Мишпоха №33    Белла ГРИНГЛАЗ * BELLA GRINGLAZ. СПАСЕНИЕ ЦИЛИ БРОД * SAVING TSILYA BROD

СПАСЕНИЕ ЦИЛИ БРОД


Белла ГРИНГЛАЗ

Циля Брод, ремесленное училище, г. Киров. 1943 г. Циля Брод, ремесленное училище, г. Киров. 1943 г.

Циля Брод с дочкой и внуками. Циля Брод с дочкой и внуками.

Памятник, установленный на местах расстрелов белыничских евреев. Памятник, установленный на местах расстрелов белыничских евреев.

Памятник, установленный на местах расстрелов белыничских евреев. Памятник, установленный на местах расстрелов белыничских евреев.

Белла ГРИНГЛАЗ * BELLA GRINGLAZ. СПАСЕНИЕ ЦИЛИ БРОД * SAVING TSILYA BROD

В книге «Гибель местечек Могилевщины» (Александр Литин, Ида Шендерович, Могилев. 2005) я прочла о городском поселке Белыничи, где погибли все родственники моих родителей и родителей моего мужа – 27 человек.

Из воспоминаний Ковалевой Марии Константиновны следует, что после расстрела евреев в Белыничах 12 декабря 1941 года в живых остались три человека: Ковалёва Мария Константиновна, подросток Куперман Емельян и какая-то одна женщина.

Я предполагаю, что этой женщиной была моя двоюродная сестра – Циля Исааковна Брод, которая в настоящее время живет в Израиле.

Циле в ту пору было 14 лет. Семья состояла из четырех человек: мать, Циля, старший брат и младшая сестричка в возрасте полутора лет. Отец умер до войны.

В конце июля 1941 года всех оставшихся в Белыничах евреев заставили переселиться в гетто, находившееся на улице, в начале которой был банк, а в конце – школа. Эта улица сейчас называется Энгельса. Люди взяли с собой самое необходимое.

Началось мародерство: население окрестных деревень шныряло по еврейским домам и все растаскивали, выхватывали даже узлы из рук.

Прожили узники в гетто четыре месяца. Болели, голодали. На все гетто разрешили взять только две коровы, чтобы кормить детей.

Были среди немцев и те, которых Циля называет «нормальными людьми». Она вспоминает, как однажды шла, держа на руках сестричку. Какой-то немец подозвал ее, дал пакетик и говорит по-немецки: «Это хорошо, еда». Это был единственный случай гуманного отношения к узникам.

В сентябре 1941 года расстреляли всех мужчин-евреев.

И вот настало 12 декабря 1941 года.

По воспоминаниям Цили, зима была суровой, морозной. Ранним утром, еще было темно, пришли вооруженные полицаи и стали всех выгонять из домов. Люди догадывались, куда и зачем их гонят. Дети пытались спрятаться: кто под кровать, кто под стол. Но их безжалостно вытаскивали и выталкивали на улицу. Мама Цили схватила младшенькую на руки и спряталась за печь, но ее заметили. Циле мама приказала спрятаться за дровами. Полицаи просто не сообразили туда посмотреть – это и спасло девочку.

На улице кричали от страха, от беспомощности, от безысходности. Около домов стояли телеги: кто не мог или не хотел идти – тут же расстреливали и трупы грузили на эти телеги.

Потом все стихло. Циля боялась вылезать из укрытия, хотя ей очень хотелось пить, кушать. Она периодически проваливалась в сон. Приблизительно на третьи сутки решила выйти из убежища, но ноги не слушались. Циля понемногу стала ходить по дому. Обыскала все полки, все уголки и нашла пару кусочков высохшего хлеба. На гвоздике висело мамино платье. Она его одела, подвязалась, чтобы было покороче. Нашла кусок сатина, который мама спрятала под матрасик, надеясь сшить из него одеяльце для своего новорожденного ребенка. Циля обмотала этот сатин вокруг себя. Утром, было еще темно, она пошла по улице гетто по направлению к школе. Циля не знала, куда идти. Вспомнила, что у мамы была приятельница – белоруска, и пошла к ней. Эта женщина покормила ее, обогрела, как могла, и сказала, чтобы Циля уходила, иначе их всех расстреляют.

Естественно, Циля ушла, проплутала весь день, деваться было некуда, и к ночи она снова вернулась к этой женщине. Вошла в сени, но не решилась зайти в дом. В сенях в углу лежала солома, и она, измученная бесполезным хождением, голодная, холодная уснула на этой соломе. Под утро, окончательно промерзнув, она все-таки вошла в дом. Увидев ее, женщина схватилась за голову от страха, но покормила, дала чулки, какие-то ботинки и сказала: «Иди и не возвращайся, иначе мы все погибнем».

И Циля пошла... На каком-то хуторе ее даже не пустили в дом, где-то дали переночевать, где-то она ночевала в сарае около коров – все же теплее, чем на улице; где-то выпросила милостыню. Надо было как-то выживать. В конце концов, вышла на широкую заснеженную дорогу. По-видимому, это была дорога на Шклов. Шла голодная, замерзшая. В какой-то момент ее догнала телега, около которой шли два мужика, наверное, сидеть в телеге было холоднее, чем идти. Стали они ее спрашивать: кто, да что, куда идет. Циля что-то сочиняла, придумывала... Они, конечно, все поняли… Потом Циля узнала, что это были подпольщики – так она их назвала во время своего рассказа. Один из них показал, как пройти в деревню, и сказал, что с краю в первом доме живут бездетные люди и, если они ее не примут, то во втором доме живут двое стариков (она предполагает, что это были его родители) и они ее спрячут. Приняли Цилю в бездетную семью. Это была деревня Понизовье Шкловского района. Ее покормили и уложили спать на печь. Конечно, спрашивали, откуда, куда и кто она такая. И снова девочка придумывала.... Поздно вечером пришел тот же мужчина, который направил ее к этим людям. О чем-то они беседовали между собой, и Циля осталась жить в этом доме какое-то время. Потом жила в другом доме в этой же деревне.

В этом же доме пряталась еврейская семья – мать с сыном. Они на ночь приходили, а днем уходили в лес.

Цилю переселяли из дома в дом. Всего в этой деревеньке было шесть домов, и сразу же начинался лес.

Прожила Циля там около двух месяцев – до весны 1942 года. В марте пришел этот же мужчина и принес ей немецкое удостоверение – пропуск на имя Кати – и научил говорить, что она из детдома, который разбомбили. Дали ей узелок с пищей, и утром рано он показал, куда надо идти.

Циля дошла до деревни, зашла в крайнюю избу, там сидел старичок с костылем. Он разрешил ей посидеть, погреться, а сам вышел. Вскоре вернулся с полицаем, у которого было ружье. Полицай молча посмотрел на нее, а потом говорит: «Пошли!» – и повел Цилю к лесу. Долго шли по лесу, и вдруг он говорит Циле, что в этих лесах недавно убили полицая, поэтому они приглядываются с подозрением к каждому новому человеку. А Циля шла и ждала, что полицай ее вот-вот пристрелит. Когда уже стемнело, полицай сказал ей, чтобы она шла в таком-то направлении, и там будет деревня, куда ей надо идти с ее пропуском. Это уже потом она поняла, что тот мужчина и этот «полицай» были подпольщиками.

В доме, куда она была направлена, было много детей (то ли свои, то ли чужие), и она прожила там несколько дней. Ей подсказали, как надо идти к линии фронта. Шла и шла по деревням и в одной деревне была такая ситуация: днем – немцы, ночью – партизаны...

Был уже май 1942 года. Страх, подмороженные ноги и руки, усталость. Хотелось только одного: чтобы это скорее все закончилось.

Циля шла лесом. Хорошо помнит, что лужицы были покрыты ледком, идти было тяжело, и она время от времени проваливалась в воду в своих худых ботинках. И вот здесь ей встретились два партизана. Она, конечно, не помнит точно, о чем тогда говорилось, но доверчиво им сказала, что она еврейка и спасается, как может.

Неожиданно после ее слов один из партизан вскинул ружье на нее, но второй отвел ружье в сторону. Антисемитов везде хватает. Привели ее в партизанский штаб. Починили ботинки, дали шерстяные чулки-самовязки. Она старалась и помогала женщинам готовить еду, стирать. Прожила здесь неделю. За это время из деревень собрали около 15 человек – молодых, здоровых парней, и ее присоединили к ним, выписали на них один общий пропуск (это уже не для немцев, а для своих). Этим парням надо было влиться в нашу действующую армию. С этим пропуском им всем вместе надо было дойти до районного центра Усвяты Смоленской области и явиться к коменданту. Случилось так, что по дороге Циля от них отстала – они здоровые, молодые, шли быстро, а она не успевала за ними. Оставшись одна, зашла в первый попавшийся дом, где располагались наши военные. Привели ее к коменданту, который в этот момент был очень занят, а потом о ней вообще забыли. Ее посадили в какую-то комнату одну, где она просидела весь день беспомощная и голодная. Случайно в комнату зашел какой-то военный почистить сапоги, видит, сидит девчонка и плачет. Он отвел Цилю к коменданту. Снова допрос, после чего ей выписали пропуск до деревни, название которой она уже и не помнит. Перед выходом их покормили в столовой, и они вышли в ночь.

Цилю пристроили пастухом, пасла стадо вместе с еще одной девочкой. Питалась и жила по очереди в разных домах. Ходить было не в чем, и ей дали лапти, это избавило от хождения босиком по стерне. Уже потом она познакомилась в этом колхозе с еврейской семьей: брат и сестра, которые тоже бежали от немцев и нашли здесь приют. Они и дали ей галоши – это было целым богатством. Здесь она прожила два месяца – до июля 1942 года. А затем вместе с другими подростками из эвакуированных и местного населения была переправлена в город Киров (Вятка).

Много было тяжелых, даже безысходных моментов на том отрезке жизни Цили Исааковны Брод...

Белла Гринглаз

Фото Александра Литина
и из семейного архива Цили Брод.

Благодарим за помощь в
подготовке материала Иду Шендерович.

 

   © Мишпоха-А. 1995-2014 г. Историко-публицистический журнал.