Мишпоха №16  
Якив-МЕЙШЕ И ЭСПЕРАНТО
Марк АЗОВ
Марк АЗОВ
АЗОВ Марк (АЙЗЕНШТАДТ) – писатель (драматург, прозаик, поэт, сценарист, сатирик и юморист), автор произведений для Аркадия Райкина (в том числе, наиболее популярных “Коликчество – какчество”, “Пирикур”, басни с прописными моралями “Медведь сел на ежа” и других, вошедших в книги “Точки над i” и “Плоский купол” – совместно с В. Тихвинским). Пьесы поставлены в театрах Москвы, Санкт-Петербурга, других городов бывшего СССР и за рубежом. Написаны сценарии фильмов (в том числе, последний фильм Марка Донского). На стихи М. Азова – песни композиторов М. Дунаевского, А. Флярковского, А. Журбина и др. Основные произведения – не только юмор и сатира, а также рассказы о войне, лирико-философская и фантастическая проза, сказки, притчи и пьеса “Весенний царь черноголовых” – вошли в книгу “Галактика в брикетах”, изданную в Израиле.
В театре “Галилея” идут пьесы Марка Азова, в том числе историческая трилогия: “Весенний царь черноголовых”, “Ифтах-однолюб” и “Последний день Содома” на библейские сюжеты, мюзикл по мотивам Шолом Алейхема “Блуждающие звезды” (диплом фестиваля “Славянский Базар в Витебске”).

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ
Я всего лишь ветка фамильного древа, чьи корни в белорусской земле.
Отец – Айзенштадт Яков Соломонович – родом из местечка Паричи Бобруйского уезда и оттуда же моя мама Фрида Борисовна Кацнельсон. Отец моего отца был портным в местечке, а мамин отец – меламедом (учителем).
Поначалу мой отец тоже портняжничал, а потом, как многие евреи, ушел в революцию, был одним из участников знаменитой “Рудабелки” – Рудобельской республики, комиссарствовал на гражданской войне, находился в подполье и воевал против белополяков, брал Перекоп и т. д. А после войны стал хозяйственником, был директором заводов в Харькове, и все многочисленные родственники отца и матери постепенно из Белоруссии перекочевали на Украину. Мама же окончила гимназию в Бобруйске с золотой медалью и Харьковский мединститут.
В Паричах оставалась бабушка, мать отца, и к ней летом присылали внуков на парное молоко. Я тоже, помню, бегал босиком по лугу и купался в Березине. Летом 1941 года немцы расстреляли мою бабушку и четверых ее внуков – моих двоюродных братьев.
Но, видно, так было Богу угодно, именно там, в Белоруссии я начал свою войну в составе сперва 2-го, потом 1-го Белорусских фронтов, прошел (точнее, прополз) Польшу, Германию и из Берлина пешком через Польшу вернулся в Белоруссию, где служил еще возле Лиды в военном городке и в Ново-Борисове.
А где-то в конце 80-х годов я на этот раз проплыл по рекам Свислочь, Березина, Неман на байдарке и вновь увидел эту сказочную страну сквозь сетку ветвей, как когда-то на фронте.
А совсем недавно уже из Земли Обетованной мы прилетели с театром “Галилея” в легендарный шагаловский Витебск, проехали белорусским лесом и вдохнули грибной запах детства. Я вспомнил отца, маму и маленьких братьев, спящих среди этих трав
.


Ицик Шрайбер происходил от воинственных
евреев. Его дед до того боялся воинской службы, что сбежал из Российской империи аж в Персию, где ему сделали пластическую операцию (в чем она состояла, можно только с трудом догадываться) и выправил фальшивые документы на имя терского казака. В результате, куда денешься, пришлось служить, как миленькому. Дослужился даже до урядника, после чего каким-то таинственным образом вновь очутился в местечке в качестве еврейского портного Шрайбера, который посещал синагогу, ел фиш и по вечерам на завалинке рассказывал всем, кому еще не надоело слушать, свою увлекательную историю.
Некоторые верили. Ицик – тоже, хотя деда по отцовской линии не видал, но зато знал своего отца, сына покойного еврейского казака, тоже, между прочим, кавалериста. В шифоньере у Шрайбера между зимними вещами, пересыпанными нафталином, висела наградная “серебряная шашка” с дарственной надписью самого командарма Буденного: “Пламенному бойцу товарищу Шрайберу Якив-Мейше за беззаветную…” и т. д.
Потрогать жало клинка Яков Соломонович ребенку не позволял, говоря:
– Рано. Ты еще пороху не нюхал.
Чего-чего, а этого добра Ицик впоследствии нанюхался, пожалуй, побольше своих воинственных предков. Но, чтобы так близко, как Шрайбер-старший, надо иметь такой же нос.
Шрайберов вообще Бог носами не обидел, но у папы Шрайбера нос был в зеленую крапивинку и так изрыт кратерами, словно атакован метеоритами.
Излагать историю носа Шрайбера пером бесстрастного летописца – рука не поднимается. Надеюсь, коллеги-литераторы меня поймут: хочется живописать литературно…
Комиссара поставили к стенке…. Босого, в малиновых галифе с кожаными заплатками. На лбу окровавленная повязка.
Офицерик в пенсне взмахнул шашкой…
– Вы можете не трудиться, ваше благородие, – сказал комиссар. – Я сам буду командовать расстрелом! Цельтесь, ребята, в мое рабоче-крестьянское сердце. Пусть мои глаза закроются, зато откроются ваши…
Офицерик топтался позади шеренги, хватаясь то за шашку, то за пенсне.
– Пли! – крикнул комиссар. – Да здра…
Грянул залп. Комиссар, шатаясь, прижал к лицу ладони. Между пальцами выступила кровь, кровь капала на белую исподнюю рубаху…
– Мировая революция, – внятно сказал комиссар и упал…
Революционный комитет местечка Паричи Бобруйской волости Минской губернии. Справа налево: Айзенштадт (мой отец), Шульман, Лившиц, четвертый – неизвестен. 1917 год.Офицерик запутался в шашке и уронил пенсне…
– Помер, – сказал он растерянно. – Братцы!.. Ить всам деле помер, товарищ комиссар!..
Бешеные аплодисменты… Шарахнулись обозные лошади… Рабоче-крестьянский боевой театрпоказывал новое представление про мировую революцию.
Комбриг соскочил с фаэтона (сидя на высоком бархатном сиденье, он смотрел все представление) и, шурша кожаными леями, такими же, как у комиссара, проследовал в большую залу “майонтка”.
– Комиссара ко мне!..
– Не можно, товарищ комбриг, их в лазарет сволокли.
– Не могли поберечь комиссара?!
– Так они ж сами велели, товарищ комбриг, зарядить холостыми и с ближайшего расстояния вывести их в расход. А с ближайшего расстояния это вполне даже исполнимо. Хорошо, еще глаза целые.
– Ну ладно. Очухается – пусть придет.
…И когда он пришел с изъеденным порохом носом, комбриг сказал:
– Значит, так… В дальнейшем пусть они нас в постановках не расстреливают, у них это хорошо получается. Но, у нас есть свои текущие революционные дела… Глянь на карту. Ты отсюда родом?
– Ну да, это наше местечко.
– Значит, ты сосед пана Пилсудского. Так вот, сосед… Учитывая, что пан съезжает с квартиры, а мы въезжаем, тебе придется прогуляться домой. Ну, нам там нужен свой человек, который проследит, чтобы пан чего лишнего не увез, – и вообще, чтоб не было междуцарствия… И никакой анархии!... Это тебе не театр.
– А я очень любил театр, – пояснил сыну Шрайбер, – и написал эту пьесу. Правда, еврейскими буквами. По-русски я еще не умел.
– Заруби себе на носу, – повторил комбриг, хотя зарубать было уже негде, – никакой анархии!
– Насчет анархии не беспокойтесь, – заверил Якив-Мейше. – С анархией мы поладим.
При этом он имел в виду не какую-то теоретическую анархию Кропоткина – Бакунина, и даже не практическую – батьки Махно, с которым, кстати говоря, они рубились рядом, что называется, стремя в стремя. Анархия Якива-Мейше Шрайбера имела конкретное человеческое лицо. Ицик знал, о ком идет речь. Дядя Хоня, Хона, Ханаан Маркович, муж маминой сестры, тайный миллионер и скромный специалист по развесу чая и разливу безалкогольных (почему-то) напитков. Но в те былинные времена он еще не развешивал чай и не разливал напитки. Он был обыкновенным молодым человеком. А в этих местах все обыкновенные молодые люди были контрабандистами. И они это не скрывали. Неуловимого контрабандиста можно было узнать за версту по желтым гетрам (нечто вроде теперешних гольфов). Их, собственно, и не называли контрабандистами, их так и называли желтые гетры.
(Кстати говоря, молодых людей в укороченных штанишках с напуском и в гетрах Ицик впервые увидел лишь на Земле Обетованной. Здесь они уже не были контрабандистами, зато усердно читали Тору).
Но в тот исторический момент гетры малость залоснились, мама их стирала в деревянном корыте, а дядя Хоня тосковал на печке в заграничных подштанниках.
И вдруг мама сказала: “Ах!”. Дядя Хоня свесил голову с печки и не обнаружил в хате ничего нового, если не считать франтика, одетого, можно сказать, женихом: полосатые брючки дудочкой, штиблеты-лак с загнутыми носками, цепка от часов через всю жилетку.
– Пойдем прогуляемся, Хоня, – сказал франтик.
– Еще не нагулялся? – спросил Хоня, натягивая штаны.
Он, конечно, знал, как и все в местечке, где и с кем гулял Янкель Шрайбер, портной и сын портного. Более того, Хоня иногда помогал ему “по знакомству” строить коммунизм в одной отдельно взятой волости. (Кто читал о “Рудобельской республике”, скажет, что Шрайбер, наверное, вымышленное лицо… Не лицо, дорогой историк, а только фамилия).
– Давай прямо, Хоньке, ответом на вопрос, – сказал Яков-Мойше, – как ты относишься к пану Пилсудскому?
– Смотря, какая у него будет граница.
– Границ не будет.
– Как? Совсем?
– Бесповоротно!..
И он протянул Хоне тоненькую книжечку на дрянной бумаге.
– “Эсперанто”, – прочитал Хоня. – Это по-каковски?
– Это по-эсперантски. Я подобрал одного профессора, откормил и вожу в обозе. Он составил книжку, и я напечатал в своей типографии.
– У тебя своя типография?
– Я ее вожу в обозе… Эсперанто, Хоня, это есть мировой язык! Когда вся мировая буржуазия будет потоплена, а границы стерты с лица земли, всем нациям понадобится один человеческий язык... Вот возьми и выучи…
– Лучше я выучусь пахать землю носом, – сказал Хоня вполне серьезно. – И вообще, хватит трепаться! Что надо?..
– Надо украсть у Пилсудского пароход.
– Который с мукой?..
– Там еще и электростанция. Паны этой ночью будут драпать. Увезут свет и муку. И ты, Хоня, еще до ликвидации границ положишь зубы на полку.
Хоня молчал и раскачивался, как на молитве. Возможно, это были идейные колебания.
– Ну, так как с пароходом, Хоньке?
– Придется отвязать плоты.
– Тебе цены не будет, Хоньке, при новой власти!..
– Ну, это как раз навряд ли…
…Этой ночью местечко спало плохо: не было привычной пальбы. Но и непривычной тишины тоже не было. Зато дикий душераздирающий вой несся с реки. Это ревел пароход, заглушая грохот копыт и топот ног удирающих белополяков. Маленький колесный пароходик затирали бревна. Вся река от берега до берега была загромождена ими так, что воды не видно…
– Проше пана, – сказал капитан, – но я здесь не нахожу фарватера.
Пану поручику и самому оставалось только хвататься за голову в конфедератке…
А на мостках пристани сидели молодые евреи и болтали ногами в желтых гетрах.
– Пособить? – спросил один из парней довольно лениво.
– Пшел вон, холера!..
– Он нашего языка не понимает, – улыбнулся другой, тоже в гетрах, – с ним надо толковать на эсперанто.
В конце концов, гудок оборвался. Пан поручик что-то прошипел. И все паны в конфедератках покинули борт корабля.
Тогда хлопцы встали и вместе с матросами стали сгружать муку. Потом пришли механик с электростанции и двое еврейских партизан с винтовками под мышками. Все поздоровались за ручку с капитаном – и начали стаскивать по трапу “динаму”.
…Когда первый красный эскадрон с коротким “Даешь!” влетел на базарную площадь, там уже вовсю процветала торговля, а у бывшей комендатуры толпа читала какое-то объявление.
Командир эскадрона хлестнул по объявлению плетью и, матерясь, соскочил с лошади прямо на подоконник комендатуры, спрыгнул внутрь и подошел к столу.
За столом сидел недорезанный буржуйчик в полосатых дудочках, лаковых штиблетах, с цепочкой от часов на жилетке.
– Бери его, хлопцы, ставь к стенке!.. Не так! Носом ставь!..
Толпа расступилась. Его поставили лицом к объявлению.
– Читай, что ты там намарал!
– Я и так знаю: “Всему трудоспособному населению явиться для получения муки-крупчатки…”.
– Крупчатки, гад!..
– “…В первую очередь детям, женам красноармейцев, вдовам… и прочим…”.
– Слыхали? Прочим!..
– “Примечание…”.
– Еще и примечание! Мы тебя и так приметили!..
– Вы просили читать, так не перебивайте. “Примечание: в конце недели в городе будет включен синематограф”.
– Во дает! Синематограф!..
Он повернулся к ним лицом.
– Вы недооцениваете значение синематографа. Сегодня он немой…
– А завтра ты будешь немой!..
– А завтра он заговорит международным языком пролетариата. Сегодня – это туманные картины, а завтра это будет красный синема…
– Кончай заливать!.. Отвечай, почему мука, которая есть хлеб для армии, голодной и разутой… Чуете?!.. Почему разные штатские лица разбазаривают муку среди населения?!.. – Комэск обернулся к ординарцу. – Быдыла, отведи этого писателя за сарайчик и … к святому духу… Мать!
– Товарищ военный… – Это Хоня шел к крыльцу. Он весь сиял и лоснился – так, видно, радовался приходу красных. – Можно вас на момент?.. Сугубо секретно. Товарищ не может вам кричать при всех. Он готов умереть, абы не выдать военную тайну. – Хоня совсем перешел на шепот. – Этот человек послан на задание: в глубоком тылу белой гидры распространять пролетарский язык эсперанто.
И Хоня протянул комэску серую книжечку.
– “Ти-по-гра-фия… – прочитал комэск по складам, – по-лит-от-дела ди-ви-зии”.
Комэск почухал себя под гимнастеркой где-то между шашкой и маузером и принял решение.
– Товарищ Быдыла, кинь гадов… ну да, и этого в чулочках… в тачанку и свези в тот самый политотдел. Да смотри у меня, чтоб не убегли. Исключительной хитрости контра!
Вот так романтический революционер Якив-Мейше Шрайбер получил все-таки шанс дожить до того времени, когда на всем земном шаре введут единый для всех наций мировой язык эсперанто.
Однако вводить мировой язык большевики не торопились, поскольку границы пока не стерли.

© Мишпоха-А. 2005 г. Историко-публицистический журнал.
1