ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №11 2002год

Журнал Мишпоха
№ 11 (1) 2002 год

      Проза



Арье РОТМАН

ХАСИДСКИЕ
РАССКАЗЫ


      Арье Ротман родился в 1954 году в Мексике в семье русских субботников из Зарасайского края, бежавших из СССР в 1940 году.
      В 1972 году Арье Ротман приехал учиться в Израиль, прошел здесь гиюр, получил религиозное еврейское образование в одной из иерусалимских иешив и остался жить в Иерусалиме.
      В 1987 году впервые посетил Россию, родину своих предков, с 1997 года работает в Москве и Петербурге в качестве журналиста.
      Автор сборника рассказов, нескольких пьес и двух поэтических сборников.

РАССКАЗ О ДВУХ РАСКАЯВШИХСЯ

      Эту историю поведал реб Хаим Меир, хранитель могилы Шнеура Залмана из Лядов, которого хасиды называли "Алтер ребе" ("Старый ребе").
      Однажды двое молодых людей обратились к реб Хаиму с просьбой разрешить им помолиться в склепе, где похоронен Алтер ребе. Ни одеждой, ни всем своим обликом парни не походили на хасидов покойного ребе, и Хаима Меира удивила их просьба. Отказывать им он не стал, но, впустив молодых людей, на всякий случай остался тут же рядом, за дверью склепа. Парни молились не очень грамотно, но горячо, и реб Хаим хотел уже пойти по своим делам, когда до его слуха донеслись вдруг тихие подавленные рыдания. Кроме двоих молодых людей плакать в склепе было некому, и реб Хаима стало разбирать любопытство. Он решил дождаться конца молитвы и расспросить парней поподробнее - кто они и откуда, и что привело их на могилу цадика.
      Парни не отказались зайти в домик реб Хаима Меира, чтобы немного закусить с дороги и сделать "лехаим". Младший, рыжеватый и худощавый, весь в веснушках, Сендер, охотно рассказывал о себе. Его товарищ, черноволосый коренастый Авремл, больше отмалчивался. Сендер и Авремл оказались портняжными подмастерьями и перебивались случайными заработками, кочуя по деревням. Последнее время дела их шли неплохо, и им даже удалось скопить немного денег на обзаведение хозяйством. Теперь они возвращались в свой городок в Полесье, где у каждого была невеста, и собирались зажить по соседству друг с другом, кормясь своим ремеслом.
      Видя, что окольным путем до сути ему не добраться, реб Хаим решил идти напрямик и спросил, какая причина привела их на могилу цадика. Рыжий Сендер смутился и опустил ресницы, а Авремл очень спокойно, глядя реб Хаиму прямо в глаза, сказал:
      - Алтер ребе возвратил нас к Торе и заповедям.
      Этот ответ совершенно обескуражил Хаима Меира. Ведь по возрасту ни тот, ни другой не могли встречаться с Алтер ребе при его жизни. Расспрашивать дальше он не решился, а предложил парням расположиться у него на ночлег. Но молодые люди вежливо отказались, заявив, что оставили свои вещи на постоялом дворе и туда же пойдут ночевать. Вскоре они попрощались, поблагодарив за угощение, и ушли, а загадка еще долго мучила реб Меира, не давая ему покоя.

      Прошло несколько лет. Однажды утром смуглый хасид с необыкновенно глубоким взглядом блестящих смоляных глаз попросил у реб Хаима ключ от склепа Алтер ребе, чтобы помолиться там в одиночестве. Незнакомец сразу показался реб Хаиму человеком, заслуживающим доверия. Ему даже почудилось, что этого хасида он где-то уже видел. И он не ошибся. Окончив молитву, незнакомец подошел к нему и, поблагодарив, вытащил из кармана деньги в кожаном кошельке.
      - Это от меня и рыжего Сендера, если помните.
      Многие хасиды оставляли пожертвования на содержание могилы, но на сей раз сумма оказалась весьма значительной. И кто такой рыжий Сендер, реб Хаим тоже никак не мог сообразить. Местный богач? И тут он вспомнил двух молодых портняжек, плакавших на могиле Алтер ребе, который спустя много лет после своей кончины сумел поставить их на путь раскаяния! Хаим Меир вспомнил и то, что смуглого хасида звали Авремл, но ничто, кроме спокойного прямого взгляда, не напоминало в этом сдержанном и учтивом человеке прежнего простоватого парня.
      - Если вы найдете время выслушать историю, которую хотели узнать в прошлый раз, - негромко продолжал Авремл, - пожалуй, теперь я решился бы рассказать ее вам до конца. Вам первому, ибо все случившееся с нами было слишком удивительно, чтобы рассказывать об этом где-нибудь в другом месте, вдалеке от могилы ребе.
      Они присели на скамье неподалеку от склепа, и Авремл начал свой рассказ.
      - Все началось с того, что мы с моим другом соскучились в нашем городке, где, кроме бани да синагоги, и поболтать было негде. Родители нашли нам невест, но нам казалось ужасным обзаводиться семьей, ничего толком не повидав на этом свете. Да и денег на обзаведение не было ни у нас, ни у родителей девушек. В общем, невесты согласились подождать, родителей мы с Сендером уговорили, и отправились искать свое портняжье счастье. Ясно, что заработок был только предлогом. В дороге мы останавливались в деревнях и обшивали зажиточных крестьян, а иногда и захолустные помещики, владельцы десятка - двух душ, не брезговали нашим ремеслом. Денег мы с Сендером накопить даже не пытались и, заработав в одном месте, шли дальше, пока было чем платить за еду и ночлег. Особо усердными в молитве мы с ним и раньше не были, а тут как-то незаметно и вовсе перестали молиться.
      Только по субботам, если доводилось остановиться в еврейском местечке, ходили в миньян. В одном из таких местечек нас предупредили, что дальше на восток путь закрыт - черта оседлости проходит в полуверсте, за рекой. Но это только разожгло нашу страсть к приключениям. Ночью мы перешли речку вброд и с тех пор сторонились городов и больших дорог, чтобы не попасться в руки полиции. Так мы добрались до Курской губернии, и здесь, в одном из уездов, где на всю округу не было ни единого еврея, дела наши пошли в гору. Урожай и в том, и в предыдущем году был хороший, других портных поблизости не было, и мужики завалили нас работой. Мы с Сендером решили задержаться и, пользуясь случаем, подзаработать как следует. Жили мы у заказчиков, ели, что они ели, и особенно полюбили свиное сало с хлебом, густо посыпанное крупной мужицкой солью. Еврейского календаря у нас при себе не было, поэтому праздников мы соблюдать не могли, и только по субботам не работали. Но и этим начинали тяготиться, жалея незаработанных денег.
      Так прошло несколько месяцев, наступила весна, и нам захотелось домой. С нашими деньгами мы теперь, по местечковым меркам, были настоящие богачи и могли зажить своими домами. Когда подсохла грязь, мы тронулись в обратный путь, ночуя у крестьян и покупая у них пищу, так как это было дешевле, чем обедать в корчме. Однажды из-за сильного дождя мы задержались, прячась в лесу, но все равно сильно промокли и устали. Поздним вечером добрались мы до села Пены. Конечно, вам это название о многом говорит, реб Хаим, но для нас в ту пору это была просто большая деревня, где мы рассчитывали хорошенько закусить, обсохнуть и переночевать. Мы выбрали дом побогаче и постучали в дверь. Время было, как я уже говорил, позднее, но хозяин не спал и вышел на крыльцо с большим каретным фонарем в руке - такой роскоши прежде мы не видели у крестьян. Он прикрикнул на дворового пса, гремевшего цепью, и спросил, что нам угодно, а потом сказал, что с удовольствием пустит нас переночевать. Крестьянин был человек уже немолодой, говорил не спеша, держался радушно, о деньгах даже не спросил. Его жена поставила на стол соль, хлеб, принесла кислой капусты и с полдюжины яиц. Такой ужин нам не понравился: ведь по всему было видно, что крестьянин наш - настоящий кулак, даже одежда на нем была наполовину городская, а дочери щеголяли в башмачках. Не помню, кто из нас, вернее, не хочу говорить, кто обратился к нему с упреком:
      - Что-то ужин плоховат, хозяин.
      - Чем богаты, тем и рады, - улыбаясь, ответил мужик. - Печка теплая, бросайте кафтаны свои сушиться, и прошу к столу. Иного, что у нас, может, и найдется, да ведь нельзя же вашим милостям, закон на то не писан. Бог даст, и яичком сыты будете.
      - А сала нет у тебя, хозяин? Нам бы сала с хлебом, да мясного борща погуще. Мы заплатим, у нас денег, знаешь, куры не клюют. Что, не веришь? Вот, посмотри.
      - Сала? - задумался хозяин. - Ну что ж... Найдется для вас и сало.
      Он подошел к окну, плотно прикрыл ставни, потом откинул крышку погреба и попросил ему помочь.
      - Новый бочонок почать надо, не иначе, а я стар. Полезайте, я посвечу.
      Никакого сала в погребе мы не нашли, хотя был он весь завален бочками с разными соленьями, крынками и мешками с картошкой.
      - Ну, где же у тебя сало? - нетерпеливо спросил, кажется, я и посмотрел вверх. Мужик стоял, держа в одной руке фонарь, а в другой у него тускло отсвечивало вороненым блеском двухствольное охотничье ружье.
      - Не промахнусь, - угрожающе сказал он. - Бежать-то вам, господа хорошие, некуда. А ну, бросай деньги! - свирепо оскалил он желтые прокуренные зубы под растрепанной бородой.
      В свете фонаря лицо у него было страшное, все корявое, настоящий свирепый разбойник. Стало ясно, что мы с Сендером угодили в бандитское логово. Упорствовать мы не стали, мигом достали свои набитые серебром кошельки, которыми только что так опрометчиво, так глупо хвастались, и бросили к ногам мужика. Он отпихнул деньги в сторону носком сапога, поставил фонарь на край погреба, так что теперь мы видели только его ноги да два направленных на нас дула, и сказал, как мне показалось, с издевкой:
      - Вытолкать вас взашей, что ли, на ночь глядя? Или до утра оставить? Все-таки обещал, как-никак.
      Мы стали уверять хозяина, что найдем себе ночлег, он может не беспокоиться о нас.
      - А становому приставу не нажалуетесь на меня? - совсем уже добродушно, видя наш испуг, спросил он. И сам себе ответил: - Всенепременно нажалуетесь. Знаю я вашу нацию, кляузный народ. Так что, - его голос снова стал грубым, и в темноте лихо блеснули то ли зубы, то ли глаза, - придется мне вас порешить, хлопцы.
      Мы замерли от ужаса и невольно закричали.
      - Цыть! - притопнул сапогом хозяин и угрожающе, хотя и негромко, зарычал: - Враз прихлопну! В погребе все одно не услышит никто, у меня дом на особицу поставлен. Для таких вот, как вы, которые сальце любят. Молитесь вашему жидовскому богу, а потом все одно я вас порешу.
      И он с грохотом опустил крышку над нашей головой. Мы с Сендером оказались заживо погребенными в могиле в ожидании смерти:
      Гость прервал рассказ, усилием воли справляясь с нахлынувшим воспоминанием, которое душило его. Спустя минуту он продолжал тихим, слегка охрипшим голосом:
      - Как мы молились, реб Хаим! Не дай Б-г ни вам, ни кому другому пережить нечто подобное. Смерть страшна всякому, но особенно таким закоренелым грешникам, какими мы ощущали себя в тот час. Не буду рассказывать, как горячо мы умоляли Всевышнего о прощении, как страстно раскаивались в своем грехе. Не помню, сколько времени прошло, - наверное, совсем немного, но нам показалось, что мы прожили в этой тесной могиле целую жизнь. И когда пронзительно заскрипели петли поднимаемой крышки, мы с Сендером, не сговариваясь, громко воскликнули: "Шма, Исраэль!.." Мы готовы были умереть как настоящие евреи, со словами молитвы на устах.
      Хозяин стоял в той же позе, с фонарем в левой руке, но ружья в его правой руке не было. Носком сапога он скинул нам в погреб наши кошельки и сказал прежним добродушным тоном:
      - Вылазьте, хлопцы. Попугал вас, и будет. Или, может, еще сала поищете? Вот, в бочонке, - он усмехнулся. - Вылазьте, не бойтесь. А чтоб вы меня не побили теперь за шутку мою, расскажу вам рассказ.
      Он помог нам подняться по лестнице, усадил на лавку возле русской печи и предложил горячего чаю или хоть кипятку. Но мы теперь осмеливались пить в его доме одну только холодную воду, хотя от только что пережитого, от холода и от мокрой одежды нас била крупная дрожь.
      - Когда вас еще и на свете не было, напал на Россию французский император Наполеон. Я уже тогда хозяином был, зажиток у меня еще от отца, мы отроду вольные земледельцы у государя. И вот поздней осенью, когда войска наши стояли аж за Пахрой, а в столице еще сидел француз, привезли к нам в село одного знатного рабина, про которого говорили, что у него большие заслуги перед государем в этой войне. Приняли его с почетом и поместили к нам, как в лучшую избу, на постой. У меня горниц много и пристройки есть на задах, всем места хватило. Старик был болен, и его сразу уложили, а я прислуживал как мог. Больно мне понравился раввин. Словно ангел, сияющий ликом, святых вот таких на иконах видал, а среди человеков до того не приводилось. Вот, прислуживая-то, я и узнал кой-чего про законы еврейские, там, суббота, кошер, конечно. Привязался я к раввину, как к покойному батюшке, от него в доме было светло, чистый дух шел, дышалось легко. А он был плох и совсем, бедный, угасал. Перед самой смертью призвал он меня и сказал:
      - Спасибо тебе, Андрей Петрович, за доброе отношение, - это я, конечно, своими словами передаю, - хороший ты мужик, дай Бог тебе здоровья, деток хороших и всегда в доме достатка. - Как сказал, так по его слову и вышло, между прочим. Потом поманил меня ближе и прошептал: - Ты теперь все еврейские законы знаешь, Андрей. Что, неправда?
      - Ну, не все, а что-то знаю, ваше степенство, - отвечаю ему.
      - Смотри, еще пригодится это тебе.
      - Да зачем же нам?
      - А увидишь. Тут, главное, не плошай. Застращай их, застращай пуще, чтоб не повадно было грешить! Они еще молодые, из них толк будет.
      Признаться, подумал я, что бредит раввин, хотел даже перекрестить его, да спохватился. Поскорей позвал людей к нему, а сам ушел. Сижу, плачу, чую - отходит. И верно, тихо отошел, блаженной души человек. Вспоминаю его до сих пор, в день его смерти свечку ему ставлю по вашему закону, тут вот, в божнице у себя. А те слова его последние я позабыл. И не вспомнил бы, не попроси вот ты, - он указал на одного из нас, - не попроси ты у меня сала. Виданное ли дело, чтобы еврей свиного сала просил! Да еще заплатить сулился! Тут в голову мне и ударило! Вспомнил его последние ко мне слова! А ведь без малого тридцать лет минуло с той поры.
      - Вот так это случилось. - После недолгого молчания Авремл встал со скамьи и принялся нервно растирать побелевшие ладони. - Старый крестьянин рассказал нам, что могила умершего в его доме Алтер ребе находится здесь, в Гадяче, и мы с Сендером немедленно поспешили сюда. Остальное вы видели сами. Мне остается только закончить рассказ: мы вернулись домой, женились, оба растим детей. Сендер хорошо зарабатывает своим ремеслом и помогает моей семье.
      -А я, - гость виновато улыбнулся, - я почувствовал, что не могу больше оставаться невеждой. Все эти годы я посвятил учению. Вот и вся история, реб Хаим. Извините, что я отнял у вас время. Уже темнеет, и нам пора на вечернюю молитву.

КАПОРЕС *
Хасидская история

      У ребе Элимелеха из Лиженска был старый верный хасид, человек почтенный и состоятельный. Однажды накануне Йом Кипура он приехал к своему ребе с просьбой: пусть ребе позволит ему присутствовать при том, как он будет совершать капорес.
      - Не один десяток лет я навещаю ребе и ни разу не видел, как он делает капорес, - сетовал хасид. - Но уж на этот раз я специально приехал, и ребе не сможет мне отказать. Так мне хочется посмотреть, так хочется хоть одним глазком взглянуть, как ребе будет делать капорес!
      - А как ты сам, - спросил его цадик, - как ты сам устраиваешь капорес?
      - Да что, ребе смеется надо мной? - обиделся хасид. - Как я делаю капорес! Да что в этом интересного? Есть на что смотреть!..
      - Все-таки, - настаивал цадик, - ну, как ты сам это делаешь?
      - Я простой человек, - уступил хасид, - если ребе настаивает, я расскажу. Я делаю капорес, как все евреи: покупаю петуха, связываю ему ноги, потом беру в руки сидур, раскрываю его на нужной странице и читаю: "Да будет сей заменой моею..." и так далее, все, как написано в сидуре. Потом беру петуха за ноги и кручу его над головой. А моя жена то же самое делает с курицей.
      - Отлично, - обрадовался ребе Элимелех, - и я поступаю точно так же. Только ты наверняка берешь белого петуха, верно?
      - Ну, так, - согласился хасид.
      - А я, увы, пока еще не такой Богобоязненный и довольствуюсь любым, какой попадется под руку, были бы у него шпоры да гребешок.
      - Нет, ребе, - не поверил хасид, - я обязательно должен посмотреть, как вы делаете капорес. Я десятки верст проехал, и я не уеду, пока не увижу, как вы это делаете. Можно сказать, я ничего в жизни еще так не хотел, как этого. Я сказал себе: раз уж мне невмоготу, раз уже меня до смерти разбирает желание посмотреть, как ребе делает капорес, запрягу лошадь и поеду к нему. Ребе, верно, не откажет своему хасиду. И вот я здесь, и у меня есть только одна совсем маленькая просьба: пусть ребе разрешит мне хоть в щелочку заглянуть, когда он будет делать капорес!
      Цадик задумался, а потом сказал:
      - Я тебе дам очень хороший совет. Тут у нас есть хутор, я тебе объясню, как до него добраться, ты поезжай на этот хутор, там живет один умный еврей. Такого капорес, как у него, я тебе говорю, ты не увидишь больше нигде. Этот еврей - великий мастер, у него лучший в мире капорес, не чета моему.
      - Но ребе!.. - взмолился хасид.
      - Поезжай, поезжай, я тебя уверяю, не пожалеешь.
      Вышел хасид на улицу расстроенный, потрепал по морде свою лошадь, сел на телегу и хотел было ехать домой, но потом все же решил завернуть к еврею, про которого рассказал ему ребе. Дорогу он, к счастью, запомнил и через несколько часов въехал во двор великого мастера капорес. Было совсем темно, до полуночи оставался, может быть, час, но в хозяйском доме светилось окно. На лай собаки вышел хозяин, и хасид попросился у него на ночлег. Тот кивнул и, лишнего слова не говоря, помог хасиду распрячь лошадь, отвел ее в стойло, а гостя пригласил в дом.
      Дом оказался кабаком и был полон мужиков из соседних деревень и хуторов. По причине позднего времени все они были в крепком подпитии и даже песни орали каждый свою, не слушая один другого. Хозяин извинился перед гостем, посадил его в сторонке, потом прошел к стойке, где между кружек, бочонков и початых бутылок теплился толстый свечной огарок, освещая большую закапанную воском Гемару. Содержатель кабака поцеловал Гемару и со вздохом убрал ее под прилавок. Затем он стал быстро и умело выпроваживать поздних гостей. Одним он говорил что-то ласковое, утешая всхлипывающего мужика, как малого ребенка, с другими обращался строго, покрикивая и грозя пальцем, третьих, пыхтя, взваливал себе на спину и выволакивал со двора, четвертым подставлял плечо и, дружески похлопывая по спине, выводил за дверь, пятых выпроваживал, бесцеремонно толкая сзади коленом. Всех мужиков он знал по имени и к каждому имел особый подход.
      Наконец, комната опустела, и хозяин заложил на засов дверь, в которую с криками: "Шлемко, отворяй!", продолжали ломиться наиболее рьяные завсегдатаи. Хозяин сноровисто расставил по местам опрокинутые скамейки и открыл окно, из которого в чистое ночное небо потянулись клубы махорочного дыма, крепко настоянного на перегаре, заставляя звезды морщиться и мигать.
      Появилась с метлой и тряпкой хозяйка и принялась за уборку. Увидев почтенного хасида, женщина поздоровалась и вынесла ему миску еще теплых мясных щей и четвертушку хлеба.
      - Жена, - позвал ее хозяин, - принеси мне из шкафа в задней комнате амбарную книгу.
      Женщина вышла и вернулась с толстой тетрадью, не намного меньшего, чем Гемара, формата. Хасид подумал было, что кабатчик решил, на ночь глядя, подсчитать свои доходы, чтобы пойти спать в хорошем настроении. Но тот, раскрыв книгу, начал с выражением читать ее вслух, и содержание книги поразило гостя. То был список грехов, совершенных кабатчиком за год.
      - Третьего дня месяца кислев не прочел вовремя "Шма" в утренней молитве, - сокрушенно констатировал он, - проспал. Пятого кислева видел сон, будто пью с мужиками горилку, и назавтра не постился. Двадцать второе тевета на ярмарке обругал почтенного еврея, продавшего мне по недосмотру дырявую бочку.
      Чем больше причитал кабатчик, тем несчастнее становилось его лицо. Наконец, испустив сокрушенный вздох, он закрыл книгу, возвел к потолку заплаканные глаза и сказал:
      - Рибойно шел Ойлом! Владыка мира! Разве Ты не помнишь, что в прошлом году я обещал тебе больше не грешить? И вот Ты сам слышал. Горе мне, и нет мне оправдания, я опять обещал и не выполнил! Что ни день, то грех, я прямо чувствую, что весь полон грехами, словно арбуз семечками. Как мне избавиться от них?
      Вдоволь наплакавшись и навздыхавшись, он закрыл книгу и позвал жену:
      - Жена! Принеси мне из задней комнаты конторскую книгу, которая лежит на буфете!
      Взяв в руки принесенную женой толстую тетрадь в твердом переплете, кабатчик раскрыл ее и послюнявил палец, чтобы листать страницы.
      - Рибойно шел Ойлом! Теперь я Тебе прочту еще кое-что: "Шестое хешвана. Поехал в лес за дровами, панские лесники напали на меня, отняли топор и дрова и все кости переломали. Тринадцатое хешвана. Заболела моя Бейлкеле и едва не померла; дай ей здоровья, она до сих пор бледненькая и не ест. А вот семнадцатого швата пришли гулять рекруты из Семердявки, разнесли мне дом, выжрали и загадили все, что могли, а меня хотели повесить за то, что я распял их бога. Спасибо, Ты меня спас, надоумив жену крикнуть: "Пожар!", - они бросились тушить, а я спрятался в сарае. Третьего таммуза купил на базаре корову, а она сдохла на следующий день. А вот на этой странице болезни: всю зиму ломило поясницу, весной пришлось пойти в кузницу рвать зуб, летом провалялся неделю в горячке, убыток такой, что нечем заплатить за аренду. И к тому же это бесконечное каторжное изгнание в странах Эдома, из которого Ты все медлишь нас вывести!
      Кабатчик снова заплакал, и сквозь его прерывистые стоны и вздохи хасид, сидя над нетронутыми щами, успевшими уже покрыться доброй корочкой жира, услышал:
      - Рибойно шел Ойлом! Разве в прошлом году я не просил Тебя послать мне год благословения и покоя, хорошего заработка, доброго здоровья для себя и детей? И вот Ты только что слышал и не можешь отрицать.
      Кончив причитать, кабатчик приободрился и сказал:
      - Сегодня канун Йом Кипур. В конце концов, это такой день, когда надо прощать. Я обещал и не выполнил, но согласись, что не только я один. Тут, по-моему, мы вполне квиты. Ты мне ничего не должен, но и с меня тоже не взыщи, сделай милость.
      С этими словами поразительный кабатчик взял в руки обе тетради, сложил их, как складывают субботние халы, и трижды покрутил ими у себя над головой, нараспев произнеся традиционную формулу: "Да будет сие заменою моею, это искупление мое, это вместо меня". И с этими словами выбросил обе амбарные книги за окно, из которого потянуло нежной ночной свежестью, а звезды, наконец, перестали мигать и глядели внутрь дома добрыми лучистыми глазами.
      Забыв об ужине, хасид во все глаза глядел на странного хозяина. Потом он вдруг громко хлопнул себя по затылку, сбив на глаза картуз, и закричал во весь голос:
      - Ай да ребе! Ну и молодец!
      Утром, простившись с великим мастером капорес, хасид заторопился в город, чтобы, когда придет Йом Кипур, молиться с ребе в одном миньяне.
      Увидев его, ребе Элимелех спросил:
      - Ну, как капорес? Было интересно?
      И когда хасид рассказал ему о том, что видел и слышал минувшей ночью, добавил:
      - Я же говорил, что это большой мастер. Как сказано: "Ибо грехи мои с головой захлестнули меня... Перед Тобою, Г-споди, все страсти мои". Но и "страдание мое от Тебя не скрыто".

* Капорес - от ивр. "каппара" - искупление. Так называют символический обряд очищения от грехов накануне Судного дня.


ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК РАБИ ИСРАЭЛЬ БААЛ ШЕМ-ТОВ СПАС БОГАЧА ОТ ПРОКЛЯТИЯ

      Жил некогда в городе Рантвиц один очень богатый еврей. Как-то раз он уселся в свою карету и отправился в Меджибож навестить Баал Шем-Това. Поговорили о том о сем, а когда пришло время богачу уезжать, он вынул из кармана увесистый кошелек и положил на стол перед раби.
      Встал раби Исраэль и проводил гостя до дверей.
      - Может быть, ты хочешь о чем-нибудь меня попросить? - спросил он на прощание.
      - Нет, раби, - отвечал богач, стоя на пороге, - я хотел увидеть учителя, о котором говорит весь мир. И я хотел сделать ему маленький подарок.
      Раби Исраэль взглянул на кошелек и улыбнулся одними глазами.
      - И все же, не мог бы я чем-нибудь помочь тебе?
      - Ах, раби, в какой помощи я нуждаюсь, когда Бог дал мне все? Богатства мои приумножены, сыновья выросли, дочери счастливы в замужестве, внуки все в добром здравии. Нет, раби, благословен Господь, я не нуждаюсь в твоей помощи.
      И богач из Рантвица хотел садиться в свою карету, но раби остановил его:
      - Останься и выслушай историю, которую я расскажу тебе.


ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ВЕЛИКИЙ РАБИ ИСРАЭЛЬ БААЛ ШЕМ-ТОВ, ПАМЯТЬ О НЕМ БЛАГОСЛОВЕННА, РАССКАЗАЛ В ГОРОДЕ МЕДЖИБОЖЕ БОГАЧУ ИЗ РАНТВИЦА, ПРИЕХАВШЕМУ НАВЕСТИТЬ ЕГО С БОГАТЫМ ПОДАРКОМ

      Сказал раби:
      - Жил некогда в городе неподалеку отсюда богатый купец. И был у купца друг, столь же богатый торговец. Дома их стояли на еврейской улице рядом, стена к стене. Сердца же их были настолько близки, что не знал один, где кончается сердце другого. Каждый взял себе жену, и она родила ему сына - в один и тот же день тому уже сто лет назад. И растили они сыновей, как растят близнецов, и росли сыновья вместе. Если один получал подарок, то делил его с другом, и были у них одни игры, и один учитель обучал обоих мудрости святой Торы. Когда же достигли оба возраста бар-мицвы и исполнилось им по тринадцать лет, дали друг другу клятву вечно хранить свое братство.
      И вот, когда пришел срок названым братьям взять себе жену, просватали одному из них невесту в далеком западном крае, и он отправился жить в дом тестя. А другому нашли жену далеко на востоке, и он отправился жить там. И легло между ними много сотен миль.
      Первые месяцы разлуки каждый день слали друг другу письма названые братья. Но прошел год, и стали писать по письму в неделю. Еще год прошел, - и писали раз в месяц. А когда подросли их дети и прибавилось хлопот, перестали писать и раз в год. Оба преуспели в торговле и умножили богатство. Но пришел день, когда одного из них постигло несчастье: корабли его, посланные с товаром в дальние страны, не вернулись к нему. Он хотел наполнить товаром новые корабли и послать их, но сгорели все его хранилища и амбары. Услышали должники, которым он ссужал деньги для торговли, что разорился их заимодавец, и не стали возвращать долг. Так стал один из братьев нищим.
      И тогда он вспомнил о названом брате. Продал свою одежду старьевщику и взял в дом лохмотья бродяги. Завернул в лохмотья горсть медных монет и пошел на восток. Указали ему дворец на главной улице. Окна дворца были оправлены мрамором, а ворота дворца украшены драгоценным деревом, привезенным из дальних стран. Ворота открылись перед ним, и он вошел внутрь. Множество диковинных сокровищ увидели его глаза, а ноги его утонули в мягких коврах. Картины в золотых рамах смотрели с каждой стены, а на тех картинах - чудеса Востока.
      Вышел ему навстречу названый брат и со слезами обнял его. И была их радость столь велика, как если бы были они сыновьями одного отца. Увидел названый брат лохмотья, покрывающие тело друга, и сказал:
      - Расскажи о несчастье, которое постигло тебя.
      И он рассказал ему и сказал:
      - Даже лохмотья нищего, которые видишь на мне, даже они мне не принадлежат, и я должен вернуть их.
      Тогда позвал названый брат начальника своих слуг и приказал:
      - Сочти все мои богатства и составь опись всему имению моему.
      Исполнил начальник слуг повеление и принес опись.
      - Половину всего имения моего продай, а золото отдай моему брату.
      И половину всего, что имел, отделил и отдал другу.
      И сидели названые братья вместе много дней, и ели, и пили, и благословил один другого, и дал ему коней, одежды и слуг, и проводил в дальний путь.
      Вернулся с богатством названый брат в свой город на западе и основал заново свое торговое дело. С большим умением и осторожностью повел торговлю и преуспел в ней больше прежнего. И стал он самым богатым купцом в своей стране, а золото свое берег как зеницу ока и никому не давал взаймы. На главной улице города он построил себе дворец и окна дворца защитил прочными решетками. Ворота дворца из крепкого дуба снабдил он железными засовами и тяжелый замок навесил на них. Внутри же поставил надежных сторожей и не велел пускать никого.
      - Ибо изведал я нищету и низость людей, - говорил он в своем сердце, - и не хочу увидеть своих сыновей нищими на дороге.
      В самом дальнем углу дворца он велел выстроить комнату без окон и стены ее обил железом. Дни и ночи проводил там, считая свое богатство, а оно все возрастало. Но боязнь потерять его не оставляла купца, и он продолжал копить сокровища из страха перед бедностью.
      Случилось, что далеко на востоке пошатнулись дела у названого брата его. В тот день, когда уделил он половину своего богатства обнищавшему другу, несчастье переступило порог его дома. Доверенные его обобрали его, и друзья его предали его, и пришли к нему заимодавцы и отобрали дворец, а все имение его продали за долги. И сделался он нищим, и не имел даже одежды, чтобы продать старьевщику и купить себе еды. Он стал голодать и тогда вспомнил о друге.
      - Я пойду к другу, и он спасет меня, - решил названый брат. И радость при мысли о друге согрела его сердце.
      Но прежде чем отправиться в путь, он послал другу письмо.
      - Письмо опередит меня, и друг мой, конечно, выйдет встретить меня в пути. Так я приближу миг нашего свидания.
      И он употребил на посылку письма последнюю горсть медных монет. Неделю за неделей шел он дорогой на запад и, питаясь милостыней, ночевал в полях. Но радость не покидала его, ибо за каждым поворотом он ожидал встретить друга, спешащего навстречу. И друг усадит его в карету, с почетом доставит его в свой дворец, там они будут наслаждаться трапезой и питьем, созерцая друг друга.
      Дни проходили, и сменялись недели, но не встретил он друга, меж тем как путь подходил к концу.
      - Верно, друг мой поехал другой дорогой, и мы разминулись в пути, - говорил он своему сердцу, чтобы утешить его, - но, не встретив меня, друг мой вернулся домой и теперь ждет-поджидает меня в своем дворце.
      И он ускорял шаги.
      Он вошел в город и спросил о своем друге. Указали ему дворец, похожий на крепость, на главной улице в еврейском квартале. И увидел он кованые решетки на окнах, и постучал в дубовые балки ворот дорожной тростью, и не услышал шагов изнутри, и ждал. И снова постучал, и стучал, пока не открылась узкая калитка и привратник сказал:
      - Одежда твоя - одежда нищего. Тем, кто в лохмотьях, нечего ждать у ворот дворца.
      Он хотел захлопнуть калитку, но странник не позволил ему.
      - Твой господин много дней с нетерпением ожидает меня. Я - друг его с детских лет, клятвою связаны наши сердца, поклялись мы вечно хранить наше братство. Иди же, скажи господину своему: тот, кого ты ждал, пришел!
      Рассмеялся привратник и пошел доложить господину:
      - Там, у ворот, убогий бродяга в лохмотьях утверждает, что он друг господина, и просит впустить его в дом.
      Подумал богач:
      - Если впущу его, вид его тронет мне сердце. Сжалюсь над ним и вспомню его милосердие. Может быть, он мне напомнит, как вместе росли мы, подобно двум братьям. Словами разжалобит мою душу и унесет половину богатства, что скопил я годами труда в своем заточении. Если верну ему долг - снова впаду в нищету. Ибо разве не это постигло несчастного, отдавшего мне половину всего, что имел? Не уподоблюсь ему, ибо познал я нищету и низость людей!
      Так он сказал в своем сердце и закричал сторожам:
      - Гоните его прочь!
      Вернулся к воротам привратник и видит - нет, не уходит бродяга в лохмотьях.
      - Не понял твой господин, неверно ты изложил ему дело! Ступай, передай ему: брат твой пришел! Тот, которого ждешь ты. Пришел отправитель письма!..
      Так он весь день кричал и стучался в ворота. Но не впустили его сторожа, и не отозвался привратник. Ночь опустилась на город, и почувствовал нищий, что сердце его разбилось. Голод изнурил его тело, и путь подорвал силы. Он понял, что умирает.
      - Не могу умереть у ворот его дома. Как нанесу я бесчестие брату? Скажут: нищий умер от голода, стучась и прося подаяния, - но не открыли ему.
      И из последних сил потащился прочь. Там, в конце улицы, упал на землю и умер.

      Не прошло много времени, как смертельный недуг погубил богача. Души названых братьев вместе явились к престолу Судьи Всемогущего и ожидали суда.
      Участью первого было - наслаждение светом, сокрытым для праведных в будущем мире. Участь второго - стыд Геинома и муки позора. Но, услыхав приговор, вступился брат за брата. Сказал:
      - Вечно хранить наше братство дал я клятву и нарушить ее не могу. Лучше я с ним опущусь в Геином, чем без него вознесусь в Ган Эден.
      Отвечал Всемогущий и сказал:
      - Удел праведников - свет Шохины. Удел нечестивцев - ужас и мерзость позора. Если ты не согласен - сам стань судьей и реши, как поступать с двумя душами, подобными вашим.
      Отвечала Всемогущему душа праведника и сказала:
      - Несправедливо осуждать брата моего за то, что я умер от голода у ворот его дома. Быть может, привратник неверно изложил ему дело. Разве привратник сказал, что я умираю от голода? Если бы брат мой узнал, что кусок хлеба может спасти мою жизнь, разве отказал бы он мне в куске хлеба?
      И продолжала душа праведника свою речь, и обратилась к милосердию Всевышнего, говоря:
      - Да ниспосланы будут наши души обратно в мир, и пусть снова стану я нищим, а брат мой - богачом. И пусть вновь я приду к нему и попрошу кусок хлеба.
      И так решено было над ними.
      И вошла душа праведника в тело рожденного нищим, а душа брата его - в тело рожденного в богатстве. И когда подрос мальчик, рожденный нищим, то отправился просить милостыню по городам страны. И пришел в город, где брат его, рожденный богатым, жил в своем доме. И когда проходил по улице мимо его дома, почувствовал голод и решил:
      - Вот богатый дворец. Войду и попрошу кусок хлеба.
      И он подошел и постучал в дверь, но никто не открыл. А в тот миг проходил случайный прохожий по улице, увидел его и сказал, засмеявшись:
      - Эй, бродяга, напрасно стучишься. Хозяин дворца и птице крошек не высыплет!
      И тогда дверь отворилась, хотя никого за ней не было, и нищий вошел. Он прошел весь дом и никого не встретил. И лишь в самом дальнем углу дворца он наткнулся на комнату без окон, стены которой были обиты железом. В комнате сидел человек и считал деньги. Подошел к нему нищий и сказал:
      - Я нищий, умирающий от голода. Дай мне кусок хлеба и спаси мою жизнь.
      Тогда взглянул на него названый брат его и рассмеялся:
      - Каждый ребенок в этой стране знает, что я не подаю милостыню. Глупец, зачем же ты пришел попрошайничать в мой дом?
      И увидел нищий, что не узнал его брат, и упал на колени, и в слезах умолял сжалиться над ним. И молил его так, словно жизнь их обоих и в этом, и в будущем мире зависит от корки хлеба:
      - Не дай мне умереть с голоду! Смилуйся и накорми меня, ибо я умираю на твоих глазах!..
      Тогда разгневался человек, считавший деньги, и закричал:
      - Прочь из моего дома, бродяга!
      Но названый брат его не уходил. Еще ниже преклонил он колени в мольбе. Схватил его за плечи рожденный богатым и хотел вытолкать вон. И лица их сблизились на миг, и глаза одного взглянули в глаза другого:
      - Дай! - со страстью взмолился нищий, глядя в лицо брату. И тогда тот ударил его ладонью по рту.
      Нить, удерживающая душу молившего, была истерта годами скитаний. Тщетность отчаянной мольбы расплела ее волокно. От последнего удара распалась она и прервалось дыхание умолявшего. Умирая, он упал к ногам брата, и душа его покинула его.

НА ЭТОМ ЗАКОНЧИЛАСЬ ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ ВЕЛИКИМ РАБИ ИСРАЭЛЕМ БААЛ ШЕМ-ТОВОМ БОГАЧУ ИЗ РАНТВИЦА, ПРИЕХАВШЕМУ НАВЕСТИТЬ ЕГО С БОГАТЫМ ПОДАРКОМ.

      И раби Исраэль перестал говорить, потому что закончил рассказывать эту историю. Он посмотрел на посетителя и спросил:
      - Ты все еще ни о чем не хочешь меня попросить?..
      Отвечал посетитель, и он едва мог говорить, потому что задыхался:
      - Раби, - выдохнул он, - я - этот богач! Что мне делать, раби?!
      - Твой умерший друг оставил после себя большую семью. Может быть, кто-то из нищих, встреченных тобой на дороге, его брат или сын? Попытайся, вдруг он возьмет то, что причиталось твоему другу?
      - Но как я узнаю, кому из нищих мой друг приходился родней?
      - Этого я не могу тебе сообщить. Попробуй не пропускать ни одного.
      Таков был приговор великого раби Исраэля Баал Шем-Това, и приговор этот, исполненный бывшим богачом из Рантвица, спас его душу от проклятия.

Рисунки Соломона Юдовина  

© журнал Мишпоха


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/nomer11/arye_rotman.php on line 291

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/nomer11/arye_rotman.php on line 291