, избивали и требовали выполнить приказ. Велвл отвечал:
- Я не знаю, где живут коммунисты. Я не знаю, кто был коммунистом.
Велвла Мерзляка убили на улице Колышек, но он не выдал ни одного человека.
15 марта 1942 года в Колышки пришла часть Красной Армии – конная разведка. Да, в этот день в Понизовье, находящееся в 15 километрах, где стояли регулярные части Красной Армии, могли уйти жители местечка. Но легко об этом рассуждать сегодня. Во-первых, в Колышках оставались преимущественно женщины, старики и дети. Стояли крепкие морозы, крутила вьюга, и люди думали переждать день-другой. Все были уверены, что фашисты не вернуться обратно. А они вернулись через день. Ходили слухи, что их привел один полицай, брата которого красноармейцы расстреляли за дезертирство. Это не совсем так. У регулярной армии были свои стратегические и тактические задачи. К сожалению, жизнь колышанских евреев в расчет никто не принимал. И когда конная разведка отступила, в местечко вернулись фашисты и решили, что их первоочередной задачей является не строительство оборонных рубежей, а уничтожение евреев.
- 17 марта 1942 года рано утром постучали к нам в дверь и сказали, что в местечке немецкий карательный отряд, - вспоминает Раиса Хамайда. - Они окружили Колышки плотным кольцом, были на лыжах, в белых маскировочных халатах. Никто не мог вырваться. Немцы и полицаи заходили в дома, выгоняли всех на улицу и строили в шеренги. Зашли к нам и выгнали во двор маму. Навстречу шел наш сосед Александр Васильевич Короткий. Он сказал немцам: “Это не евреи”. Немец переспросил: “Это точно не евреи?” “Нет, - ответил Короткий. - Это эвакуированные”. И маму отпустили. В стогу сена спрятался мой младший брат Липа. Полицаи искали его, кололи стог штыками, но Липа не подал голоса и остался жить. Мы перешли в дом, где находилась наша двоюродная сестра Паша Нихамкина с тремя детьми. Вскоре туда зашел каратель, схватил старшего 14-летнего сына Паши - Абрашу, вывел на улицу и расстрелял его. Из окна мы видели, как на площадь собирают евреев. Потом фашисты и полицаи начали поджигать дома, вокруг все заполыхало. Посредине площади тоже горел костер. Оккупанты заживо сожгли в нем детей Рабиновича: Фейгу, Рахиль и парня, болевшего туберкулезом. Имени уже, к сожалению, не вспомнить. Мы выбежали из дома, но в панике оставили там двухлетнюю дочку моей сестры Доры - Раю Железняк, и девятимесячного сына Паши - Давида. Мы спрятались за сараем в сугробе и находились там до тех пор, пока каратели не погнали колонну евреев в сторону Лиозно.
Сегодня чудом уцелевшие в те страшные дни Раиса Абрамовна Железняк и Давид Рувимович Нихамкин живут в Израиле.
Конечно же, Раиса Абрамовна не помнит событий военного времени, слишком маленькой была, но пересказала то, что слышала от мамы, от тети.
- Нас оставили в доме одних. Мама, бабушка и тетя спрятались от фашистов во дворе. А потом убежали в Понизовье. Быть мне и девятимесячному Давиду убитыми или замерзшими, но нас увидел, или скорее услышал, как мы плакали, Парфен Силичинский и забрал к себе домой. Обогрел, накормил, а потом на саночках отвез в Понизовье. Там военные через громкоговорители передали специально для беженцев, а скопилось их немало, что нашлись двое детей. Так я вернулась к маме и бабушке. Они тоже чудом остались живы. Наверное, благодаря своей “нееврейской” внешности и порядочности людей. Местные жители сказали немцам, что эти женщины эвакуированные и их отпустили.
Все, кто спасся в Колышках, считают 17 марта не только днем траура, днем смерти своих родных и близких, и зажигают поминальные свечи-ерцайт, но и вторым днем своего рождения.
Семья Ноткиных, узнав, что Колышки окружены, все же пыталась уйти из местечка. Но их не выпустили. Они вернулись и зашли в дом, где жила семья Бориса Вороненко - его жена Сима и четверо детей. Сам Борис был на фронте.
В этом доме, состоявшем из двух половин, было и два подвала. К их приходу один подвал - большой, был заполнен людьми, и там негде было спрятаться. Тогда они залезли ползком в подвал, где обычно хранили картошку.
- Примерно через полчаса в дом зашли каратели, - вспоминает Ольга Ноткина. - В это время в соседнем подвале заплакал ребенок. И всех, кто там прятался, увели на расстрел. Мы просидели в укрытии с 8 часов утра до 16 часов. Наверху ходили немцы. Они расстреляли девушку-беженку из Витебска, которая из-за болезни ног осталась лежать в доме на печи, и ушли. Мой маленький брат, которому было два с половиной года, все понимал. Он за все время даже не пикнул, ни разу ни о чем не попросил. Потом мы почувствовали запах дыма и поняли, что горит дом. Мама сказала: “Ну, что, дети, все равно погибнем, давайте обнимемся и сгорим все вместе”. Сестра ответила ей: “Нет, мама, пусть нас лучше расстреляют, это легче, чем гореть заживо”. Тогда мы выбрались из подвала и вышли из дома. Наверное, каратели не заметили нас, а может быть, приняли за мародеров. Было много тех, кто шастал по еврейским домам с целью забрать последнее. Мы спрятались во дворе в сарае. Видели, как часов в пять вечера колонну евреев погнали в сторону Лиозно. Мы переждали еще некоторое время и пошли в противоположную сторону. Встретили колышанских женщин. Они сказали: “Немцев нет”. И мы пошли на Понизовье.
Были благородные люди: русские, белорусы, которые помогали евреям. Петр Липшин пытался спрятать сына аптекаря Мотю Златина. Он отвел его в погреб и сказал: “Сиди, не выглядывай. Чтоб тебя никто не видел”. Но детское любопытство взяло верх. Мотя решил узнать, что делается кругом, где родители и сестра. Он выглянул из подвала, и в этот момент его заметил полицай Романовский, кстати, их сосед. Мотю Златина и его отца Аркадия Моисеевича Златина фашисты расстреляли, а маме и сестре удалось спастись.
Вот строки из письма ЛюбыАркадьевны Златиной, живущей сейчас в израильском городе Цфат: “Я за все эти 50 лет ни на один день не забывала 17 марта 1942 года. Прошла целая жизнь, но этот день длится для меня вечно.
...Мальчики Липшины забрали из толпы моего брата Златина Мотю, сказали, что он русский, но полицай Романовский выдал Мотю. С того времени я и мама (она умерла в 1964 году) не могли даже слово Колышки произнести. Мамины волосы в тот день на моих глазах стали из черненьких как снег белыми. Все эти годы она постоянно плакала.”
В Лиозно всех евреев заперли в сарае и продержали до утра 18 марта. А рано утром повели на расстрел. Адаменский ров на окраине Лиозно, около реки Мошна, стал страшным кровавым местом расстрела. Над невинными жертвами фашистские выродки издевались даже в их последние минуты жизни.
- Здесь были расстреляны, - говорит Ольга Ноткина, - сестра моей мамы, мать-героиня Бейля Бляхер и ее семеро детей. После этой страшной трагедии моя мама прожила тридцать два года, и она до последних дней жизни говорила: “Подумать только, из такой большой семьи не осталось никого”. В тот страшный мартовский день погибла папина сестра Лея Фомина, ее муж и трое детей. Спаслась только одна дочь - Роза. Сейчас она живет в США. Моя двоюродная сестра - одногодка, лучшая подруга, красавица Хана Ноткина была убита вместе со своими дедушкой и бабушкой.
О последних часах жизни своих земляков и родственников Раиса Хамайда узнала от Веры Пескиной (Вихниной). Ее накануне расстрела отпустил вместе с малолетним сыном из-под стражи полицай, вероятно, приняв за русскую, которая случайно оказалась вместе с евреями.
Из тех, кто шел в колонне в Адаменский ров, спаслась Анна Григорьевна Калинова (Хиткина). Немец ударил ее прикладом, она упала в сугроб, потеряла сознание. Колонна пошла дальше. Анну Григорьевну с обмороженными руками и ногами спасли две русские женщины, которые в тот день случайно проезжали мимо. Они ее выходили, подлечили и переправили через линию фронта. А родители и два брата Анны Хиткиной - Самуил и Меер погибли.
Все колышанские евреи, кому удалось спастись, уходили на Понизовье. Это небольшое местечко на территории Смоленщины. От Колышек в нескольких километрах. Там, благодаря прорыву фронта в феврале 1942 года и образованию Суражских или Витебских “ворот”, находились наши войска.
Из Понизовья была организована эвакуация беженцев. Семью Нихамкиных отправили до Ярославля, а затем в Чувашию, в колхоз “Память Ленина”. Вместе с ними жили Раиса Хамайда, Рая Железняк с матерью и братом. После окончания войны они вернулись в Витебск.
Поскольку до войны в нашей местности никому не выдавали паспорта, - вспоминает Ольга Ноткина, - нам в Понизовье дали справку о том, кто мы такие, и отправили дальше на восток. Стояли тридцатиградусные морозы. Теплой одежды, На старом еврейском кладбище в Колышках.так же как и обуви, не было. Одеты были во что попало. Ноги обернуты в тряпки. За девятнадцать дней, с 18 марта по 5 апреля 1942 года, мы прошли черезСмоленскую и Калининскую области и дошли до города Торопец. Откуда нас на машинах перевезли на станцию Асташков и посадили в товарный поезд. Удивительно, преодолев такой тяжелый путь в суровых зимних условиях, никто не заболел, никто ни разу не чихнул и не кашлянул.
Вместе с нами этот путь проделали семья Амроминых - мать и две дочери; моя одноклассница Сара Школьник, ее мать погибла в пути, во время бомбежки нашего поезда; беженцы из Витебска.На старом еврейском кладбище в Колышках.
Мы добрались до Ярославля, оттуда нас отправили в Чувашию, затем мы переехали в Ульяновск. К счастью, наш отец вернулся с фронта, и в 1946 году мы вернулись в Белоруссию, в Витебск.
Из отчета Лиозненского райисполкома от 5 марта 1944 года: “Гитлеровцы уничтожили всех мирных советских граждан еврейской национальности в городском поселке Лиозно, местечках Колышки и Добромысли”.
Прошло почти шестьдесят лет с тех страшных дней и ночей, когда в слезах и крови, в стонах и проклятиях были расстреляны, задушены, замучены, растоптаны, погребены заживо гетто в белорусских городах и местечках.
21 сентября 1995 года состоялось очередное заседание научно-квалификационной комиссии Комитета по архивам и делопроизводству Республики Беларусь. Рассматривался вопрос по определению (подтверждению) статуса мест принудительного содержания граждан на временно оккупированной территории Беларуси в годы Великой Отечественной войны...
Комиссия решила:
...3. Признать, что во время войны в г.п. Лиозно и местечке Колышки Лиозненского района На старом еврейском кладбище в Колышках.Витебской области существовало гетто.
И хотя это решение всего лишь подтверждало очевидную вещь, от него зависело многое. И в первую очередь льготы и пенсии людям, пережившим страшные годы войны. Были и суды, и потрепанные нервы, но, слава Богу, истина восторжествовала.
После войны в Колышках жило всего несколько еврейских семей. Старожилы вспоминают Юду и Эмму Апарцевых, их детей, учительницу Розу, Михаила и Александра.
Об еще одной еврейской семье пишет в своих воспоминаниях Борис Канторович.
“Хозяином дома, в котором расположился сельсовет, был старый еврей, работавший в этом же сельсовете сторожем и конюхом. Он меня и позвал к себе. С ним во второй половине дома жили жена и внук, подросток лет четырнадцати с очень приятным, веселым лицом и бездумными глазами. Бедность комнаты, Профессор Оксфордского университета Майкл Юдкин на родине своих предков.куда я вошел, была поразительной; еврейская бедность специфична, по особому контрастна: старая ветхая мебель, отсутствие элементарного порядка, какое-то запустение - черты ее.
Но приняли меня, как лучшего гостя. После скромного ужина хозяин рассказал о своей жизни и судьбе.
...Они вернулись в Колышки после освобождения. И вот живут здесь обособленно и убого, пестуют внука. Он сын их единственной оставшейся в живых дочери. Живет она в Ленинграде, перед войной привезла сына на лето к родителям, а увезти обратно не успела. Мальчик пережил все ужасы оккупации и, по-видимому, поэтому повредился умом.”
Последним евреем, жившим в Колышках, был кузнец по фамилии Ковальзон.
В последнее время в местечко стали приезжать дети и внуки колышанцев, живущие сейчас вдалеке от этих мест. Это и искренний интерес к еще одной “исторической родине”, которая долгие годы была закрыта для свободного посещения, и дань моде. Считается хорошим тоном интересоваться своей генеалогией. Недавно приезжал профессор Оксфордского университета Майкл Юдкин. В Англию уехал еще его дед Иегуда-Лейб Юдкин. И было это в далеком 1905 году. В Лондоне родились отец Майкла, его дяди, тети. О существовании местечка под названием Колышки он узнал случайно. Решил поискать в архивах, когда его дед получил гражданство Великобритании. И узнал, что меховых дел мастер Иегуда-Лейб, сын Иосифа-Ионы и Розы, приехал из местечка со страным названием Колышки. И как только выдалась возможность Майкл Юдкин приехал в Беларусь.
... Недавно я снова приезжал в Колышки. Была осень. Шел мелкий и нудный дождь. На улице, застроенной деревянными домами, никого не было. Унылое зрелище. И только в конце улицы у шлагбаума кипела жизнь. Это таможня на границе между Россией и Беларусью. Вереница машин, неспешные разговоры людей. Все ждут своей очереди.
Шофер нашего “газика”, человек далекий и от еврейских вопросов и от решения экономических проблем, сказал:
- К такой бы таможне да колышанских жителей начала века. Кипело бы все кругом. И лавки бы работали, и постоялый двор днем и ночью гудел, и деньги были бы у людей, и Колышки были бы опять замечательным местечком...


Аркадий ШУЛЬМАН
фотографии из семейных архивов и автора



Автор выражает благодарность за помощь, оказанную при подготовке материала:
Иванову К.И., завучу и учителю истории Колышанской средней школы; Ивановой Т.П., научному сотруднику Государственного архива Витебской области; Ноткиной О.Я., руководителю Витебского отделения Белорусской общественной организации узников гетто и концлагерей; Р.Л. Нихамкину, заместителю руководителя Витебского отделения Белорусской общественной организации узников гетто и концлагерей; литератору и краеведу В.К. Бондаренко (г.п. Лиозно).

© журнал Мишпоха

1