А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №8 2000год

Журнал Мишпоха
№ 8 (8) 2000 год


Хаим Кабак

Хаим Кабак

Кабак Хаим Файвелевич родился 28 декабря 1903 года в Варшаве, где закончил русскую гимназию. Путешествовал по довоенной Европе, жил в Палестине, во время второй мировой войны находился в эвакуации в Средней Азии, после войны вернулся в Белоруссию, работал главным бухгалтером разных предприятий г. Минска, а также Белорусского театра оперы и балета, сотрудничал с периодическими изданиями: “Неман”, “Бярозка”, “Вожык”, “Советская отчизна”. Автор романа “Единение” и сборника фельетонов “Справа №1217” .
Умер l апреля 1968 года в городе Минске.


© Журнал "МИШПОХА"

Мемуары


ПИСЬМО ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ
Дочери моей, Инночке.

Представляя вниманию читателей отрывки из дневниковых записей моего отца, я не могу не задуматься об уникальном и типичном в человеческих судьбах. Являясь почти ровесником XX века (год рождения 1903), мой отец волею судьбы оказался свидетелем многих исторических событий, но он не был простым объектом под колесами истории, активная личностная позиция заставляла его не искать привычных жизненных путей, а активно участвовать в поисках собственных нелегких тропинок.
С высоты современных исторических оценок легко проставлять “хорошо” и “плохо” людям довоенного поколения, поражаться их по-детски наивной доверчивости, их непониманию людоедской сущности сталинизма и фашизма, но подлинный документ времени, написанный в 1966 - 1968 годах и обращенный к единственному оставляемому на земле родному маленькому человечку - десятилетней девочке — становится спустя 30 лет с момента его написания еще одной страницей в летописи еврейского народа.

Инесса ГАНКИНА

Совсем недавно болел я гриппом. Лежал в кровати и думал. Между прочим, и о том, что жизнь моя уже вся в прошлом, как никак, а 63-ий годик. И тут, что не говори, уже приходится о смерти самому себе напоминать. Не скажу, чтоб я ее боялся, конечно, веселого в этом деле мало, но, принимая во внимание неизбежное ее появление, постараюсь встретить ее с улыбкой.
А пока что задумал я описать тебе, доченька, свою жизнь. Само собой понятно, не день за днем, а основное. Может быть, пригодится тебе, хотя давно известно, что никто чужим опытом жить не хочет. И правильно, каждому охота всю горечь и сладость жизни самому испробовать, на свой лад и по-своему.

***
Поскольку так получилось, что не видала ты никогда своих дедушку и бабушку (моих отца и мать), хочется мне познакомить тебя с ними и попутно о сестрах моих слов парочку сказать.
Отец мой, а твой дедушка, родился в Новогрудке. Несладко, видимо, жилось ему там, так как братья и сестры в свое время уехали в Америку, а отец мой очутился в Варшаве.
Там он и познакомился с бабушкой, которая работала портнихой в какой-то мастерской.
В результате этого счастливого события в декабре 1903 года я появился на свет божий.
Кроме меня родители мои обзавелись еще тремя дочерьми: Леей или Лоткой, Мерей или Марией, Ханой или Хелькой.
Семья была дружной насколько это возможно, а вернее до тех пор, пока маленькие девочки не превратились в невест, каждая со своим характером и взглядами на жизнь.
По правде сказать, я сестер своих не видал годами, именно в тот период, когда они из девочек превращались в барышень. Причиной тому был мой отъезд из отчего дома в 1921 году.

1. Гашомер Гацаир.
В переводе на русский, это значит “Юный страж”, так именовалась еврейская бойскаутская организация, куда привел меня кто-то из гимназистов. В больших комнатах с бетонными полами выстраивались линейки, раздавались слова команды, маршировали звенья, пелись песни, велись беседы. Ничего удивительного, что я вскоре полностью посвятил все свое свободное время скаутской работе. Не помню, сколько мне тогда было лет, по всей видимости, 15-16.
Начитавшись вволю Майн Рида, Фенимора Купера, Жюль Верна и иже с ними, я был горяч и отважен, как герои книг.
Рассказы о подвигах конных стражей еврейских колоний в Палестине нашли благодатную почву в моей душе. Как и все мальчишки, я мечтал о подвигах и борьбе. Причем я никогда не умел отдаваться чему-либо лишь частично. Надо полагать, что моя работа в скаутской организации отражалась весьма неблагополучно на моей учебе в гимназии. Но зато я преуспевал в Гашомере и вскоре стал командиром отряда “Гашмонаим”. Хасмонеи были героями освободительной борьбы израильтян против греков.
Помню, как я упросил свою мать привезти из Баранович, куда она ездила на дачу, какие-то американские военные блузы цвета хаки, в которые я приодел свой отряд.
Дисциплина в нашем отряде и выправка были безупречными, и отряду Хасмонаим всегда поручалось несение караульной службы во время всякого рода торжественных заседаний и шествий.
Мальчишки в отряде были от меня без ума. Запомнилась мне частушка, которую пели ребята в мою честь:
“Кто прекрасен без сомнений?
Это Кабачок — наш гений!”
Одним словом, я пропадал до поздней ночи в огромном “Пассаже Симонеа”, где помещалась наша организация.
Надо признать, что я был неистощим в изобретении всякого рода игр, походов, экскурсий и вполне заслуживал похвал, которые мне воздавали руководители варшавской организации “Гашомер Гацоир”.
Не помню, как и когда я успевал учиться, но я все-таки добрался до восьмого класса гимназии и тогда, вполне понятно, начались в родительском доме беседы о моем будущем. Как и во всех еврейских домах среднего достатка, идеалом для родителей было видеть своего сына врачом или адвокатом. Об этом в свое время написал веселую комедию Шолом-Алейхем. Только теперь мне понятно, сколь болезненно перенесли родители мой отказ окончить гимназию и пойти учиться в университет. Дело это было далеко не легким, но мой отец был готов на любые жертвы, вплоть до посылки меня за границу, лишь бы я согласился. Запомнилась мне одна фраза, которую произнес мой батя после очередного спора со мной: “Эх, был бы у меня такой отец как у тебя, знал бы я как жизнь свою устраивать”. Однако я твердо стоял на своем, утверждая, что: “Доктора – шарлатаны, а адвокаты – просто мошенники”.
Так прямолинейно сплеча я разрешал все проблемы.
Между тем время шло, и я решил, что пора переходить от слов к делу и приложить руку к постройке национального дома в Палестине, которая в то время находилась под управлением англичан.
Не трудно представить себе, сколько слез пролила моя мать, узнав о моих намерениях. Ей всегда казалось, что едут туда какие-то особые люди. И вдруг ее единственный сын, оставив отчий кров, подастся неизвестно куда и зачем.
Отец, тот просто перестал со мной разговаривать, раз и навсегда махнув на меня рукой. Но мать есть мать, и она еще пыталась переубедить меня, уговаривая продолжить учебу, получить специальность и потом уже куда-то уезжать. Однако тогдашние свои взгляды на дальнейшую учебу я уже высказал несколько раньше, и я отправился на сельскохозяйственную ферму для получения трудовых навыков.

Моя мать была рада, что эта ферма находится невдалеке от Варшавы, и ее сын хотя бы раз в неделю приезжает на побывку домой, где с волчьим аппетитом уничтожает вкусные домашние яства.
Ферма наша вела довольно примитивное хозяйство, но научиться пахать, косить, сгребать сено было можно. Жили мы в нескольких деревянных домиках, обедали в не очень чистой столовой избе. Одним словом, сталкивались с жизненной прозой, мозолями, соленым потом и прочими прелестями. Ныть не полагалось, а наоборот, нужно было делать вид, что все нипочем и наплевать…
Я, конечно, не отставал от других, ведь все это делалось для блага будущей еврейской отчизны, которую мы должны были построить там — в далекой и знойной Палестине.
Было нас на ферме человек двадцать пять – парни и девушки. Вполне понятно, что должны были образоваться какие-то симпатизирующие друг другу парочки. Ведь нам было лет по 18.

2. Марыля
Марыля была “шаморет”, то есть членом организации “Гашомер Гацаир”. Невысокого роста, со следами оспинок на лице, такой она была, и я и тогда не считал ее красивой. Сначала мы были просто знакомы, а потом это знакомство приняло другой оборот. Уже позже, анализируя наши взаимоотношения, я понял, что в моих чувствах к этой девушке преобладала жалость, двоюродная сестра любви. К тому же по тогдашним моим взглядам внешность не могла ни в коей мере влиять на взаимоотношения парней и девушек.
Кто его знает, когда и где я поцеловал Марылю впервые, но факт, что это произошло. Время наших встреч целиком и полностью уходило на долгие беседы о разных проблемах. Ведь мы несмотря на наш юный возраст должны были, как нам тогда казалось, все оценить и все понять.
На ферму мы поехали вместе, и наши взаимоотношения, понятно, не могли долго оставаться тайной. Вечерами после работы, переодевшись в свежую выстиранную рубаху, я выходил в колосящееся поле, где мы до поздней ночи гуляли с Марылей.
О чем только мы не беседовали в перерывах между объятиями и поцелуями, кстати, дальше этого мы не шли.
На ферме мы пробыли, кажется, с полгода. Конечно, за такой короткий срок мы могли лишь получить кое-какие практические агрономические знания и приобрести трудовые навыки. Однако мне тогда казалось, что я кошу, как заправский косарь и начинаем ожидать мацу, а ее и близко не видно. Наши ребята демонстративно возят на ослике буханки хлеба через весь город. Ни один из набожных евреев не говорит ничего. И мы в земле обетованной вовсю едим “хамец” всю неделю Пасхи.
Между тем для Марыли наступило время родов. Рожала она в больнице Святого Луки. Условия были великолепные -отдельная комната, заботливые сестры-монашки и абсолютная тишина. Единственным вознаграждением за их заботы были беседы, которые они вели с Марылей, и Библия, которую, чтобы не обидеть монашек, пришлось взять с собой. Не помню, сколько времени Марыля там пролежала, но вот мы уже опять в своих палатках.
Итак, я стал счастливым отцом семейства, не имеющим ни гроша, ни имущества за душой. Помню, однажды нам понадобилось зачем-то в город, и я погрузил Марылю на ослика, дал ей в руки младенца, а сам вел ослика. Какой-то встречный, увидев нас, усмехнулся и сказал: “Святое семейство”. Это было, как говорится, не в бровь, а в глаз. Действительно, были мы тогда бессеребренники, и ничего нам не требовалось и не нужно было.
А дела нашей коммуны шли неважно, работали только двое из двадцати членов, и надо было шевелить мозгами. Тем более, что никто о нас не думал. Теперь я понял, что означали слова:
“Сами увидите”, - которыми нас встретили во время карантина. Итак, было принято решение направить разведчиков в разные концы, искать работу. Денег для таких поездок у нас, конечно, не было, и я пустился пешком по шоссе Хайфа - Назарет. За первый день я добрался до одной из коммун. По сложившейся традиции гостей здесь кормили чем бог послал и предоставляли ночлег.
На следующий день я направился дальше. Я шел по Израильской долине, видел Эфраимские горы и деревушку Эйн-Дор, куда Саул ездил к гадалке перед битвой с филистимлянами. Одним словом, кругом сплошная Библия. Впереди гора Табор, круглая, словно женская грудь. К вечеру, изрядно уставший, пришел я в колонию Кфар-Табор, или, как звали ее арабы, Мееха. Колония была старая, состояла из двух улиц.
Побеседовав со старейшинами, я договорился, что наш киббуц переезжает на жительство в Кфар-Табор и принимает на себя обработку плантации табака. И вот мы приехали со своими палатками, поставили их возле здания школы и начали работать. Наши “братья” колонисты не собирались кормить нас даром, и нам пришлось трудиться с раннего утра до позднего вечера.
Табак в тот год выдался удачный, и наши хозяева-колонисты продали урожай фирме “Масперо”, которая организовала упаковку табака в тюки. Не помню теперь, какие причины вызвали мои расхождения с другими членами нашего киббуца, но наступил день, когда все разъехались кто куда, а я с Марылей и дочерью Суламифью остался в своей палатке. Жили мы на заработки, которые перепадали мне от хозяев-колонистов. Одним словом, батрачил. Закупил я как-то в Тивериаде детали разобранного жестяного барака и сколотил себе нечто вроде домика, правда, с земляным полом. Обзавелся я и козой, которая принесла козленка.
Одним словом, стал я типичным безземельным батраком. Помню, приехал однажды в Палестину в качестве туриста далекий наш родственник, вызвал меня на свидание в Тель-Авив. Там передал мне приветы и 10 долларов, присланных матерью. За эти деньги я купил старый “Форд” и, научившись водить, стал шофером. Однако машина моя была в таком состоянии, что редко находились пассажиры, и я вскоре стал водить автобус у одного хозяина. Автобус этот курсировал между Хайфой и Аруле. Жили мы в Аруле, и моей небольшой зарплаты хватало на скромную жизнь.
Еще до того как я стал шофером, я работал в Хайфе чернорабочим, а жили мы в домике, оставленном арабами, на горе Кармель. Дачное, можно сказать, место, не хватало только деньжат. Случайные заработки никак не обеспечивали какого-либо прожиточного минимума, и хотя мы были молодыми, это здорово надоедало.
Полагаю, что нашей основной ошибкой в то время было то, что мы не поступили в какой-нибудь киббуц-коммуну. Ведь в конце концов ни у меня, ни у Марыли никогда не было особых требований в отношении материальных благ, а я всегда мог жить в коллективе. Но так, или иначе мы жили своей семьей и боролись с нуждой как могли.
Но, если мы уже жили таким образом, надо было быть до конца последовательным, а это значит добиваться какой-то ссуды на покупку приличной автомашины или вступить в кооператив водителей. Я никогда не относился к числу людей пронырливых, умеющих устраивать свои дела, а тем паче тогда, в возрасте 22-23 лет. Одним словом, мы вернулись в Варшаву к моим родителям.
Теперь я считаю, что это была основная ошибка моей жизни. Жизнь человеческая слишком коротка, чтобы посвящать ее экспериментам. Надо раз и навсегда шагать по избранному пути.

© журнал Мишпоха

1