А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №8 2000год

Журнал Мишпоха
№ 8 (8) 2000 год



Михаил ШУЛЬМАН

КАДИШ НА МОГИЛЕ С КРЕСТОМ

Писатель живет там, где живут герои его произведений. Безусловно, адрес на почтовом конверте имеет большое значение, но гораздо важнее то место (город, страна), где прописана душа человека. Последнее десятилетие Михаил Шульман находится в Нью-Йорке. Город-исполин, ставший перевалочной базой для всего мира. Но герои произведений Михаила Шульмана как и прежде живут в белорусском городе Могилеве.


© Журнал "МИШПОХА"

Старые знакомые


Незадолго до отъезда в Америку я отправился на старое еврейское кладбище попрощаться с родными могилами. Все они были ухожены, с фотографий на меня смотрели родные лица, смотрели с грустью и пониманием. Казалось, и они понимали, что предстоящее расставание - навсегда, что, когда придет и мой черед, мне уже лежать где-то у черта на куличках, за морями, за горами, в тридесятом царстве-государстве.
Во время войны и оккупации то ли немцы, то ли полицаи разрушили половину кладбища, куда - то поутаскивали каменные надгробия - образовалось обширное кочковатое от могильных холмиков поле, на котором почему-то ничего не росло, разве только хилая трава. А уцелевшая часть кладбища была рощей, где могилы прятались в тени высоченных тополей, кленов и лип. Безымянные кочки на поле постепенно исчезали, на их месте возникали новые могилы, но уже с крестами... Разбитая, изрезанная глубокими колеями и рытвинами дорога наискось разрезала кочковатый пустырь от самых старинных ворот до конца уцелевшей еврейской рощи. Обочь дороги под молодым канадским кленом притулилась скромная ограда, а в ней две могилы. Над одной из них высился сваренный из водопроводных труб крест, на другой стоял небольшой стандартный памятник - “парус” с могиндовидом.

“Голод Яков Наумович.
1918 - 1988
Буланова Виктория Александровна.
1932 - 1988”

Яков так завещал. Памятником занимался я, а железный крест водрузил их сосед - сварщик, старый лагерник.
Прощаясь с родиной, я оставил эту могилу напоследок, когда уже обошел всех и поклонился всем. Здесь, у самой ограды, лежал замшелый валун, на котором, бывало, хорошо посидеть, послушать щебет птиц летом, здесь на меня нисходило какое-то особое умиротворенное настроение, хотя по логике должно было быть наоборот - но кто и где видал в жизни логику? Ее и в творениях самого Создателя не всегда найдешь, а уж о жизни человечков и говорить нечего.
Родились в разное время, а умерли в одном и том же 1988-м. Не в одночасье, как Ромео и Джульетта, но почти.
Мама моя рассказывала, что еще в годы гражданской войны энтузиасты - бундовцы учредили еврейский детдом имени Лекерта. Кто такой Лекерт, какие такие заслуги у него перед еврейским народом, толком никто не знал, да это было не суть важно, важен был сам факт существования такого детдома. Мама там работала воспитательницей. Где-то в 1920-м в детдом привезли группу детей-сирот после еврейских погромов, коими прославились то ли банды генерала Булак-Булаховича, то ли конармия Буденного, а может, и те и другие. Самым младшим из привезенных детей был полуторагодовалый мальчик Яша из Хойник, большого местечка на белорусском Полесье. Кроме фамилии о нем ничего не было известно. И фамилия как раз соответствовала тем недобрым временам - Голод.
Он еще и говорить не умел, только в огромных черных глазах застыли недетский испуг и недоумение: куда вдруг подевались родные лица и вокруг только чужие, то страшные, то ласковые, но все равно чужие.
Мы жили неподалеку от детдома, и мама всегда на субботу и праздники забирала к нам несколько ребят, чаще всего маленького Яшу и трех неразлучников Палей: Цилю, Машу и Гершона.
Палеи были постарше и скоро разбрелись по жизненным дорогам: Циля стала сельской учительницей, Маша фельдшером где-то на Дальнем Востоке, только Гершон остался в городе и по выходным бывал у нас. Работал он на кожзаводе скобарем и, когда молча сидел за нашим столом, от него всегда исходил крепкий дух свежевыделанных кож. В годы военного лихолетья Гершон сгинул безызвестно, Циля партизанила, затем вернулась в свою деревню и жила там до конца своей жизни, а Маша в начале войны попала на Ленинградский фронт, пережила ленинградскую блокаду, а в 46-м наведалась к нам, благо нам удалось поселиться по довоенному адресу, но это уже была не та легкая щебетушка, которую я помнил, а несколько даже угрюмая женщина с прокуренным резким голосом.
Только о Яше не было ни слуху, ни духу: в 1936-м его арестовали, никто не знал за что, а в те годы даже поинтересоваться судьбой арестованного было небезопасно, можно было и самому сесть “за связь с врагом народа”. Только после смерти Сталина, после 20-го съезда партии, когда началась массовая реабилитация осужденных в сталинские времена, мы смогли обратиться к властям за справкой. И вдруг - о чудо! - оказалось, Яша жив, обитает где-то в полуверсте от края света, чуть ли не на берегу Охотского моря, прежний приговор в отношении него отменен, Яков Наумович Голод реабилитирован и свободен.
И сидит там, на той Богом проклятой Колыме, потому лишь, что не верит “материку”, иди доказывай воевавшему народу, что ты не прятался в тылу, а сидел в лагере - черт его знает, как тот народ отнесется к бывшему каторжнику.
- А в нашем поселочке Атке, - говорил он мне, когда приехал, - все бывшие политзэки, никто меньше десятки не парился в лагере, и все знают, кто чего стоит, и относятся соответственно. После реабилитации нам и северные добавки пошли, заработки резко возросли, появился шанс и приличную пенсию выработать. Дети подросли, уехали учиться в Магадан и Хабаровск, надо уж потерпеть, пока учебу закончат, потом уж о себе думать...
Из детдома он ушел учиться на рабфак - были тогда такие учебные заведения, “рабочие факультеты”. Науки ему давались легко, он любил учиться, суток для чтения явно ему не хватало. Ну, а после рабфака охочему до наук человеку прямая дорога в университет на исторический факультет, конечно, потому что интереснее истории человечества ничего на свете нет. А время тогда для историков было архисложное, как говаривал наш вождь и учитель (поясняю для внуков - Ленин). Хотя для историков, по-моему, несложных времен в принципе не бывает.
И вот весной 1936 - го на истфаке спровоцировали диспут о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. С удовольствием поспорили, а летом все спорщики оказались в тюрьме. Суд тогда был скорый: кому вышка, кому десятка, невиновных не было. Восемнадцатилетнему “врагу народа” студенту - первокурснику Якову Голоду повезло: не расстреляли, дали всего лишь десять лет. И угодил он на Колыму, и прожил в тех райских местах не десять, а все сорок лет - считай, без малого всю сознательную жизнь. После первых десяти лет лагерное начальство сочло, что строптивый студент еще не уразумел, что к чему в этом мире, и накинуло ему второй срок, затем ссылка в тех же краях, затем...
В лагере добывали золото в глубокой шахте, пробитой в вечной мерзлоте. Рабочая смена - 12 часов, но для тех, кто не выполнил нормы, она удлинялась: пока нормы нет, наверх не поднимут. Обувка же у зэков - опорки - лапти. Однажды Яков не осилил нормы, его продержали в шахте, в вечной мерзлоте, черт знает сколько - и обморозился, едва живого подняли на поверхность. Ничего, оклемался, вот только на ногах не осталось пальцев, ампутировали все до единого.
Неполноценный раб для шахты был уже негож, его оставили наверху, благо он еще с детдомовских времен умел работать на токарном станке.
Деревообделочники работали под одной крышей со швейниками, заключенными женщинами. Иногда им вместе показывали кино. Неважно, какой был фильм, сусально - сладенький, героический или грустный - это всегда был праздник, нечто вроде полуторачасового отпуска на волю, в другую, почти забытую жизнь.
...Яков задержался в цеху, убирая станок, и опоздал к началу фильма. В темноте едва нашел свободный стул, а когда у киномеханика что - то не заладилось и в зале на минуту загорелся свет, Яков оглянулся и вздрогнул: рядом сидела девушка неземной красоты, хотя и был на ней обыкновенный зэковский наряд - черный ситцевый халат, такая же косынка, грубые башмаки. Впервые за все семнадцать лагерных лет так близко... прекрасная, как Джульетта.
- Вы - кто? - растерянно выговорил он, облизал внезапно пересохшие губы и даже почему-то испугался.
- Я? Вика, - ответила она и тоже растерялась: впервые в жизни к ней обратились на “вы”.
- Вольняшка?
Она покачала головой, она и на воле-то никогда не была. По крайней мере, ей самой так казалось, и сколько лет она в лагере, толком сказать не смогла: сколько себя помнила. Отца ее, какого - то большого армейского командира, расстреляли, а их с мамой загнали в лагерь. Мама не выдержала, год тому назад умерла, а Вика осталась в лагере. Вот и вся биография.
- А вообще-то мама рассказывала, что мы из Белоруссии, из Гомеля, хоть где это - убей, не знаю.
- Так мы ведь земляки! - обрадовался он. - Я из Хойник, это почти рядом с Гомелем, хотя я там тоже сроду не был! Но ничего, еще побываем! И в Крыму побываем, а как же!
- Про Крым слыхала, - кивнула она. - Только зэков туда поди не пускают?
- Нас пустят, - важно, как малому ребенку, сказал он. - Сроки то кончаются!
- Ты же второй срок сидишь, - усомнилась она. - Думаешь, Колыма нас когда-нибудь отпустит?
- Не вечно ж нам здешних комаров кормить, - как-то не очень убежденно сказал он и вздохнул: - Колыма ты, Колыма, дивная планета!
- Двенадцать месяцев зима, остальное - лето! - закончила она известные зековские стихи и размечталась. - Если на воле, то и на Колыме можно жить! На воле если! - повторила она. - Ни тебе охраны, ни приставучего “кума”, иди, куда захочется, хлеба, еды всякой вволю, кино каждый день!
- Липнет кум?
- А кто из них не липнет? - дернула она плечом. - Хозяин - барин, куда от них денешься? Тут не воля, не больно потрепыхаешься. Все бабы на его диване перебывали, разве только старух и уродин пропускал, жеребец носатый!
Они виделись теперь почти каждый день: то он под каким - нибудь предлогом забегал в швейный цех, только чтоб издали улыбнуться ей, то она в обеденный перерыв как бы случайно выглядывала из двери в деревообделочный, а когда случалось кино, они всегда оказывались рядом. Уже и переговорили обо всем на свете, и узнали друг о друге все, что можно было узнать, а однажды он сказал:
- Будем вместе - не пропадем! Пойдешь за меня замуж?
Она изумленно отшатнулась.
- Когда на воле будем, - поспешно пояснил он. - Не слишком я стар для тебя? Мне ведь тридцать пять!
- Дед! - засмеялась она, потрепала седой вихор, остаток некогда буйной его шевелюры, оглянулась, не видит ли кто, поцеловала в щеку и выскользнула в свой швейный цех - затрезвонил мощный звонок, конец обеда.
Яков не зря спросил: ей-то всего двадцать два, тринадцать лет разницы. Себя он и в самом деле считал стариком: с восемнадцати лет за колючкой, на нарах, дрался со всем миром за право оставаться человеком. Впрочем, весь мир - это лагерная охрана и внутренние волки, блатные и приблатненные, иного мира он не знал. Молодость осталась где - то там, по ту сторону колючей проволоки, и виделась порой как в тумане - как же не старик? Но у этой девочки не было даже тех туманных воспоминаний, что у него, он богаче и еще сможет ее защитить, только бы не влепили третий срок. Вроде бы не за что - а разве было за что давать второй? Впрочем, было: был он молод и силен, отпускать такого раба на волю не резон, теперь же он хром, истрепан, прибытку от него не так уж много, можно выпускать.
По расчетам, их должны были освободить почти одновременно, ее выпустили точно в срок, определив ей место поселения недалеко от Магадана, а его почему - то задержали на полгода и, освободив, определили на жительство километрах в двухстах от ее поселка - по колымским меркам, совсем недалеко.

Порядки для ссыльных были строгими, за малейшую провинность могли снова упечь в лагерь, так что ему не сразу удалось выбраться за ней. А когда разрешили, ее на месте не оказалось...
- Не достать ее тебе, - посочувствовал старый почтарь, тоже бывший зэк. - Поселочек на той стороне залива видишь? Километров сорок поди до него да по морскому льду, иных дорог здесь нет. Туда ее перевели.
- Но ты же почту возишь? - возразил Яков. - На чем?
- На собачках, на чем же еще? Гав-гав такси на лососином топливе!
- Художественный свист?
- Век свободы не видать! - побожился старый зэк. - Во, мешок сушеной горбуши всегда с собой!
Сговорились, и за три бутылки спирта почтарь разрешил идти вместе с ним через залив, но именно идти пешком, держась рукой за нарты.
- Собачек жалеть надо, - назидательно сказал почтарь, - а ты вон какой вымахал! Ничего, пробежаться, оно и для здоровья пользительно!
Яков кивнул и с каким-то веселым отчаянием подумал, что может и не выдержать этого марафона, даже скорее всего не выдержит: на беспалых ногах далеко не убежишь. Но постарался отогнать от себя эту мысль: там же Вика, как это он не дойдет? Не дойдет, так доползет, подумаешь, каких - то сорок километров! Не труднее поди, чем по двенадцать часов долбать кайлом вечную мерзлоту! И там, на Ленском прииске, ради золотишка этому долбанному государству - здесь ради Вики. Ради себя, наконец. И пошло оно все к чертовой матери, он дойдет, точка! Он дойдет!
Погода выдалась безветренная, солнечная, слегка подтаивало, на ледовой трассе даже кое - где стояли лужицы. И в каждой солнце, каждая нещадно бьет по глазам, и Яков пожалел, что у него не такие, как у чукчей, глаза - щелки. Природа мудра, у этого Конструктора лишних деталей не бывает, он экономен.
Яков захлестнул петлей руку, иначе не удержаться, больно уже резво бежали собаки. Беспалые ноги возмущенно вопили, но он, сжав зубы, тащился за нартами, а в голове дятлом стучала одна-единственная мысль: только бы не упасть, не упасть, не упасть...
Километров через десять он все же упал, подняться однако не смог, и почтарь разрешил подсесть к нему.
- А ты вроде мужик ничего, уважаю, - сказал он, достал из - за пазухи бутылку спирта, протянул Якову. - Накося глотни, а то вспотел небось, застынешь! Там останешься или со мной вертаться будешь?
- Жену заберу и назад, - сказал Яков. - Я ж ссыльный, раз в неделю отмечаться надо.
...Кладбище работало. На другом конце его, за тополями, взвыли трубы, тяжело бухнул большой барабан.
Кладбищенские лабухи: труба, альтушка, баритон да большой барабан с тарелкой наверху - дули что было мочи, визгливо и нестройно - видать, еще не отошли после вчерашней пьянки.
Из кустов вынырнула и снова шмыгнула в кусты долговязая женская фигура в кургузой кацавейке. Я узнал Юльку - сторожиху. Собственно, она и не сторожиха вовсе, скорее уж фактическая хозяйка кладбища. Кладбище - ее бизнес. А может, и не только ее. По решению городских властей оно давно считается закрытым, но по решению Юльки оно открыто. Для тех, разумеется, кто пожелает купить у нее место. Кладбище на хорошем месте, желающих много, бизнес процветает. Меж роскошных новых оград желтеют в траве кости прежних “квартирантов”, никого это не задевает, валяются и пусть себе валяются, нечего зря место занимать.
...Якову еще дважды пришлось слезать с нарт и бежать, и падать, так что к концу пути он от усталости уже ничего не видел и не соображал. Когда они ввалились в какую - то служебную избу, он не смог даже раздеться, просто упал и мгновенно отключился. А проснувшись, сразу увидел Вику: она сидела рядом и беззвучно плакала.
- Ты чего? - счастливо улыбаясь, спросил он. - Вот он я, пришел!
- Пришел мой Яшенька, пришел! - вконец разрыдалась она. - А слух был, что тебе третий срок впаяли!
- Враки, как видишь! Теперь заживем, у меня в Атке квартира, что надо, аж две комнаты! И работа есть!
- Я замужем, Яша, - с трудом выговорила она и, глядя в любимое, внезапно посеревшее от неожиданного удара лицо, поспешила пояснить: - Тебя нет, а женщине одной здесь никак нельзя! Стая голодных кобелей вокруг, и выбора нет: либо будь общей блядью, либо притулись к кому-то одному и сильному! И работы нет, как жить? Вот и сошлась с бугром, живу у него.
- Ты... любишь его?
- Какая тут может быть любовь? - горько сказала она. - Я в жизни только тебя и любила, да вот не судьба, значит...
- Что пришлось, это я как раз понимаю, - хмуро ответил он. - Но что это меняет? Как сошлась, так и разойдешься. Я же вот он!
- Я беременна, Яша.
- Ну и что? Родишь, а я, если помнишь, детдомовский, сиротой у меня никто не будет. Тем более твой ребенок! А кстати, где сейчас твой бугор?
- В тундре с бригадой, сезон начинается.
- Ну и хрен с ним, обойдется, значит, без объяснений! - решительно поднялся Яков. - Иди соберись, с почтой и поедем!
Вот так и уехали в Атку, поселочек на знаменитой Колымской трассе, и прожили там больше двадцати лет, аж до самой пенсии.
Двое детей у них было, девочка старшая и сынок. Яков души не чаял в детях, девочку любил особо. Когда Галя подросла, подружка как-то шепнула ей:
- Чего скажу, Галка! Твой папка тебе не родной!
- Как это не родной? - не поняла Галка. - Чего мелешь-то? С чего ты взяла?
- Ну, не выдумала же! - обиделась подружка, оглянулась, придвинулась поближе. - В школе слыхала! Химичка разговаривала с теткой Кособусовой, а я класс подметала, вот и слыхала! А настоящий твой приезжал недавно и у Кособусихи останавливался. Рыжий, говорила, весь в тебя!
- Я, значит, рыжая?
- А то какая? - удивилась та, вздохнула завистливо. - Самая мода сейчас на рыжих, и краситься не надо! Твои-то черные оба, и Женька у вас черный, а ты рыжая!
Галя помолчала, переваривая дикую новость, наконец подняла глаза на подружку, усмехнулась победно:
- Что рыжей, то дорожей! Часто тебя папка бьет? Каждый день?
- Ну, не каждый, только когда пьяный! Тогда всем попадает!
- А он и тверезый бывает? Что-то не видала ни разу! А вот мой папка меня ни разу даже пальцем не тронул, даже маме не позволил, когда она хотела меня отлупить! Так у кого родной, а у кого нет?
- Ну, не знаю, только я сама все слышала!
- Я тебе, Анка, так скажу: если даже Кособусиха не врет, я своего неродного на десять таких родных, как твой, не променяю, поняла! Только врет она, врет! От зависти, что у нее все ребра переломаны, а у нас не пьют и не дерутся! У меня и в метрике записано: Яковлевна! Я ей... я ей... я ей не знаю, что сделаю!
Дети как-то незаметно выросли, выучились и отправились в самостоятельное плавание. Яша с Викой дождались льготных северных пенсий, купили в нашем городе кооперативную квартиру и тоже отправились в новую жизнь “на материке”.
Вика с трудом привыкла к жизни в новом городе: в Атке жило всего около трехсот человек, здесь же триста тысяч! Там все знали обо всех, здесь и в одном доме не всех знаешь-привечаешь. Но было у нее какое - то магическое притяжение, люди тянулись к ней, и через год весь пятиэтажный подъезд был у нее чуть ли не в родственниках. Яков, наоборот, был нелюдимом - книжником, жалел время на любые выходы из дому. Из колымской Атки привез он несколько огромных ящиков книг, благо, никакого книжного дефицита там не существовало, он был едва ли не единственным покупателем, который охотно брал всяких Светониев, Геродотов, мировую классику, философию - словом, всякую книжную залежь, за что книгопродавцы были ему несказанно благодарны. А он запоем читал, пытаясь наверстать упущенное, вернее, украденное у него время, спорил с Сенекой и Монтенем, плакал от восхищения, читая Джеймса Оруэлла, Лиону Фейхтвангеру не мог простить “Москва, 1937”.
Детям, коренным северянам - дальневосточникам, Беларусь, где обосновались родители, не понравилась: не понятно, какой здесь климат, ни тепла настоящего, ни мороза, одна слякоть.
Так и не остались.
Женька, инженер-мостовик, заядлый охотник, смеялся:
- Ну что мне здесь делать? Мост через ручей строить?
- Какой ручей?
- А ваш знаменитый Днепр не ручей? Реки - в Сибири. И охота здесь - смех, на одну несчастную утку десять стволов припасено!
В семье и не только в семье Вика была лидером, Яша - на подхвате. Это положение как нельзя более устраивало обоих. Книгочею Яше годилось все, что не отвлекало его от размышлений о прочитанном, и даже стоя в очереди за кефиром, он мог мысленно спорить с каким-нибудь философом. А Вике нужны были люди, и за какой-то месяц или два она незаметно стала лидером всего пятиэтажного подъезда, непременным третейским судьей и авторитетом во всех спорах и неурядицах соседской жизни, этакой неизменно веселой палочкой-выручалочкой.
А больше всего ее любили за то, что ей можно было довериться: никогда не станет трепаться с кем бы ни было о чужих бедах и семейных тайнах.
В начале лета они непременно ездили в Крым - месяц отдавали старой зэковской мечте, возвращались обгоревшие и довольные, а Вика еще любила гостить на нашей даче и как-то приучила и мою жену любить лес, луг, речку, ценить эту неброскую белорусскую красоту. Возле нее люди как бы отогревались от всяких жизненных сквозняков. Это редкий дар, особенно в наш свирепый век.
Легким человеком она была, и Бог за то даровал ей легкую смерть. Солнечным осенним утром встала она, отворила окно, с наслаждением всей грудью хватила свежего морозного воздуха - и упала, уже неживая.
Яков после ее ухода прожил недолго: собственно, душа его умерла вместе с Викой, а телу без души незачем долго обременять землю, месяца через два схоронили и его.
...“Легкой жизни я просил у Бога - легкой смерти надо бы просить” - вспомнились мне чьи-то мудрые стихи.
- Эй, ты часом не уснул? - хохотнул чей-то знакомый голос. Уже часа полтора сидишь здесь!
Я очнулся.
- А, Изя, привет! Да нет, я не спал, просто задумался. Слушай, а ты не знаешь какой - нибудь поминальной молитвы? Как-то не хочется уходить просто так!
- Кадиш? Есть у меня кадиш, я же на кладбище пришел! - он порылся в кармане, нашел смятый листок и протянул мне. - Во, на древнееврейском и русскими буквами, все как положено!
- А что там?
- Откуда ж я знаю? Это мне старый Альтшулер дал, можешь не сомневаться, он все знает. “Иис-га-дал вэ-йис-кадиш шмей рабо, Бэ-ол-мо ди-в-ро хир-у-сэй вэ-иям-лих мал-ху-сэй...”
Седые, похожие на заклинания звуки древней молитвы чем - то тревожили и в то же время успокаивали душу. Наверное, означали они что - то печальное и хорошее. Но даже если в этих звуках и нет какого-то потаенного смысла, все равно они нужны, раз уж ими издревле провожают покинувших этот мир. Мир могиндовидов и крестов. Мир бессмысленной вражды тех и других.
“Ба-а-го-ло у-виз-ман ко-рив вэ-им-ру. Омэйн”.

© журнал Мишпоха

1