А

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №10 2001год

Журнал Мишпоха
№ 10 (2) 2001 год


Петр Явич

© Журнал "МИШПОХА"

Портрет


Алесь Прусский
С ПЕТРОМ ЯВИЧЕМ К ПЕНУ
Мое личное знакомство со старейшим живописцем витебской школы Петром Явичем произошло 4 декабря 1995 года, когда художник неожиданно постучал в двери моей мастерской и уверенно войдя в полуподвал, как говорится, “с места в карьер” изложил цель прихода. Художник искал пути “обнародования” своего огромного наследия, фактически замурованного в стенах квартиры, и уже редко навещаемой мастерской. Найдя, наконец, спонсора и возможность издать первый (в 77! лет) альбом, решал проблему его автора. Лариса Михневич, сотрудница художественного музея, посоветовала найти меня.
Признаться, я мало знал о человеке Явиче и немногим больше о его творчестве (таков уж резонанс нашего существования в этом мире), и сначала его проблема не вдохновила меня. Энергия же его лица и искренность тронули, и я согласился пойти с ним в мастерскую, а затем и в его дом. Ю.Пэн “Автопортрет”Уже через несколько минут созерцания его цветов и портретов я понял несомненную ценность его наследия, а, включив его в контекст белорусской истории искусства, осознал откровенную невостребованность Явича на достойном уровне. Под впечатлением увиденного, я дал согласие написать статью для его первого альбома, кажется раньше, нежели чувства нашли согласие с разумом. Уже дома у Петра Максовича, мы коснулись темы истоков, школы, учителей, и тут впервые узнал я, что передо мной ученик уже легендарного Пэна.
В тексте для альбома художника я мимоходом коснулся темы Пэна в судьбе Явича – маленькие, очень симпатичные эпизоды. Масштабы и возможности этого издания, не позволили копнуть тему глубже, но мы всегда помнили намерение возвратиться к ней, при взаимном расположении и балансе чувств и желаний. Пролетело 5 лет, художнику уже 83, и вот мы сидим за тем же столом, и Явич вспоминает…
О, как это непросто! 67-й год “порошит” те далекие дни. Как воскресить, как оформить еще живое в душе в нужные слова? Петр Максович откровенно взволнован, растерян. Еще бы – мир “утонувший” в бездне времени фантастически огромен, едва ли сам носитель и владелец его способен “даць яму рады” (прекрасное белорусское выражение). Пока он спит в своих недрах, либо всплывает временами, как сон наяву, дозировано, с ним сосуществовать бывает и легко, и грустно, светло или необъяснимо мучительно. Но вот возникает потребность достать из памяти что-то большое, программное, кому-то необходимое и … машина времени заупрямилась, застучала полузаснувшим механизмом, начала давать сбои, горячиться и не доверять себе.
Волнуюсь и я – тут настраиваешь не только собеседника, но и самого себя. Диктофон в таком случае неуместен, каждую минуту необходимо “тормозить” излишний пыл, возвращаться, просить, а то и принуждать добыть то, что считаешь нужным уже ты, собиратель чужого “меда”.
В первый вечер мы только расставили вехи, обозначились, вошли в программу. Я уже знал – что-то терпко-душистое еще живо, будет воскрешено памятью, зафиксировано. Этого “нечто”, стройного, осязаемого, способного восстать зримо уже немного. Память в таком возрасте (да и куда раньше, даже у молодых) имеет свойство “выцветать”, рассыпаться, прятаться, капризничать. От долгой невостребованности все готово превратиться в прах… Для вхождения в предмет разговора я прошу примет живого Пэна, осязаемого, неповторимо самобытного.
– Вот я сегодня увидел Вас в саду за разборкой перегноя для грядки помидоров, согбенного, на коленях, облаченного в брезентовую робу (подарок рабочих на заводе, где некогда писал мастерового), с незнакомым и отрешенным к земле лицом… - Понимаете к чему клоню?
Петр Максович задумывается, осязаемо вижу его экскурс к живому учителю, в дом на Гоголевской, в мир бесконечно дорогой и оказывается, такой неуловимый. Я жду их контакта, помогаю, как могу. Ученик Пэна почти капитулирует, выдает нечто общее.
- На редкость прост. Искренен и прост. Одет при нас (четверых последних учениках) был всегда в один и тот же костюм с серым свитером… И вдруг – шляпа! Летом носил соломенную шляпу, небольшую, но соломенную, очки закручивал за уши собираясь работать… Бородка, ну как у Вас, небольшая, стриженая, но усы меньше, тоже стриженые. Спокойный, добродушный, не вспыльчивый, рыжевато-седой, волос мало, острижены…
Пока немного. Даю Петру Максовичу отдышаться, подтруниваю, вдохновляю.
На известном снимке 1935 года, где запечатлена перспектива сразу двух комнат пэновской квартиры (50 работ видать в одной и 36 в дальней, и это 86! на неполных двух стенах), Пэн сидит на скромном табурете в макинтоше и шляпе. Одет официально, возможно специально для съемки. Явич уже в училище. Силюсь увидеть его “пацаном” в этом пространстве. Пэну жить осталось меньше двух лет… Среди нескольких известных автопортретов художника, написанных в разные годы, есть один под названием “Завтрак” - время ученичества Явича. На автопортрете необыкновенно симпатичного человека Пэн чуть моложе сегодняшнего Петра Явича. Мысленно омолаживаю ученика до возраста 13 – 14 лет, сажу напротив первого учителя. Так он смотрел в минуты просветления на Петю Явича. Чудо времени, чудо искусства. Сегодня старик – ученик силится вернуться вспять, осязать, согреться от угасшей звезды…
Способом наводящих вопросов заполучаю до сказанного:
- Был маленького роста, средней комплекции. Руки небольшие, пухленькие, добрые, “умные”. Глаза голубые (для других серые), уже помутненные старостью. Зимой носил свитер шерстяной с пуговицами, шапку меховую (каракулевую?) высокую, черную. Очки тонкие металлические. Длинный шарф, который часто закрывал подбородок (бородку). Не курил. Часто можно было видеть с газетой в руках. Это была предшественница “Вiцебскага рабочага” “Заря запада”.
От себя хочу добавить – в эти годы и уже раньше Пэн был похож на сегодняшнего белорусского поэта Рыгора Бородулина. Последние снимки Бородулина все больше напоминают Пэна. Это для тех, кто привык осязать “с натуры”.
Начало 30-х годов. Тридцать четыре года жизни в Витебске, Двадцать два до рождения в венгерском Терексентмиклоше Пети Явича. Позади вся золотая пора жизни. Закат Пэна освещает зарю художника новой эпохи. Уже десятилетие сверкает в Европе звезда Шагала…
Феномен искусства, человека искусства завораживает, возвышает, заставляет примерять себя и наши чувства к высокому, вечному. Но возвышаясь, мы жаждем живых примет, осязания, дыхания прошлого. Маленький рост, длинный шарф, картошка в мундирах, маленькие, припухшие, добрые руки учителя…
- Как вы попали в ученики, Петр Максович?
- Накануне, из Венгрии к Пэну пришел пакет с письмом и вложенным журналом “Пештинапло” от двух его былых учеников. В журнале речь шла о художнике, были помещены две репродукции его работ. Но как прочесть по-венгерски в Витебске? И тут Пэна осеняет – ведь его знакомый парикмахер Макс Явич, кажется, жил в Венгрии… да у него жена – чистокровная венгерка! Так журнал попал в семью Явичей, где все вместе и перевели взволновавшее Пэна послание. Растроганный и благодарный художник спросил у Явича – отца:
- Есть ли у Вас дети (сын или дочь)?
Отец рассказал о сыне, которого мечтает увидеть когда-нибудь музыкантом (в семье была скрипка, и отец наигрывал изредка на ней тихие мелодии), и что сын любит рисовать.
- Ведите мальчика ко мне сегодня же!…П. Явич “Дом, в котором жил и работал Ю.Пэн”
Так мальчик Петя (было ему лет 13) впервые вошел в незабываемый мир пэновского гнезда, восхищенный его волшебной сказкой, где довелось ему из добрых рук старого мастера принять первые уроки живописи и рисунка. Официально Пэн лет 6-7 уже не преподавал (старость и неприятие новых взглядов на роль искусства), и в это время его навещали на дому лишь четверо учеников. Из трех соучеников память сохранила лишь фамилию Гуткина (сына маляра)…
“Переступая” вместе с Петей Явичем порог пэновской квартиры, спрашиваю о приметах быта, мастерской. Явич нервной рукой (ей передаются импульсы взволнованной памяти) чертит на листе бумаги план квартиры Пэна, постоянно перечеркивая и добавляя к одному элементу другой.
Вместе мы входим с улицы Гоголевской (теперь угол Ленинской и Замковой) в подъезд (рядом с аркой, что вела во двор) и поднимаемся на второй этаж, и (не исключено, что сам Пэн открывает дверь!) попадаем в прихожую, узкий длинный коридор, у торцовой стены которого, как страж, встречает нас громадный сундук. Тут хранились старые академические рисунки Пэна, этюды, деловые бумаги, архив художника. О, как хотелось порой заглянуть в его волнующие недра… Хотелось бы и нам сегодня. Уже не заглянуть…
А ведь в потенциальном музее Витебской художественной школы сундук этот должен был бы стоять на главном пьедестале, как ларец-саркофаг ее начала - начал!
Из прихожей, оглянувшись в уже виртуальном пространстве на чудо – сундук, попадаем в первую большую комнату. От неожиданности дух захватывало от ансамбля плотно завешанных картинами стен. Как вспоминал Шагал, “свободным оставался лишь потолок и не оттого ли впоследствии меня так тянуло расписывать именно потолки, плафоны…” Вдоль стен в два-три ряда стояло то, что повесить было невозможно. На снимках видно, что это были рисунки, этюды – то, что было в движении, ставилось, перемещалось, ходило по рукам среди ценителей. Здесь же висел большой портрет Бетховена. Его и еще Шопена хозяин любил больше всего. Но самое волнующее – здесь, в постоянном вдохновляющем присутствии стольких работ старого мастера и проходили занятия его учеников. Современная модель, учитель – кот в мешке, в школе Пэна была неприемлема. В пространстве галереи – учебного класса находилось несколько простых табуреток, планшетов для работы, стояли гипсовые слепки. Сколько из этого гнезда вылетело за долгие годы окрыленных птенцов, оперившихся, понесших по свету крылатое чудо искусства!…
Рядом была самая большая комната. После экспозиционного изобилия первой она удивляла еще больше, словно попадал в некий космос живописи, которому нет пределов. Здесь висели в основном портреты. Казалось, со стен взирает на посетителя весь оживший во времени Витебск, было невозможно поверить, что все это создано волей и руками этого маленького, скромного старика. Очередной раз в голову мне приходит мысль:
- Искусство не для слабых…
Из комнаты портретов был выход на балкон с видом на овраг (давнее русло ручья), где сегодня воцарился форум “Славянского базара”. В дни Пэна и его школы размещался здесь заезжий цирк-шапито. Именно на этом балконе в 20-е годы Пэн написал художника Туржанского И.А. (многие путают его со знаменитым Л.В.Туржанским), сосредоточенного скромно-благородного в шляпе, с перспективой уходящей вверх улицы.В мастерской Ю. Пэна. Сегодня от этого вида осталась только восстановленная церковь (на работе Пэна и она видна вдалеке). С горки вниз катится под балкон знаменитый витебский трамвай… Изображенный на работе старый художник был ранее начальником витебской тюрьмы, а увлекшись живописью, пришел в народное художественное училище в ученики к Пэну (в возрасте 67 лет!). Были у славного Пэна и такие “птенцы”. Среди множества портретов, населявших эту комнату, висели гипсовые руки, маски, изрядно покрытые пылью, придававшей всему колорит стабильности и равновесия. В углу, отапливая сразу три помещения, стояла белая кафельная голландская печь, а рядом с ней был вход в спальню художника, увешанную женскими портретами и …обнаженными моделями. Целомудренный художник будто прятал от лишних глаз свои “слабости”. Известна его художественная страсть к носительницам красоты, молодости, “сладости” жизни. Как вспоминал Марк Шагал:
- Не было такой красивой двадцатилетней девушки, которую бы Пэн не приглашал позировать.
Можно представить волнующий восторг юного Явича, впервые попавшего в это “логово” кумира…
Ложем старому художнику служила кушетка аскета.
Следующая (четвертая) комната воспринималась уже спокойнее. Здесь выделялась картина с большой головой лошади. Пэн вспоминал, как в один из визитов Илья Репин, в приступе характерной щедрости, расхваливал именно эту лошадь. Оно и понятно, обласканный славой гений искал для поощрения у провинциального собрата нечто экзотическое.
В комнате расхваленной Репиным “головы лошади” находился и стол для гостей, который дает право (пусть это будет дань только традиции) именовать ее гостиной. Здесь, вероятно, родился пэновский “Завтрак”, здесь нередко делил он трапезу со своими учениками, которых по утрам встречал уже приготовленный учителем чай.
Рядом была небольшая кухня, с русской печью и выходом на длинный дворовый балкон, который по полупериметру (вероятно в пожарных целях) объединял дворовую часть второго этажа. Когда привозили дрова, с этого балкона ученики спускали на веревке большую плетенную корзину (иногда большой мешок) и весело тянули наложенные в них дрова на пэновскую кухню. Чугунные горшки, ухват у печи, с помощью которого Пэн отправлял в нее свою любимую картошку в мундирах. С картошкой бытовали небольшие шотландские селедки, вареные яйца, обязательная масленка с маслом (его хозяин рекомендовал добавлять в картошку). Вся неповторимая (ритуальная) сладость этой простой трапезы, как нельзя красноречивее, читается в том же “Завтраке”…
Отрываясь от тарелки супа, которым нас угощает милая Лидия Ильинична (спутница, друг и по совместительству домашний секретарь Явича), Петр Максович добавляет:
- Пэн супов не варил…
Кстати, жил Юрий Моисеевич один, женат не был. Одно время жила с ним сестра, которую поздней, уже больной, забрала ее дочь в Ленинград. Интересное толкование неженатости Пэна читаем у Александры Шатских в книге “Витебск. Жизнь и искусство. (1917-1922гг.)”: “…его безбрачие, по сути, было внутренним обетом жреческого толка. Пэн был непоколебимо убежден, что художник не имеет права тратить свою душу ни на что другое, кроме искусства”.
С особенным вдохновением Петр Явич отвергает миф о мнимой скупости Пэна:
- Помню, приходила женщина, просила продлить срок выплаты долга. Говорил с ней учтиво, долго, и, наконец, весь долг простил.
- Ну, где она возьмет эти деньги? – говорил ученикам.
Все знали, что некогда один из его учеников по имени Давид обокрал его (большая сумма денег), женился и исчез. Милиция просила подать заявление, без которого арестовать злодея невозможно, на что Пэн отвечал:
- Не буду писать. Вы его посадите, и карьера его, как художника, на этом окончена.
Даже плату (рубль в месяц) брал непостоянно, часто чувствуя, что этот рубль нужнее ученику и его родителям. И еще милый факт уже описанный мной в альбоме. Пэна часто навещали нищие, просители. Если был болен (лежал на кушетке, положа руку на голову) и не мог выйти, ставил табуретку, на которой раскладывались монеты по 5, 3 и 2 копейки, раздаваемые просителям в следующем порядке: 5 – тем, кто ходил редко, кто чаще – по 3 копейки, а завсегдатаям – по 2. Никогда не говорил в присутствии учеников о других плохо.
Анна Герштейн (троюродная племянница художника, вспоминала):
- Пэн производил впечатление человека сухого, несколько отстраненного от других. Расположить его к себе было непросто. Но эта сухость была лишь защитной маской.
В общении с учениками эта маска была ни к чему, внутренняя собранность, самодисциплина и скромность вместе с наукой искусства передавалась и им, как знак, достойный подражания.
Ко времени первых шагов ученичества Явича былой “Школы рисования и живописи художника Пэна” уже не существовало и уроки старика – учителя сводились лишь к подготовке ученика для поступления в училище. Поэтому говорить о какой-либо серьезной программе занятий не приходится. Главным вдохновителем и путеводной звездой была художническая среда дома учителя, его галерея, живой облик, полный тайны и обаяния самого творца, аура его священнодействия. Художник вдохновлял состоявшимся примером, резонансом вокруг его личности. И все же я спрашиваю:
- Как же учились?
- В комнате для занятий стояли гипсы. Помню голову Лаокоона, Геру, Афродиту, гипсовую руку, кленовый лист… Рисовали все это. Если был болен, носили рисунки до его лежака, там давал совет, указывал на недостатки. Постановок не ставил. Живописи учились прежде всего копируя фрагменты (а то и целиком) его работ. Мастерская и комнаты, где висели работы, освещалась большими лампами. Деньги за освещение Пэн не платил, музей его был на балансе горсовета. Если не было или недоставало бумаги, красок – давал свои или выдавливал на палитру недостающие “цвета”. Обращался с нами как с равными. Даже позднее, когда учились в училище, в свободное время ходили к нему за советом, где в придачу часто получали кусок холста. Сам в училище ходил редко и с неохотой. За работой почти не видели, но запомнилось написание портрета певца Батурина. Изредка дописывал позднего “Часовщика”, множество деталей которого считал недостаточно хорошо сделанными.
Работы свои Пэн в то время не продавал. Известно его выражение:
- Я вдохновением не торгую.
Но помнится один факт, когда к старому учителю приехали одесситы, долго осматривали его работы на стенах и купили для одесского музея два портрета евреев за 4 тысячи рублей. По тем временам это были большие деньги. А однажды, совсем чудо, вместе с председателем горисполкома, для знакомства с Пэном, пришел очень сановитый человек, долго беседовали, осматривали все вокруг. Человеком этим оказался сам секретарь ЦК КПБ Червяков. Когда ушли, Пэн спрашивал:
- Кто такие? Что же Вы не сказали, что это такая фигура?
Пэн любил своего ученика Шульмана, построившего в Мексике Школу и преподававшего в ней. Художник написал портрет его отца, краснодеревщика, в характерной позе у дверей, со шляпой в руках.
Обладателю такой огромной коллекции собственных творений, конечно же, был необходим постоянный ценитель. Любым гостям художник был рад. Несмотря на работу, болезни, всегда просил учеников впускать.
Петр Максович задумывается и вдруг тихо и как-то шаловливо, и в то же время виновато улыбаясь, произносит:
- Бриться и стричься ходил только к отцу (никогда не порезал!), а однажды сам видел, как отец вытирал салфеткой простуженный нос Пэна…
Мы уже вместе улыбаемся пикантной ситуации, а после новой задумчивой паузы уже серьезно:
- В день убийства весь город лихорадило. Лейтмотивом протеста было всеобщее осознание жгучей несправедливости…
Мастерская-квартира, собрания были национализированы. К ним была приставлена женщина – куратор для обслуживания экскурсий, число которых резко увеличилось.
Завершив хождение в благоуханный витебский оазис, имя которому Пэн, мы как бы выходим опять на Гоголевскую, огибаем угол на Замковую. Три слова о ней – прошу Петра Максовича. – Угловой дом принадлежал доктору Хейну. В подвале его, как раз на месте теперешней “Бульбяной”, была пекарня. Дальше вспоминается магазин (писчебумажный), где заведовал Богорад с женой Дысей. Пэн о них говорил:
- Очень благородные люди.
Еще дальше был “Антиквар”, за ним гостиница “Бристоль”. На Гоголевской, как-то особенно в те тихие времена, громыхающий трамвай, цокот лошадиных копыт, крики извозчиков… Из училищной поры Явич вспоминает как писали натурщицу – цыганку. В это время мостили улицу Володарского (ныне Суворова), а цыгане возили на лошадях песок. Здесь и нашли молодые художники свою экзотическую модель. Все это скромные штрихи к портрету города, где в то время жил его легендарный художник.
Перебирая в руках уцелевшие во времени снимки пэновского гнезда, сделанные учениками училища, ими же сконструированным фотоаппаратом, показываю Петру Максовичу один из них, где рядом с полотнами обнаженных красавиц, срезанный краем кадра, стоит старик Пэн. Обтрепанный рукав длинной куртки, пояс с застежкой, правое ухо… В таком фрагментарном виде и живет сегодня в сознании новых поколений витеблян образ одного из легендарнейших людей города. Исчезнувший дом, уцелевшая на четверть галерея его наследия, ни скромного бюста, ни доски на месте, где генерировалась культура и слава Витебска.
Петр Явич прошел хорошую школу. В училище его учителями были прекрасные мастера Хрусталев, Ахремчик, Фогт, Дежиц, братья Даркевичи, но с особенным теплом, сам уже преклонных лет маэстро лелеет память о своем первом добром учителя. Сама развеска работ, уже в домашнем “музее” ученика, явно унаследовала модель собрания незабвенного Пэна…
Окидывая мысленным взором жизнь и облик Юдэля (Юрия) Пэна, резонанс, оставленный этим человеком в сознании и памяти тех, кого коснулась легким крылом его душа, не могу удержаться от соблазна вспомнить здесь удивительный по тонкости чувств штрих к портрету Пэна (словно полустертый кинокадр), оставленный Марком Шагалом.
-…острая белокурая бородка также (вместе с полами его куртки) движется и выражает то тепло, то похвалу, то приветствие…

© журнал Мишпоха

1