А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №10 2001год

Журнал Мишпоха
№ 10 (2) 2001 год


В 1994 году к 70-летию Михаила Шульмана я написал очерк “Как один день”, который был опубликован в газете “Авив”. Тогда же в Могилеве я сделал этот снимок. Он публикуется впервые. И имеет самое непосредственное отношение к тому времени, о котором пишет автор рассказа.
Аркадий Шульман

© Журнал "МИШПОХА"

Автограф


Михаил Шульман
КАК Я БЕЗ ДРАКИ ПОПАЛ В БОЛЬШИЕ ЗАБИЯКИ
Ну, если честно, то не в такие уж большие. Все, однако же, познается в сравнении, в моем случае – в масштабе. Скажем, кто такой председатель сельсовета? В столице – травинка, и в лупу не сразу увидишь. А в своем селе – могучий дуб среди долины ровной.
Я от природы человек уравновешенный, мирный и со школьных лет боялся всяких общественных должностей. Поэтому даже в пионерах ни звеньевым, ни членом совета отряда, тем более дружины, никогда не был, а уж про комсомол и говорить нечего: все ребята наши уже вступили, а я все собирался, собирался, да так и не успел – война началась.
И вдруг прямо на третий день войны стали из нас, студентов-первокурсников, спешно формировать комсомольский истребительный батальон – ловить немецких парашютистов-диверсантов. Я, еще не комсомолец, тоже сунулся, и представьте себе, сразу записали, никому и в голову не пришло спросить, есть ли у меня комсомольский билет.
А еще через два года, в самый разгар войны, на Западном фронте, когда я был командиром отделения в отдельной роте разведчиков при штабе дивизии, меня неожиданно вызвали в политотдел дивизии. Честно говоря, я немного струхнул: с чего бы это, думаю, в этот милый отдел просто так не вызывают – не сболтнул ли чего лишнего? Вроде и не болтлив, да я и моложе всех в роте, мне всего девятнадцать, кто со мной станет серьезные разговоры разговаривать? А может, и за несерьезные?
Являюсь. Нашел нужного майора с какой-то казачье-разбойничьей фамилией – не то Разин, не то Булавин, не то Чубодраненко. Доложился.
- Ты, сержант, самый образованный человек в роте, - говорит. – Так?
- Может быть, - осторожно говорю я и сам себе думаю: ты же сам знаешь, что у командира роты старшего лейтенанта Жукова всего семь классов, так чего спрашиваешь? Не иначе, думаю, на офицерские курсы хочешь меня отправить, только на кой они мне нужны? Я все-таки надеюсь дожить до конца войны и оставаться в армии на всю жизнь не намерен.
- Какой язык изучал? Немецкий?
- Так точно, немецкий! Только ж знаете, как мы его проходили? Читать умею, а понимать – ни бум-бум!
- А чего там понимать? - засмеялся майор. – Вот тебе военный разговорник, в нем самое необходимое, к каждой фразе и перевод есть. Будешь в роте вести занятия по немецкому языку!
- Я?
- Ты, ты! А то разведчики, называется, а взяли языка и ничего спросить не умеете! Позавчера покойника приволокли?
- Брали-то живым, он по дороге кончился, товарищ майор!
- Вот то-то! А что спросить успели? Понял?
- Так точно, понял! Разрешите идти?
- Еще не все. Сержант Копылов, когда погиб?
- Дня три назад. Только не погиб он, ранило его, я сам и в медсанбат отвозил!
- Ну, это все равно, в роте-то его нет. А ведь он у вас комсоргом был! - Доложишь старшине Белозерову, парторгу, что ты назначен комсоргом роты!
- Так ведь я…
- Все, кончили базар! – поднялся майор. – Выполняй!
Так я, еще не успев стать комсомольцем, враз стал комсоргом 257-й Отдельной роты разведчиков 199 стрелковой дивизии. А что вы думаете – фигура! Отдельная рота ведь на правах полка, майор посулил через месяц-другой офицерские погоны, но, к счастью, меня ранило, и моя комсомольская карьера на том закончилась.
А пока еще был на ногах, я был исправным вождем ротного комсомола. Политзанятия мне, слава богу, еще не доверяли, их проводил парторг старшина Белозеров, вологодский мужичище лет тридцати пяти от роду, которого в роте звали Сливки: он любые политзанятия начинал убойной фразой: “Вы это, значит, сливки, товарищи! Всей нашей дивизии сливки, это понимать надо!” А мои обязанности сводились к тому, что когда группа уходила на задание, все сдавали свои документы: коммунисты старшине Белозерову, комсомольцы и беспартийные – мне. А когда в составе группы был и я, все бумаги сдавали на хранение ездовому: он, пожилой мужик, от своей кобылы никогда и никуда не отлучался. Располагалась наша рота неподалеку от штаба дивизии, то есть километрах в трех от передовой, в молодой березовой рощице, и в свободное от заданий время я занимался с ротой немецким языком. По военному разговорнику, которым меня вооружил майор из политотдела.
Усаживаю всех свободных – обычно человек двадцать-тридцать – в кружок, сам в середке, гляжу в разговорник:
Команда “Стой” по-немецки ХАЛЬТ! Ну-ка, хором за мной…
- Гав! – рявкает рота.
- Молодцы! Дальше “Бросай оружие”, по-немецки ВАФФЕН ХИНЛЕГЕН! И-и… рраз!
- Гав-гав-гав-гав!
- Слышь, сержант! – стонет огромный сибиряк Косых. – На хрена мне эта бодяга, я ежели ему в лоб ствол наставлю, он свой и так бросит!
- А коль он тебе?
- Ну-к что ж, - пожимает он плечами. – Я брошу, куды денешься!
До ранения я еще успел выучить с ротой и три строевых команды: линкс-ум! Рехтс-ум! Керт-ум! – и тут уж даже Косых безропотно поворачивался налево, направо и кругом.
Через много-много лет, когда я уже тридцать годков отучительствовал в школе, написал несколько книг и успел выйти на пенсию, ко мне однажды вечером заявились в гости аж сразу четыре дамы.
- Мы решили учредить в нашем городе общество еврейской культуры! – после недолгих церемоний объявили они. – Как вы к этому относитесь?
- Доброе дело, - согласился я и полез за кошельком. – Сколько с меня?
- Много! – засмеялась одна. – Кошельком не отделаетесь! Мы хотим видеть вас председателем общества!
Я растерялся. Ну, какой из меня председатель? Я и о самой еврейской культуре имел весьма смутное представление. Шолом-Алейхем, Михоэлс, Бергельсон, а кто там есть еще? Ага, мой однофамилец певец Зиновий Шульман, певица… как ее… пуговица по-белорусски… во, Анна Гузик! Поэт Изи Харик, расстрелянный в 1937-м, стихи которого учили и в белорусских школах, а кто еще?
Да, мои друзья, актеры некогда существовавшего еврейского театра Мотя Березкин и Ася Гальперина, к тому времени уже оба покойные. Еще и поэты Хаим Мальтинский и Гирша Рэлес, я с ними встречался в Минске, а с Хаимом даже водку пил, только читал я их исключительно в переводах. Гриша Березкин читал мне стихи Грубиана, но тоже в переводах. И всё? Увы, и все, больше ничего не знаю. Словом, ни языка толком не знаю, ни музыкальной, ни художественной, ни исторической традиции, еврейский фольклор – только на уровне анекдотов да речений балаголов-биндюжников, где все основано на сочетании сочного идиш с отборным русским матом. И с таким багажом – в председатели общества еврейской культуры?
Все это в считанные мгновения пронеслось у меня в мыслях, и я в ужасе замотал головой.
- Вы с ума сошли! - только и смог выговорить я, но продолжить мне не дали.
- Вам ничего не придется делать! – наперебой затараторили они. – Только представительствовать! Мы все будем делать сами, не бойтесь!
- Вам нужен свадебный генерал? – засмеялся я. – Но какой же я генерал? Всего лишь сержант, и орденов-медалей у меня раз-два и обчелся, я не лауреат!
- Вы член союза писателей СССР! А чтоб нас зарегистрировали, нужен человек с именем!
- И кроме меня в области не нашлось имен? Есть же и члены Союза художников, и заслуженные артисты, даже профессор есть!
- Были мы у некоторых, - горько сказала одна. – Отказываются!
- Трусят! – решительно пояснила другая. – Привыкли всю жизнь прятать свое еврейство, ну и сейчас на всякий случай не хотят вылезать на свет!
- Герои, словом, орлы-партизаны! – презрительно повела плечом та, что помоложе всех. – Вы тоже такой герой?
Только этого мне не хватало, обвинения в трусости. А иначе ведь посчитают, какие бы причины отказа ты не находил.
- Если вопрос ставится именно так, я согласен. Что я должен делать?
Меня немедленно расцеловали. Вот так я без драки попал в большие еврейские забияки. Поначалу все было, как и обещали мне милые дамы-инициаторши: бумаги, бумаги, хождения к властям за разрешениями, подписями, утверждениями программы общественной деятельности и т.п. Volens nolens перезнакомился с “отцами” города и области. Видимо, открытый еврейский деятель был им в диковинку, принимали меня с любопытством, “отцы” в большинстве своем были приветливыми, радушными и… абсолютно равнодушными людьми. Получалось почти, как сказано у Михаила Светлова: “Отовсюду мне причитается, и нигде ни хрена не дают”. Собственно, и причиталось-то всего немного: отдайте нам конфискованные когда-то здания синагог, христианам ведь две церкви и костел вернули, ну а пока временно хоть какую-нибудь халупу для офиса. Отдавать, что бы то ни было, власть не торопилась. Оно и понятно: на кой черт мы, евреи, ей сдались? Власти удобно, когда мы живем в тени, и чем незаметнее, тем лучше. И тут посетила меня светлая мысль: ведь среди нашего брата есть немало состоятельных, даже богатых, людей, надо обратиться к ним, есть же вековые традиции, должны же они и так далее.
Получилось только “и так далее”. Местные наши олигархи прекрасно ладили с властями, щедро подкармливали всех, от кого хоть в малейшей степени зависело их благополучие, и в зарождающемся обществе еврейской культуры видели всего лишь еще одного нахлебника, от коего для них проку, как от козла молока. Это была уже новая еврейская традиция – советская. Богаче наше общество не стало. Правда, как только у нас появились какие-то зарубежные связи, наши бизнесмены оживились: перед ними замаячили какие-то перспективы личного характера. А стоило обществу получить какие-то посылки с продуктовой помощью, сразу же объявились охотники и умельцы эту помощь распределять. Естественно, появились обойденные и обиженные, а жаловаться кому? Конечно же, генералу, а генерал-то не может повесить объявление о том, что он всего лишь свадебный – у людей-то другого нет, вот в чем соль. Забияка обязан драться…
Поскольку я, по словам одного из “отцов города”, оказался главным жидом области, то бишь самым большим еврейским забиякой - Бобруйск не в счет, тамошние евреи сами по себе, и забияк у них хватило бы и на три Могилева – мне пришлось встречаться с еврейскими лидерами других белорусских городов и областей в Минске. Там на съезде избрали республиканский Координационный совет – ну, разумеется, в нем автоматически оказался и я. А чуть позже наметились и всесоюзные еврейские съезды – сначала в Москве, потом в Одессе – как же без меня, и съезды были бы не съезды, когда б там не было меня! Не тот цимес! Правда, я там ни разу не выступал, но за что-то голосовал. Вот только никак не могу вспомнить, за что или против кого, но что голосовал – помню отчетливо.
И меня поразило удивительное сходство того, что происходит у нас в Могилеве, с тем, что происходит в Минске и в Москве – подозреваю, что и везде. Как только наше общество еврейской культуры из чего-то аморфного стало обретать конкретные формы общины, в нем сразу же обнаружили себя противоборствующие силы: началось противостояние амбиций, обнажились клыки и когти. Бизнесмены, коих я притащил в общество, потребовали себе власти, интеллигенты-основатели решительно выступили против, назревал раскол. В Москве же не могли поделить спонсорские финансы: то ли всем сестрам по серьгам, то ли одной больше, другой поменьше – гвалт стоял невообразимый, а кто из спорящих прав – нам, провинциалам, понять было не дано. Я вообще склонялся к тому, что никто не прав.
И что вы думаете: приехал я в Нью-Йорк – о боже, и здесь все то же! На Брайтоне два общества ветеранов, одним командует Комиссар, другим – командир. Одного обязывает фамилия – у другого нестерпимо зудят плечи под древними полковничьими погонами. И никак не разделят большую дырку от бублика. Аппетитная такая дырка, а уж пахнет-то, пахнет! А где-то выше Брайтона, в самом центре Нью Йорка – Манхэттене, делят другую дырку, аж клочья летят, такие там страсти.
Из всего этого я пришел к выводу: собрание евреев – это вам не разведрота на занятиях, хотя здесь тоже гавкают все, но не хором, а каждый на особинку. А разговорника с переводами пока что не изобрели – как же без него договориться? Или так и будем гавкать друг на друга всю оставшуюся жизнь?
Главное, без разговорника и гавкать неинтересно, даже действующим ныне забиякам это занятие уже, похоже, осточертело.
А что, если попробовать по-старому.
- Идн, ша! Ваффен хинлеген!
Как говорил мой дед:
- Гехапнем а стыкл брамфн, закусим дыркой от бублика. И перестанем кусаться.

© журнал Мишпоха


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/nomer10/shulman.php on line 116

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/nomer10/shulman.php on line 116