ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №14 2004год

Журнал Мишпоха
№ 14 2004 год


Петух

Михаил Хайкин


 

 


Мы часто вспоминаете свои детские годы? Я – да. Ну не совсем, чтобы каждый день, но чем старше я становлюсь, а мне уже ой-ой сколько, тем чаще я вспоминаю свое детство, вспоминаю всех, кто был рядом со мной, и, конечно же, мою бабушку Либе Хану. Какая у меня была бабушка! Она была строгая женщина, но, несмотря на все мои проказы, очень любила меня. Каждый раз, когда я приходил к ней, она восклицала: “Вэй из мир!1 Этот сорванец опять пришел, опять что-нибудь натворит. Ну, иди ко мне мой Мойшелэ. Я что-то припрятала для тебя”. И она запускала руку в карман своего передника и доставала из него покрытую хлебными крошками и еще чем-то конфету. Это был какой-то волшебный карман. Из него можно было извлечь кусок сахара, моток ниток, луковицу, огарок свечи, краюшку хлеба и многое другое.
Бабушка жила на окраине Витебска, на Гончарной улице. Теперь улицы называют непонятно как. А раньше, если улица называлась Вокзальная, то не сомневайтесь, по этой улице вы обязательно придете на вокзал, а не на базар. Если улица называлась Пожарная, то на ней обязательно была пожарная команда. Гончарной эта улица называлась потому, что на ней когда-то жили гончары. Они брали глину с берегов Двины и изготовляли из нее горшки, кружки, глечики…
Вы знаете, что такое глечик? Глечик – это кувшин для молока. В нем молоко будет холодным в самую жаркую погоду. Вот что такое глечик. Но для этого, говорила моя бабушка, после молока надо его вымыть и насадить вверх дном на одну из досок забора.
На Гончарной улице жили в основном евреи. Жили там и белорусы, и одна семья татар, но все разговаривали на идиш, другого языка я там не слышал. Это были ремесленники: сапожники, печники, столяры, кузнецы и даже один часовой мастер, чем Гончарная улица очень гордилась. Это был Соломон Рудерман. Он целыми днями сидел в своей маленькой мастерской и через лупу, зажатую между бровью и щекой, что-то высматривал и ковырял в часах. А по стенам у него висели и тикали, звонили и куковали различные диковенные часы. Мы, мальчишки, могли часами, уткнувшись носами в окно мастерской, смотреть на его работу. Но выходил сын Соломона Изя, все время жующий что-то четырнадцатилетний толстяк, и цедил сквозь зубы: “Гей, газлоним! 2 Убирайтесь прочь! Вы заслоняете моему папе свет”.
Гончарная была небольшая тихая улочка, которая сбегала вниз, к Двине. Зимой ее засыпало снегом, осенью она утопала в грязи, а весной и летом зарастала травой. По ней бродили козы, утки плескались в лужах, и петухи, разгребая конский навоз, громко подзывали своих курочек полакомиться зернышком или червячком. Куры были и у моей бабушки, руководил ими, конечно, петух. Но какой это был петух. Красавец! Может быть, где-то и есть петухи красивее, но я таких не встречал. Его ярко-красный гребень был лихо сдвинут набекрень, как берет десантника. Длинные рубиновые сережки с белыми полосками у основания свешивались ему на золотистую шею, а золото шеи постепенно переходило в темно-синюю спину и крылья. А хвост? Вы такого хвоста не видели. Густой и пышный, он поднимался вверх и по дуге опускался почти до земли, переливаясь всеми цветами радуги. Красивый был петух, что и говорить, но трус. Ему крепко доставалось от соседского петуха Гимильштейнов. Это был плюгавенький петушок грязно-белого цвета, но драчун отменный. Каждый раз, перелетая через забор, чтобы поухаживать за бабушкиными курами, он затевал драку с нашим петухом. Тот вначале делал вид, что готов дать отпор нахалу, но стоило только забияке, чертя крылом по земле и нагнув шею, начать по кругу приближаться к нему, как наш красавец бросал своих курочек и трусливо убегал. Может быть, он не хотел связываться с наглецом, а может быть, боялся в драке повредить свой великолепный наряд. Мне было стыдно и обидно за нашего красавца, но это еще можно было перенести. Не мог я перенести другое. Сын Гимельштейнов, Лейзер, принялся дразнить меня за то, что я прогнал его за жульничество, когда мы играли в чижика. Это игра такая была. Сейчас так не играют. Сейчас мальчишки играют в такие игры, о которых мы даже и не слыхали. Лейзер прятался за забором, и как только я появлялся во дворе, начинал кричать: “Ага! Унзерер гон гегаргет аерер” 3 . Разве это можно было выдержать? И я стал думать о мести. Конечно, я мог подкараулить Лейзерку и отколотить его, но это, кроме неприятностей для меня, ни к чему бы не привело.
И я придумал другую месть. Один из бабушкиных сыновей, Липа, учился на художника. Я взял у него тюбик красной краски и кисточку. А потом я ухитрился изловить соседского злодея, когда он в очередной раз перелетел к бабушкиным курам. Тот барахтался и орал, пока я не надел ему на голову заранее приготовленную рукавицу. Он затих и больше не шевелился. А я принялся за работу. Не пожалел краски и разрисовал петуха, как художник-авангардист, и перебросил забияку через забор.
Потом я начал кричать: “Лейзер, бейзер гинтеле, кук ви унзерер гон гегаргет айерер”4 . На крик выбежал Лейзер. Он глянул на своего петуха, а там было на что посмотреть, и с воплем побежал в дом. Через минуту из дома выскочила его мамаша, Зелда. Она глянула на петуха, схватилась за голову и закричала на всю улицу: “Ой, убили! Ой, убили! Ой, убили!”. Сбежались соседи: “Кого убили? Кто убил?”. А Зелда продолжала кричать: “Убили! Убили! Убили!”. Она вообще была неплохая женщина, но со странностями. Когда на нее находило, она начинала кричать одно и то же слово, как испорченная пластинка от патефона. Вот такие были у Зелды странности, и она продолжала кричать: “Убили! Убили! Убили!”. На шум пришел всеми уважаемый (все же часовой мастер, а не кто нибудь еще) Соломон Рудерман. Вид у него был величественный. Он был в черном пиджаке с синими нарукавниками, чтобы не протирались рукава. Из-под пиджака выглядывали цицес5 . На голове у него была бархатная, расшитая серебром ермолка, а на лбу красовалась лупа. При его появлении все утихли, даже Зелда перестала кричать, такой авторитет был у Соломона Рудермана.
– В чем дело? – спокойно спросил Соломон. – Что за тумул6 ?
– Убили, – закричала Зелда.
– Кого убили, мадам Гимельштейн? – не понял Соломон.
– Кого убили? Петуха моего убили! – не успокаивалась Зелда. – Вот эти бандиты, – она ткнула пальцем в сторону бабушкиного дома, – убили моего петуха!
– Покажите мне этого убитого петуха, – попросил Соломон. – Расступитесь, пожалуйста.
Все расступились и увидели, как этот поганец, этот похотливый тип на их глазах спрыгнул с одной курицы, взъерошился и погнался за другой. Раздался такой взрыв смеха, что воробьи, мирно чирикавшие в кустах сирени, испуганно разлетелись во все стороны.
– Так это тот петух, которого убили? – спросил Соломон. – Представляю, как он себя вел, когда был живой.
И снова дружный хохот прокатился по Гончарной.
– Но он же весь в крови, – пробормотала сконфуженная Зелда, – что у вас, глаз нет?
– А ну поймайте мне этого ухажера, – попросил Соломон.
Петуха загнали в сарай, поймали, и, несмотря на его протестующие крики, принесли к Соломону. Часовщик внимательно осмотрел результат моей работы и сказал:
– Успокойтесь, уважаемая Зелда. Это обыкновенная художественная краска.
Потом он сделал паузу и продолжил:
– Иден7 . На нашей улице живут люди разных профессий, дай Б-г им удачи во всех делах. Но художник у нас один, это Липа, сын уважаемой Либе-Ханы. Но может ли Липа сделать такое? Я решительно заявляю – нет! Липа – культурный и вежливый молодой человек. Он берет уроки у самого реб Пена. Липа это сделать не мог. Так кто же это сделал? Мадам Бескина, – обратился он к моей бабушке, – ваш внук Мойше, дай Б-г ему вырасти здоровым, сейчас находится у вас? – и Соломон Рудерман замолчал, и все замолчали. Потом он поднял указательный палец правой руки вверх и произнес: – Если, мадам Бескина, ваш внук Мойшеле, эта копвейтык 8 нашей улицы находится у вас, то это его работа. Вот что я вам скажу, евреи.
Но моя бабушка, услышав такие слова, встала за меня горой. Она уперла руки в бока и подступила к Соломону:
– И что это вы такое говорите, реб Соломон? И как это у вас язык повернулся сказать такое про моего внука? Это подумать только: “Копвейтык Гончарной улицы”. Вы бы лучше за своим сыночком присмотрели. Можете даже через стекло, что у вас на лбу.
Бабушка была женщина спокойная, но если ей “наступали на мозоль”, она могла дать такой отпор, что об этом помнили долго.
– И что это такое сделал мой Мойшелэ? – продолжала она, надвигаясь на Рудермана, который как-то сразу утратил свой важный вид. – Подумаешь, а грейсе цорес9 , он немного подкрасил вашего петуха. Так он даже красивее стал. – И все рассмеялись. – Это же не петух был, а срам один. Он только и умеет, что на курей прыгать. А толк какой? Вы же, уважаемая Зелда, цыплят вывести не можете, на стороне яйца покупаете.
И бабушка торжественно пошла домой.
Вскоре у Гимельштейнов появился новый красивый рябой петух. А старый пропал. В суп попал, наверно. Впрочем, какой из него локшунсуп10 ?


1 Горе мне (идиш).
2 Эй, злодеи (идиш).
3 Ага! Наш петух побил вашего (идиш).
4 Лейзер, злая собаченка, посмотри, как наш петух избил вашего (идиш).
5 Еврейский религиозный наряд.
6 Шум (идиш).
7 Евреи (идиш).
8 Головная боль (идиш).
9 Большое горе (идиш).
10 Суп-лапша (идиш).


Михаил Хайкин

© журнал Мишпоха


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/nomer14/a11.php on line 213

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/nomer14/a11.php on line 213