Мишпоха №29    Марат БАСКИН * Marat BASKIN. ИТАЛЬЯНКА ИЗ БЕНСОНХЕРСТА * AN ITALIAN FROM BENSONHURST

ИТАЛЬЯНКА ИЗ БЕНСОНХЕРСТА


Марат БАСКИН

Марат Баскин Марат Баскин

Рисунок Натальи ТАРАСКИНОЙ Рисунок Натальи ТАРАСКИНОЙ

Рисунок Натальи ТАРАСКИНОЙ Рисунок Натальи ТАРАСКИНОЙ

Рисунок Натальи ТАРАСКИНОЙ Рисунок Натальи ТАРАСКИНОЙ

Марат БАСКИН * Marat BASKIN. ИТАЛЬЯНКА ИЗ БЕНСОНХЕРСТА * AN ITALIAN FROM BENSONHURST

«Марат Баскин тяжело и много работает, ему до пенсии служить, как медному чайнику, он может писать только по ночам, отрывая их от отдыха», – написал его друг журналист Владимир Левин, тоже живущий в Нью-Йорке. Но, читая повести и рассказы Марата Баскина, не чувствуется напряжение. Ощутима сопричастность автора к своим героям, его переживания о состоявшихся и несостоявшихся судьбах,  любовь к белорусскому местечку Краснополье, в котором он вырос.

 

А все в душе восторг и боль,
И все-то вспоминается...
И. Бунин

Песнi мае, песнi!
Смуткаў маiх дзецi!
Янка Купала

 

Когда я была маленькой, я всегда говорила маме:

– Я всю жизнь буду жить с вами, с тобой и папой, в Краснополье. Никогда не выйду замуж и никогда никуда не поеду!

Мама смеялась и говорила:

Тохторке, а нодул трахт ун а шнайдер махт! (Доченька, иголка думает, а портной делает! – идиш) Я, конечно, не знаю, какая у тебя будет жизнь, но я не хочу, чтобы ты всю жизнь сидела при мне: дай Бог, надумаешь выходить замуж, у тебя будет а гутэр хосун (хороший жених – идиш), и, может быть, ты с ним в город переедешь! Я всю жизнь мечтала увидеть мир, а всю жизнь прожила здесь: может, тебе суждено что-то лучшее!

И вы знаете, мистер Баскин, как будто мама в воду глядела: и весь мир я обошла, и хорошего жениха нашла, только не дай Бог такой дороги моим детям!

Я не знаю, что сказала бы мама, увидев меня сейчас, и гадать на этот счет не буду. Разные вышли у нас жизни! А у разных жизней разное понятие о счастье.

Сейчас меня зовут сеньора Розалия, а раньше я была просто Роза, дочка Аврома-шнайдера. (Аврома-портного – идиш) Все это было так давно, что иногда я думаю, а было ли все это?! От той поры у меня не осталось даже маленькой безделушки, как будто я родилась сразу взрослой и голой пришла в этот мир, как ребенок.

Но в отличие от ребенка, я помню свой первый крик: на дороге между Краснопольем и Чериковым нас, последних евреев, бегущих из Краснополья, разбомбили, и самолет, на бреющем полете прижимаясь к дороге, расстреливал оставшихся живых после бомбежки, а я, стоя во весь рост над погибшими родителями, кричала и рождалась вновь! И пули не тронули меня! Не знаю почему. Может, я и вправду живучая, как говорил Микеле.

– Все твои погибли и, может быть, Бог дал тебе живучесть, чтобы твой род продолжился, – как-то сказал он.

И я вам скажу, мистер Баскин, ничем иным не объяснить мою судьбу...

С той страшной дороги я вернулась назад в Краснополье и, наверное, закончила бы свою жизнь во рву, за Краснопольем, если бы не моя великая живучесть. За день до расстрела евреев я мыла полы в немецкой комендатуре, и старый немец, который всегда дежурил, когда я убирала, вдруг заговорил со мной:

Ду фарштейст дойч? – спросил он. (Ты понимаешь по-немецки – немецкий)

 – Да, – вся дрожа, сказала я.

– Беги, дочка, – сказал он. – Завтра всех ваших расстреляют, – и, боясь, что я его не пойму, добавил: – Пиф-паф! Всех убьют! Беги!

И я убежала.

Пешком я дошла до Гомеля, может, с полсотни прошла постов, и всюду меня принимали за белоруску: я раньше была совсем не похожа на еврейку и только теперь, под старость, когда стала совсем седой, во мне стало проявляться что-то еврейское. Узнав еврейское горе, я узнала и белорусское...

Я, как та курица, подумала, что выскочила из горшка, да дорога до порога далека! Где-то на третий день я попала в облаву и меня отправили как белоруску на работу в Германию.

И, как мечтала мама, я увидела мир...

Нас, как рабов, разобрали по домам, и я попала в семью Бауэров на юг Германии, возле французской границы. Единственным мужчиной на ферме был внук хозяйки двухлетний Гансик. Всем в доме заправляла старая хозяйка фрау Берта, а молодая хозяйка, ее невестка, фрау Эльза, занималась ребенком и кухней. До войны, наверное, ферма была большой, но, когда я попала к ним, в хозяйстве было всего десять коров.

Фрау Берта часто говорила:

– Ты бы видела, что у нас раньше было! А потом началась война, и я без мужчин все это вытянуть на своих плечах не смогла. И стала резать лучшие молочные породы на мясо! Ты можешь себе это представить?! С каждой коровой я расставалась, как с родным человеком! Они мне и сейчас снятся по ночам!

Могла ли я ее понять? Мне тоже снилась по ночам наша Лыска. Мы купили ее в Пропойске на кирмаше (ярмарке – бел.) за полгода до войны. И когда убегали из Краснополья, единственное, что мы взяли, – это ее. И первая бомба на чериковской дороге попала в нашу Лыску. Она не стонала, только из больших ее глаз текли слезы. Рядом умирали, и никто не думал о коровьей боли...

И я тогда не думала. А потом на ферме у фрау Берты я часто вспоминала нашу Лыску и благодарила Бога, что она у нас была, и благодаря этому я научилась обращаться с коровами. И благодаря Лыске я понравилась фрау Берте.

– Тебя любят коровы, значит, ты хороший человек, – сказала она как-то мне и доверчиво призналась: – Я всех невест Пауля показывала моим коровам! И, знаешь, только Эльзу они признали!

Я не буду кривить душой, и фрау Берта, и фрау Эльза относились ко мне хорошо. И даже по воскресеньям я ужинала вместе с ними, за одним столом.

– Так делал мой отец, – говорила фрау Берта. – В божий день работник должен почувствовать отношение хозяина к своему труду!

И, может быть, до конца войны я прожила бы на ферме у фрау Берты, если бы однажды фрау Эльза не позвала меня в дом и не попросила постирать ворох детской одежды:

– Пауль с фронта прислал Гансику, – сказала она и добавила: – Гансик родился, когда Пауль уже был на фронте, он даже его не видел! Но в каждом письме только о нем и пишет: он от него без ума! Не может дождаться, когда ему дадут отпуск! – восторженно сказала она и деловито добавила: – Мой хорошо, не жалей мыла: не дай Бог, могут быть вши или еще что-нибудь заразное!

И оставила мне вещи и кусочек мыла. Рубашечки бумазейные и ситцевые, брючки, кофточки, маечки, трусики – разных размеров и до боли знакомых фасонов: в них не было европейской изысканности, в них была наша простая удобность. Как говорил мой папа: «Ну, сделаешь бантик, а потом как с этим бантиком залезть на дерево? Ребенку надо сшить такой костюмчик, чтобы даже посреди лужи он выглядел ви а пориц! (как богач – идиш)». Вещи были не с магазина: где-то протертый карманчик, где-то оторванная пуговица. В этих вещах смеялись, плакали, жили... Я мыла их, и руки мои дрожали, и я не могла унять эту дрожь. А потом я вдруг увидела на внутреннем кармане пиджачка вышитое имя «Хаимка В.» Мама всегда так помечала мои платья, чтобы в детском саду я не поменялась с кем-нибудь. Вот и мама Хаимки вышила его имя. Я поняла, чьи это вещи. И поняла, что больше не могу оставаться у фрау Берты.

Спала я в сарае, в маленькой каморке, никто меня не охранял, и в ту же ночь я ушла. Не знаю, сообщила фрау Берта о моем побеге или нет, но я двигалась в основном лесами, сама не заметив, перешла границу и оказалась во Франции. Было лето, и питалась я ягодами, боясь выйти на дорогу. Не знаю, что было бы со мной дальше, но где-то через неделю я набрела на маки – французских партизан. И там встретила Микеле, итальянца из Неаполя. Он попал в отряд за неделю до меня. У него дорога в отряд была труднее и страшнее, чем моя... Когда я спрашивала его об этом, он или отмалчивался и переводил разговор на другую тему, чаще всего вспоминая что-нибудь веселое из довоенной жизни, или вспоминал Данте, говоря, что девятый круг – это его дорога! И только по ночам он стонал, что-то кричал и всхлипывал, как ребенок, которому приснилось что-то страшное. Я знала, что он прошел пытки, лагеря, пять раз бежал и четыре раза его ловили, а последний побег был за два дня до расстрела... Но никогда он не рассказывал мне об этом, и, когда однажды наш сын Альберто попросил его рассказать о войне, Микеле прижал его к себе и тихо сказал:

 – Прости, сынок, но речь об этом вести мне будет тяжело, – он подмигнул сыну и добавил: – Так сказал великий Данте, войдя в девятый круг! А он был только зритель! Прости, сынок! – и, как всегда, стал рассказывать про дядюшку Паскуале очередную веселую историю. И Альберто забывал про свой вопрос, и сейчас, когда давно уже нет Микеле, он спрашивает меня:

– Мама, расскажи про папу на войне.

И что я могу ему рассказать? Когда я его встретила, он был уже очень больной: пытки и лагеря оставили на нем свое клеймо – он постоянно кашлял, и часто из горла у него шла кровь. У нас в отряде был врач Пьер, и он мне тогда сказал, что Микеле отбили печень! Он не жилец! Но мы с Микеле не верили ему: мы любили друг друга. И когда окончилась война, я поехала с ним в Неаполь. До войны Микеле учился в университете в Риме, но не успел окончить. Я очень хотела, чтобы он продолжил учебу, но он отказался:

– Надо жить, – сказал он. – Может, Пьер прав, и у меня немного времени впереди, я должен заработать деньги, чтобы ты могла жить здесь дальше без меня!

Я кричала на него за эти слова, но он не слушал меня. И начал работать. Он был из большой неаполитанской семьи: у него было четверо братьев и три сестры. За исключением старшего брата Микеле, все они жили в Неаполе, а старший Риккардо в Америке. Все они держали маленькие пиццерии и, как Микеле шутил:

– Неаполитанская пицца – это мы!

И мы тоже открыли маленькую пиццерию и стали потихоньку обживаться. Росла наша семья. Первой родилась наша дочка Лючия, я дала ей итальянское имя, но в память о маме. А Альберто назвала в честь папы. И все у нас вроде бы шло хорошо, но Микеле таял, как льдинка на глазах, мы все видели это и ничего не могли сделать. Не знаю, кто про это написал Риккардо в Америку, но он прислал нам письмо.

Микеле, писал он, я тебя сто лет не видел. Приезжай в Америку, я сделаю для тебя все: тебя будут лечить лучшие доктора!

И мы поехали. Я не знаю, что за бизнес у Риккардо, но он помогал нам и деньгами, и связями. Он помог нам открыть пиццерию в Бенсонхерсте и устроил Микеле в лучший госпиталь. Кстати, когда мы приехали сюда, Бенсонхерст был чисто итальянский район, а сейчас это почти второй Брайтон: все говорят по-русски...

Что вам сказать, доктора не боги, Микеле прожил еще пять лет... И я осталась одна с двумя маленькими детьми на руках и пиццерией. Но Риккардо не оставил нас и помогал все время. Да и сейчас.

Если бы не он, я, наверное, не вытянула б все это – бизнес шел то хорошо, то плохо: пиццерий здесь хватает, но Риккардо не давал нам сдаваться, и мы выстояли, и сейчас у нас совсем не плохой бизнес. Когда подросли Лючия и Альберто, Риккардо приехал ко мне и сказал:

– Микеле у нас в семье был единственным, кто учился в университете, и пусть Альберто тоже учится: я буду помогать. А Лючии ты передашь пиццерию, когда она выйдет замуж, а пока пусть работает с тобой! – и добавил: – Это мой совет, а ты поступай, как знаешь: я не буду против любого твоего решения!

И я поступила, как знаю. Я отправила их обоих учиться. Но вышло, как говорил Риккардо: учеба у Лючии не пошла, она отучилась два года и бросила колледж, а Альберто окончил и Риккардо взял его к себе в дело. Я как-то спросила у Альберто, что это у них за дело, но он весь в Микеле, он вместо того, чтобы рассказать все, как есть, рассказал веселую историю:

– Мама, – сказал он, – я лучше расскажу тебе историю про дядюшку Паскуале. Его однажды спросили, кем работает его брат Луиджи. «Он делает деньги!» – ответил Паскуале. «И как он делает деньги?» – поинтересовались. «Если бы он всем говорил, как делает деньги, то он бы их уже не делал!» – ответил Паскуале. Так вот и мы с дядей Риккардо!

Вот и все, что я от него узнала. А Лючия стала работать со мной в пиццерии, и я вам скажу, это ей пришлось по душе. Я теперь спокойно оставляю пиццерию на нее, и я знаю, что Лючия со всем справится не хуже меня.

Лицом Лючия в Микеле, самая настоящая итальянка, а характером в меня: она хочет, чтобы все делалось по ней, и покричать может, и поплакать. А Альберто – в наших, вылитый мой папа в молодости, у нас дома висела его фотография, и я, глядя на Альберта, вижу ее, а вот характером он в Микеле: добрый, всегда веселый и в тоже время все свои беды держит при себе, никогда ничего плохого не расскажет: копия Микеле. Только я по глазам вижу, что не все у него хорошо....

Он смеется:

– Тебе, мама, надо было работать адвокатом, а не мне: ты человека насквозь видишь. А у меня так не получается: и иногда плохой мне кажется хорошим, а хороший плохим! Но мой профессор говорил, что это свойство не вредит адвокатской практике, а наоборот, помогает! Софизм!

Он у меня любит мудрые словечки. Как и Микеле. Тот тоже вдруг, ни с того ни с сего, мог разразиться латинской фразой! Он стал бы большим человеком, если бы не война... А кем бы стала я?

Я, наверное, никогда бы не узнала, что такое пицца, а, как смеялся Микеле, варила бы цимес! Я ему часто его готовила. И сейчас Альберто иногда меня просит:

– Ма, свари папино любимое блюдо.

И еще Альберт любит драники, как я. И прилежно натирает на терке картошку. И просит меня рассказать о Краснополье, которое он никогда не видел и, наверное, никогда не увидит...

Figlia[1]

Мой папа всегда говорил: от судьбы никуда не уйдешь! Она найдет тебя даже под печкой. И, наверное, так оно и есть. Разве я когда-нибудь думала, что моя Лючия выйдет замуж за еврея, и притом, из белорусского местечка?! Никогда! И на тебе: мир перевернулся! В Нью-Йорке евреев больше, чем в Белоруссии. Я думала, что никогда ни с кем не заговорю уже по-русски: в Италии так оно и было, и здесь тоже, когда мы приехали... А теперь мне уже не с кем говорить по-итальянски здесь: все переехали в Бэй-Ридж! Но, слава Богу, любители пиццы не перевелись! И я вам скажу, среди наших евреев у меня тоже полно клиентов. И я вам скажу больше, Лючия познакомилась с Майклом в пиццерии: он пришел покупать пиццу. И через неделю Лючия привела его к нам домой.

– Мама, говорит, – это Майкл. Он, как и ты, из Белоруссии.

Вы представляете, как застучало мое сердце? Мне как-то рассказывала мама, как однажды она поехала за какой-то справкой в Могилев: целый день она среди незнакомых людей, в незнакомом городе, и от этого голова у нее раскалывалась, и вдруг на улице она увидела краснопольскую аптекаршу Ривку, с которой до этого двух слов в год не говорила, так она бросилась к ней, как к самому родному человеку! Ит из унзере Ривке! (Это наша Ривка – идиш). Так и я! Увидела этого Мишу, и он мне показался лучше всех!

В этот вечер я Лючии не дала слово вставить: мне было интересно про все расспросить. Бохер (парень – идиш) был из Бобруйска. Я когда-то в Краснополье слышала, что это большое еврейское местечко, а это, оказывается, вообще город! А про мое Краснополье он не слышал. Откуда мне знать про какое-то Краснополье, как говорил мой папа маме, когда она начинала расписывать свою краснопольскую родословную. Папа родом был из Воложина и всегда говорил, что Краснополью до Воложина далеко так же, как воложинской ешиве до краснопольского хедера.

Что вам сказать? Я подумала, что этот бохер как раз то, что Лючии надо: наш еврейский парень, и притом не просто наш, а вообще наш, из наших мест! В общем, как говорила моя мама, кугул (блюдо бабка – идиш) из своей печки вкуснее, чем из Двойриной! И я радуюсь! Они встречаются, я спокойна! Это же не какой-нибудь шейгац! (Нееврейский парень – идиш)Познакомилась с его родителями, как будто на Советскую улицу в Краснополье попала: я столько лет там не была, и на тебе – разговариваю по-русски, как будто только что из дома вышла! И они удивляются: сын познакомился с итальянкой – и на тебе – ее мама из Краснополья! В общем, что только не может случиться в Америке, как сказал его папа.

Жду, когда свадьбу надо будет делать. И дождалась: приходит Лючия как-то поздно вечером и говорит:

 – Мама, мы решили с Майклом снять квартиру.

– Хорошо, – говорю, а потом до меня дошло, переспрашиваю: – Как квартиру? А свадьба?!

Объясняет:

 – Свадьбу сделаем потом, когда Майкл университет окончит! – и добавила, чтобы меня успокоить. – Так все делают!

– Дочечка, – говорю. – Хватит, что я себе свадьбу не делала, но тогда была война, а сейчас мне очень хотелось, чтобы у тебя была свадьба.

 – Ну, если ты хочешь, то сделаем ингейчмент, (помолвка – английский)– соглашается.

Поговорила я так с ней, а сама до утра заснуть не могла: не понравилось мне это, и я думаю, Микеле бы это тоже не понравилось. Он мне как-то шутя говорил:

– Ты знаешь, о чем меня спросил дядюшка Паскуале, когда я с тобой вернулся в Неаполь? Он спросил: «Микеле, вам стелить кровать вместе или по отдельности?» И добавил: «Я понимаю, у вас любовь, но что мне потом скажут ваши дети?»

В общем, ночь я не спала, утром звоню маме Майкла:

– Синьора Хана, – говорю, – вы слышали новость: дети наши собираются снять апартмент?! (жилье – английский) И жить вместе без свадьбы?!

– Розочка, – говорит, – что вы так разволновались. Это я им нашла квартиру! Прямо возле нас! Чудесная квартирка: солнечная сторона, четвертый этаж, с лифтом!

– Ханочка, – перебила я ее, – я не говорю про квартиру, я говорю про свадьбу.

– Куда с этим спешить, – спокойно мне отвечает Хана, – пусть Майкл сначала окончит колледж, и тогда сделаем свадьбу.

– А разве это друг от друга зависит? – спрашиваю.

И она мне начала объяснять, как будто я с Луны свалилась: про какие-то гранты для учебы начала говорить, про то, что все так делают, и, вообще, разве роспись – это главное: они с мужем, когда приехали сюда, развелись не взаправду, конечно, а для бумаг, и вот теперь, слава Богу, получают каждый полный асисай.

– Какой асисай? – не понимаю. – Лючия сказала, что у вас магазин.

– Ну, да, – говорит. – Но он записан на племянника!

Она мне все это говорила полчаса, и я, в конце концов, поняла, что, прожив в Америке три десятка лет, не разбираюсь в американской жизни, а они приехали без года неделя и уже все знают.

– Мой Натан был там большим человеком, – говорит. – Он в жизни разбирается. И, поверьте, Розочка, я за ним жизнь прожила, нашим детям такую бы! И если он сказал, что это для Миши хорошо, значит, хорошо! Ему сам секретарь нашего райкома говорил: «Миша, у тебя еврейская голова!»

И я подумала: кто его знает, может, так и надо, я живу по старым понятиям, а мир давно уже повернулся с головы на ноги. Как говорила моя мама, если все стоят на голове, то одному устоять на ногах трудно! И дети вроде бы любят друг друга: пусть будет по-ихнему!

И стали они жить вместе.

И вот где-то через полгода приходит ко мне Риккардо и говорит:

– Розалия, ты знаешь, что наша Лючия у твоего любимого зятя не первая жена?

– Что ты говоришь? – за голову хватаюсь.

– Я решил узнать, что у меня за новые родственники, – поясняет. – И узнаю, что года два назад они оформляли документы на вызов какой-то Виктории. И в документах записали, что она жена твоего любимого Майкла!

– Не может быть?! – говорю. – Может, эта Виктория их дальняя родственница, и они по-иному не могли ее вызвать, – соображаю. – Натан Львович привык обходить законы.

– Может, – говорит. – Но тогда зачем они потом отозвали свой вызов! Как раз тогда, когда Майкл познакомился с Лючией!

– Рикки, – говорю, – а ты знаешь, что у Лючии должен быть ребенок?

– Ох, Розалия, Розалия, – говорит он, – я тебе всегда говорил, во всем советуйся со мной! Как говорил наш дядя Паскуале, пока спагетти еще не опущены в воду, ты можешь думать, что из них приготовить, но когда они уже в воде, то тебе остается только решать, кушать их или нет. И это осталось нам. Я думаю, надо послать человека туда, в ихний Бобруйск, и узнать самим истину, а потом будем принимать решение!

– Не надо в это дело вмешивать чужого человека, – сказала я. – Пусть поедет Альберто.

– Ты права, – согласился Риккардо. – Заодно посмотрит на родину мамы!

И Альберто поехал. А я стала ждать. Я ничего не сказала Лючии, чего без причины беспокоить девочку, но стала передумывать всю эту историю с самого начала: и с одной стороны посмотрю, и с другой, как говорил мой папа: пушинку и ту попробую на ощупь, не дырка ли в костюме.

В общем, как у нас говорили в Краснополье: сижу на иголках. Наконец, дождалась, звонит Альбертик:

– Ну что? – спрашиваю.

– Все так и есть, – говорит.

– Что так и есть? – переспрашиваю.

– Все правда, – отвечает.

– Так говори! – прошу.

 – Приеду – все расскажу, – отвечает и кладет трубку.

И вы думаете, что я после этого могу сидеть спокойно. Нет, конечно. Вскочила и побежала к родителям Майкла.

 – Что это такое? – говорю. – Разве так себя ведут?

И начинаю их расспрашивать про эту историю. И что вы думаете, они мне сказали?

– Это вам Соня, наверное, рассказала, – Хана говорит. – Она всегда старается вылить на нас ведро грязи! И вам скажет, что было и что не было! И это двоюродная сестра?!

– Никакой я Сони не знаю, – говорю. – А вы мне скажите все, как есть: ваш сын женат или нет?

– Ой, – говорит. – Эта история выеденного яйца не стоит! Я вам все расскажу. Нашему дурачку в тот же год, что мы сюда приехали, пришлось по делу съездить назад в Бобруйск, какие-то дела у него были с аттестатом за школу. И что получилось? Его там окрутила шикса, (нееврейская девушка – идиш) и он записался с ней. Приезжает домой и сообщает нам эту новость! И показывает свой белорусский паспорт! Мы взяли и порвали его! Слава Богу, у нас уже есть американский паспорт. И я вам скажу, он через полгода сам понял, что был дурак! Нам надо невестка-гойка!? (нееврейка – идиш)

 – Там вопрос улажен, – добавил Натан. – Ей нужны были от нас доллары, и мы ей их дали! Вопрос закрыт!

 – Может, для вас и закрыт, – говорю, – но не для нас! Так в еврейских семьях не поступают! Он мог все рассказать Лючии сразу, и мы бы подумали, а сейчас я даже думать не хочу!

– А думать надо, – Натан говорит. – Вы знаете, у вашей дочки будет ребенок!

 – Знаю, – говорю. – Сами вырастим!

Поругалась я с ними, с три короба наговорила всего и, хлопнув дверью, ушла. А дома наплакалась и только потом все Лючии рассказала.

 – Ничего, мама, – говорит. – Мое счастье еще найдется!

У нее мой характер: в тот же день она забрала все свои вещи и вернулась ко мне, а вечером пошла работать в пиццерию.

А этот мамзул (хулиган –идиш) не пришел посмотреть даже на родную дочку! И я вам скажу честно, мне от этого было даже лучше: к чему вспоминать старое? А Лючия потом вышла замуж за ешивабохера. (учащийся ешивы – религиозного учебного заведения)

– А я другим парням не верю! – пояснила она мне свой выбор.

И может, она права. И вам скажу, Авнер от нее без ума! Он мне сказал:

– Мама Роза, я всю жизнь мечтал взять в жены итальянку, но чтобы она была еврейка! Моя мама мне говорила, что я а мишугенер (сумашедший – идиш): такое не бывает! А я сказал, что если Бог захочет, то он мне такое счастье найдет! И я встретил Лючию!

И сейчас они открыли кошерную пиццерию в Боро Парке, и бизнес у них идет, я вам скажу, чтобы не сглазить, совсем неплохо! И моя Лючия все успевает: и внучат мне приносить, и за пиццерией смотреть!

– Лючия, у тебя настоящая итальянская семья, – смеется Рикки. – Как у твоей итальянской бабушки, у тебя шестеро детей!

– И как у еврейской бабушки тоже, – добавляет Авнер, – но, может, мы еще их перегоним!

Вот такая история с Лючией, но я вам скажу, от этой истории берет начало история с Альберто. Как говорил мой папа, у нас все не как у людей: если солнце греет, то оно греет улицу, а если идет дождь, то он льет с потолка.

Figlio[2]

Извините, мистер Баскин, что я вас беспокою. Мама Роза просила меня дорассказать вам историю, которую она начала вам рассказывать. Я дала ей слово, что все вам расскажу, и вот звоню. Она говорила:

– Ты же была в Краснополье, и ему интересно знать, как там. Он ведь, как и я, краснопольский.

Я не знаю, говорила ли мама про меня, но я Виктория. Да-да! Та самая, из Бобруйска. Только я не из Бобруйска, а из деревни. Километров десять от города. И папа, и мама у меня всю жизнь проработали в колхозе, а вот дали мне такое имя. Это папа придумал. Всю войну он прошел рядовым, артиллеристом. И на Эльбе он впервые встретил американцев. И за те несколько дней, что армии стояли рядом, он подружился с высоким, как папа говорит по-белорусски – цыбатым, американцем Джимом. И так получилось, что Джим спас ему жизнь. Как отец рассказывал, стояли они у какого-то дома, разговаривали и рядом стоял парень, тоже из их взвода, и тоже разговаривал с Джимом. И они показывали друг другу оружие. И кто знает, как получилось, но папин земляк вынул чеку из гранаты и от неожиданности уронил гранату, и она покатилась к папиным ногам. И тогда Джим в доли секунды принял решение и накрыл собою гранату. Он погиб, а папу ранило. И папа всегда говорил: если у меня родился бы сын, я назвал бы его Джимом, а так как вышла дочка, то я назвал тебя Викторией.

– Потому что Джим говорил: Виктория! Это по-нашему Победа!

И еще папа очень хотел, чтобы я выучила английский.

 – Есть у меня к тебе, дочка, вопросик, – добавлял он к своим мечтам о моем английском, – но я тебе его скажу потом, когда будешь шпрехать по-английски!

У нас в школе учили немецкий, а потом я поступила в медицинский институт, и все время папа не мог задать мне свои таинственный вопрос. И тогда я сама взяла в институте английский и хотя в первое время помучилась: и неуды были, и бросать его хотела, но осилила, в конце концов, и даже полюбила, и, когда предстала перед папой во всеоружии, он сказал:

– Дочка, когда я разговаривал с этим американцем, я говорил ему, показывая на себя: «Белорус!», а он мне говорил: «Американ Джуиш!» Так вот мне интересно, что это такое.

И я ему перевела. Он долго молчал, а потом сказал:

– А ты знаешь, я так и думал. Он рыжий был, как солнышко. И добрый, как солнышко!

И когда я подружилась с Мишей, он был очень рад.

– Хоть не американский еврей, но еврей из Америки, – шутил он.

Когда я записалась с Мишей, папа был уже очень больной, но очень радовался, что я попаду в Америку.

 – Там найдешь родителей Джима и расскажешь им про сына, – говорил он, будто Америка не больше нашей деревни.

А от Миши сначала были письма, а потом перестали приходить, но я, чтобы дома никого не расстраивать, ничего не говорила. А потом папа умер, и родился у меня сын, и я назвала его Джимом. В сельсовете очень удивились этому имени, и я им рассказала про папу. Сначала я работала в Бобруйске, а когда родился Джими, я переехала к маме в деревню.

И вот как-то после работы зашла за Джимом в детский сад, а воспитательница, наша соседка, говорит:

– К вам американец приехал!

Она сказала, а у меня от неожиданности комок в горле застрял: Миша за нами приехал! Взяла на руки сына и побежала.

– Папа за нами приехал! – говорю.

Вбежала в дом и замерла на пороге: сидит незнакомый парень и разговаривает с мамой, как немой, руками! А Джими соскочил с моих рук и бросился к незнакомцу:

– Папа!

И Альберто взял его на руки, улыбнувшись, сказал:

Найс бой! (милый мальчик – английский)

А потом он уговорил меня поехать в Америку.

– Вам надо развестись, – сказал он, – между небом и землей нельзя жить.

И добавил:

– Вы должны помочь моей сестре!

 – А как я поеду? – растерялась я. – Поехать от нас в Америку не просто. Миша не мог оформить визу за целый год?!

– Это проблема, – согласился он. – Но я думаю, мой дядя Рикки поможет!

И он пошел звонить в Америку на нашу деревенскую почту: у нас телефона дома нет.

На нашей почте даже нет телефонной будки, как в городе, и звонят просто от телефонистки. Я вышла на улицу, чтобы не слушать чужой разговор. Но Альберто так громко кричал в трубку, наверное, была плохая связь, что некоторые слова можно было разобрать даже на улице. И тогда я услышала, как он говорил дяде:

 – Пойми, я ее люблю! С первого взгляда!

А знакомы мы были с ним только неделю.

И я поехала с ним. Сначала в Краснополье.

– Я должен увидеть мамин дом, – сказал он. – Май мазерс гомлэнд!

И вы знаете, мы его нашли. Ему мама описала его так, что мы сразу узнали его. В палисаднике все так же высилась огромная береза, закрывая своей кроной крышу дома, а рядом цвела сирень, все так же звеня листвой.

– Это мама говорила, что она звенит, – сказал Альберто. – И я слышу этот звон. А ты?

– И я, – сказала я.

А потом он сказал:

– А можно мне с березы сорвать лист? Я хочу привести его маме.

– Можно, – сказала я.

– Это частная собственность, – вдруг заметил он. – Я могу заплатить.

– Не надо, – сказала я, – это ведь деревня твоей мамы.

И еще мы долго бродили по краснопольскому кладбищу. Он искал следы своих предков. Кладбище было заброшенным, неухоженным, и среди камней я не нашла знакомую фамилию. И мы просто положили цветы между могил...

А потом я приехала в Нью-Йорк. И прямо с порога, не дав мне сказать слова, Альберто сказал:

 – Мама, я ее люблю!

А вечером, когда я с мамой Розой осталась одна, я сказала:

– Ваш сын очень хороший человек, очень добрый, но ему надо другую жену. Для чего ему белоруска и еще с ребенком? Я приехала сюда только для того, чтобы развестись с мужем. И сразу уеду.

И тогда мама Роза сказала мне слова, которые я буду помнить всю жизнь:

 – Дочка, я тебе скажу, что сказал мне дядюшка Паскуале, когда Микеле привез меня в Неаполь. У всех Бог один! И самый большой грех перед Богом у людей – это то, что созданные, как братья, они разошлись по миру, как враги! И только Любовь может опять собрать вместе человеческий род! Евреев, итальянцев, белорусов! Всех! – и добавила: – Я тебя только прошу об одном: люби его так, как он тебя!

А потом был день рождения мамы Розы, и собралась вся наша большая семья. Этот день я тоже никогда не забуду. Мы крутились на кухне, а дети гуляли на дворе. Мы готовили блюда на любой вкус: Лючия – еврейские, я – белорусские, а мама Роза – итальянские. И вдруг я услышала крик Джимми:

Бабушка, мама, бусел да нас прыляцеў! (аист к нам прилетел – бел.)

Он, хоть уже и два года в Америке, а часто вдруг начинает говорить по-белорусски.

– Откуда здесь аист?! – удивилась мама Роза. – Аистов в Америке не бывает. Но надо посмотреть, какую птицу он принял за аиста.

И мы вышли во двор.

И замерли. Раскинув огромные крылья, аист делал круги над домом, опускаясь все ниже и ниже.

 Готуню (боженька – идиш), – воскликнула мама Роза. – Я видела аиста последний раз восемьдесят лет назад. Я была а клейне мейделе (маленькая девочка – идиш) и всегда вместе со всеми детьми бежала за аистом, когда он пролетал над Краснопольем, и кричала: «Бусел, бусел, слаўны птах, прыпынiся, сядзь на дах!» – она повернулась ко мне и сказала:

– Видишь, дочка, я еще что-то помню! У нас говорили, что если аист сядет на крышу дома – это принесет в дом счастье. Мой папа на березе ставил колесо, чтобы прилетел аист, но он никогда не прилетал к нам...

Она посмотрела влажными глазами на птицу и поманила ее. И аист, сделав круг над ее головой, плавно опустился на крышу маминого дома.

– Вот и пришло мое счастье, – сказала мама и вытерла слезу.

...В ту же ночь она ушла на небо. Тихо, спокойно, без боли, во сне. Как святая.

 



[1] Figlia (итал.) – дочь.

 

[2] Figlio (итал.) – сын.

 

   © Мишпоха-А. 1995-2012 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n29/29a08.php on line 48

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n29/29a08.php on line 48