Мишпоха №29    Михаил ХАЙКИН * Mikhail KHAIKIN. ЭЛЯ ИЗ ПАРИЖА * ELYA FROM PARIS

ЭЛЯ ИЗ ПАРИЖА


Михаил ХАЙКИН

Михаил ХАЙКИН Михаил ХАЙКИН

Рисунок Александра Вайсмана Рисунок Александра Вайсмана

Михаил ХАЙКИН * Mikhail KHAIKIN. ЭЛЯ ИЗ ПАРИЖА * ELYA FROM PARIS

Эля Лихтензак появился у нас на Гончарной после того, как женился на дочке Гиты Шульман – Доре. Эля жил в Париже, но Дора не захотела жить у него вовсе не потому, что Париж это не Витебск, а из-за его мамаши. Но, чтобы вы не подумали неизвестно что, я вам должен сказать, что Париж есть не только во Франции, но и в других местах. Так, одно из таких мест до сих пор находится в Беларуси. В то время оно было деревней. Почему Париж? Старые люди говорили, что когда Наполеон убегал из России, одного из его солдат крестьяне подобрали чуть живого, и он у них прижился. Из-за этого француза деревню стали называть Парижем, а старое название забылось.

Дора не захотела жить с Элиной мамой из-за ее характера, который не каждый мог выдержать. Рохул-Сорке была очень категоричной женщиной. Ее любимыми словами было: «Их бин гезогт!» (Я сказала! – идиш)

Она относилась к тем еврейским мамам, для которых желание их сына завести семью было трагедией. Когда Эля сказал ей, что собирается жениться, она была потрясена. Как же так?! Она столько здоровья положила на него, а тут появилась какая-то, хвостом вильнула и, здрасте, отдавай ей сына. «Нет, мы еще повоюем!» И Рохул-Сорке делала все, чтобы свадьбы не было. Но Эля неожиданно показал характер. Рохул-Сорке, хотя и клялась, что ноги ее не будет на свадьбе, что она видеть не хочет этих бандитов, которые опутали ее Эленьку, все-таки приехала. Правда, настроение у нее было азохун вэй (не приведи Б-г – идиш). А тут еще эта история с конфетами.

В ЗАГС, где регистрировали брак, все приехали на извозчиках. Там молодых поздравили и преподнесли им цветы и коробку шоколадных конфет. Эля, чтоб освободить руки, протянул ее кому-то из гостей, но Рохул-Сорке, крикнув «Хап нит!» (не хватай – идиш), вырвала коробку у того из рук, а когда все расселись по извозчикам, положила ее рядом с собой. День был жаркий, и конфеты мало того, что растаяли, так они еще на тряской дороге оказались под ней. Что вам сказать? Когда Рохул-Сорке вылезла из коляски, у нее был тот еще вид. Сзади она была вся в шоколаде. Раздался смех, который не прибавил ей настроения. Гита бросилась к ней, чтобы помочь. Но та остановила ее: «Их бэд айх, ту мир нит кин тэйвэ» (я прошу вас, не делайте мне услугу – идиш) и ушла в дом.

Свадьба была по всем еврейским законам: с ребаем, которого привезли из Бобруйска, где он работал в газетном киоске. На свадьбе Рохул-Сорке сидела, как потом все говорили, мит а крумэ цуре (с постным лицом – идиш). А потом встала и, заявив что ей не оказали тот ковэт (почет – идиш) какой положен матери жениха, ушла, уведя с собой хосенсад (гостей со стороны жениха – идиш).

Ну что тут скажешь? С одной стороны, безусловно, в мире нет равных идише мамэ (еврейской маме – идиш) в ее заботах о детях, но, с другой стороны, между нами говоря, среди них попадаются такие, которые считают, что раз она мать жениха, то ее должны все ублажать.

Так могла Дора после всего этого жить у Эли?

Элю у нас, в отличие от Эли Гимельштэйна, стали называть Эля из Парижа, правда, за глаза. Он знал это, но не обижался. Когда встал вопрос про его работу, то Гончарная взяла это на себя. Одни предлагали ему работу в магазине, другие – на базе, третьи – еще что-то, но Эля пошел на завод «Красный Пролетарий» штамповщиком. В цехе, где он работал, висел лозунг «Невыполнение сменной нормы – плевок в кровь, пролитую героями». Эля этого делать не хотел и норму выполнял, а потом начал и перевыполнять. Он стал, как тогда говорили, ударником. Ударником не в смысле бить в джазе по барабану, а в смысле ударником производства. О нем написали в стенгазете. Его фото поместили на стенде «Ими гордится завод». Это его подхлестнуло. Он стал за смену делать две нормы. И что? А то, что сменную норму увеличили. Это повлияло на настроение рабочего класса. И вот, как-то после ночной смены, к Эле подошли: «Если ты будешь и дальше ломать норму, то мы переломаем тебе кости». И, отвесив ему для задатка пару тумаков, разошлись. Утром Эля побежал к Залману Соловейчику – первому силачу во всей округе.

– Ты их запомнил? – спросил Залман.

– Нет, было темно.

– Темно было у тебя в глазах. И вот что я тебе скажу. Гоб нит кайн фарибул (не обижайся – идиш), но ты, Эля, очень модный. Что, тебе больше всех надо или тебе некуда девать силу? Так возьми лопату и закидай лужу, что все лето у тебя под окном. Это же просто пройти нельзя.

Эля намек понял и больше не высовывался. Так бы он и работал штамповщиком, если бы не смерть вождя мирового пролетариата, из-за которой в жизни Эли произошли большие изменения.

В ответ на смерть вождя был объявлен Ленинский призыв, и партийное руководство на местах стало наперегонки принимать в партию новых членов. Вот так Эля из Парижа стал большевиком. Эта новость заинтересовала Гончарную. Мнения разделились. И если одни с намеком говорили: «Не беспокойтесь. Он из этого что-нибудь да будет иметь». То другие, наоборот, говорили: «Если Вы хотите мне сказать, что он из этого будет что-то иметь, то мне просто смешно на Вас. Он за это будет иметь то, что он еще хорошо пожалеет за то, что он будет иметь». Действительно, прошло совсем немного времени и Элю так загрузили партийными поручениями, что он стал приходить домой, когда все уже спали. Это Гита не могла выдержать.

– Я совершенно не понимаю твое спокойствие, майн тохтер (моя дочка – идиш), – принялась она за Дору. – Тебе что, все равно, что он приходит так поздно?

– Ай, перестань, – отмахнулась Дора. – Он же занят с партийной работой.

– Я просто на тебя удивляюсь за твою наивность. Не будь ребенком.

– На что ты намекаешь, хотела бы я знать?

– На то…

И Дора устроила Эле такой скандал, что он на утро побежал к партийному секретарю товарищу Гусаку.

– Я, конечно, извиняюсь, но от ваших поручений я прихожу домой, когда все уже спят. И этим самым я вызываю у моей Дорочки неудовольствие мной, – и Эля покраснел, – в качестве мужчины.

– Ты что это такое мне говоришь, товарищ Лихтензак, – Гусак даже вскочил со стула. – Ты что это говоришь? Это я тебе даю поручения? Это партия тебе их дает. И нечего тут проявлять мягкотелость. Ты прежде всего большевик, а потом уже мужчина.

Но Элю все-таки разгрузили. В это время в партии началась очередная кампания: «Пролетарскую прослойку в культуру!» Вот тогда вспомнили, что Эля в анкете указал, что он играл на свадьбах у себя в местечке. Его вызвали в партком и сказали, что партия бросает его на культурный фронт. «Главное в твоей работе, – напутствовал его товарищ Гусак, – партийное чутье». Так Эля из Парижа стал заведовать заводским клубом.

Эта новость снова разделила Гончарную на два лагеря. Одни говорили, что завклубом – это вам не фунт изюма, что он еще себя покажет. Другие пожимали плечами и говорили, что подумаешь, завклубом, а грэйсэ зах (большое дело – идиш). Что он с этого будет иметь? Но и те, и другие сходились на мнении, что Эля из Парижа теперь поднимется высоко. Только извозчик, Шмуэл, который абы зачем рот не открывал, заметил, что чем выше поднимется, тем больнее будет падать. А когда его въедливо спросили, а что он, собственно говоря, имеет в виду, Шмуэл сказал: «Вы что, не видите, что делается вокруг?»

Партийное, беспартийное… Но чутье у Эли оказалось. В клубе, в котором кроме танцев и старых фильмов ничего раньше не было, стали проводить разные мероприятия, самым значительным из которых была музыкально-художественная композиция «Ленин с нами». Об этом даже написали в газете. В композиции участвовали и дети с нашей улицы. Правда, Эле пришлось положить пуд здоровья, пока он уговорил на это мамаш. На это представление в заводской клуб пришла, наверное, половина Гончарной. Всем хотелось посмотреть на своих детей. Открыли занавес, и Эля хотел было уже начать, как вдруг на сцену взобралась Ента Гуревич. «Это что же получается, – подступила она к Эле, – если Нехамкин муж партийный, то ее Абрам стоит впереди. А если мой Моня рубит мясо на базаре, то мою Бэбочку засунули в зад? Или вы ставите ее наперед, или я забираю ее назад». И Бэбочку переставили. Я уже не помню всего, что было в этой композиции, но выступление наших солистов запомнил. Их было трое: Фейгелэ Двоскина, Бэбелэ Гуревич и мой братишка Абраша. Когда Фейгелэ звонко продекламировала:

«Я маленькая девочка,
Я в школу не хожу.
Я Ленина не видела,
Но я его люблю».

Зал наградил ее аплодисментами. Тепло встретили и Бэбочку, которая, потупив глазки, прострекотала:

«Мимо Ленинской статуйки
Я без дела не хожу.
То с нее пылинку сдую,
То цветочек положу».

Но самый большой успех достался Абраше. Не даром я с ним намучился, пока он заучил свои слова. И не просто так, а с выражением. И Авремул не подкачал:

«Это кто за большевик,
Что залез на броневик?
Кепку мятую он носит,
Букву «Р» не произносит»

– и все дети хором: – «Ленин!»

Я перевел дух, когда раздался смех и дружные аплодисменты. Закончилась композиция любимой песней вождя о замученном революционере. И когда прозвучали последние слова песни: «Мы сами, родимый, закрыли орлиные очи твои», у меня, честное слово, выступили слезы.

После вечера к Эле подошел инструктор горкома: «Молодец! Все идейно выдержано. Правда, мятая кепка и буква «р» – это, как бы тебе сказать… Но в целом все с партийных позиций. Так и будем докладывать».

Эта композиция имела два последствия. Во-первых, на Элю все стали смотреть другими глазами. А самого Элю партия бросила на Городской парк культуры и отдыха имени Лазаря Кагановича, верного соратника самого Сталина. Но Эля доверие партии не оправдал… Из-за грачей.

В этом парке росли деревья. Эти деревья с незапамятных времен служили местом гнездовья и отдыха для грачей. Нигде их в помине не было, а здесь тучи. Почему они облюбовали именно это место, неизвестно. Зато известно, что каждый вечер грачи слетались сюда на ночлег со всей округи. Ну, и что из того? – спросите вы. А с того, что этот парк был любимым местом не только для грачей, но и для граждан города. Они приходили сюда послушать музыку, выпить пару кружек пива, одним словом, после трудового дня просто отдохнуть. Но грачам до их отдыха дела было мало. Они, сидя на ветках, извините за выражение, обпачкивали у граждан верхнюю одежду, что естественно приводило тех в крайне нервозное состояние. Наш Эля, который рьяно взялся за работу и, надо сказать, во многом уже преуспел, решил с этим безобразием покончить. А как это сделать? Не сажать же на деревья людей, чтобы отпугивать грачей? Другой бы отступился, но Эля – нет. И вот что он придумал. Первым делом распорядился разместить по всему парку громкоговорители. Вторым делом он велел изловить грачонка, у которого отрасли перья, подлетыша, как говорят. А потом… Послушайте, что он сделал потом. Вечером, когда грачи, как всегда, стали устраиваться на отдых, Эля зашел с грачонком на радиоузел, поднес птицу к микрофону и стал натурально выдирать из нее перья. По всему парку разнесся усиленный громкоговорителями отчаянный крик бедняги. Это был не просто крик. Это был усвоенный грачами со дня сотворения сигнал бедствия, опасности. Птицы с шумом взлетели вверх. И каждый раз, когда они пытались сесть, крик грачонка поднимал их в воздух. Пара, тройка таких упражнений и, я думаю, грачи бы покинули парк. Но этого не произошло. И вот почему. В газете появилась восторженная статья известного журналиста Петра Рыбакова, где Элю называли новатором-первопроходцем. На Гончарной, показывая друг другу газету, с гордостью говорили: «Ну, как вам нравится на нашего Элю. Вот что значит иметь а идише коп (еврейскую голову – идиш)».

Сам Эля ходил с довольным видом, и только Дора общего настроения не разделяла. «Бримзих нит (не зазнавайся – идиш). Еще неизвестно, чем все это закончится».

И, правда, Элю вызвали в горком. Там, тыча пальцем в газетную статью, у него спросили, кто ему это разрешил. Эля сказал, что он просто проявил инициативу. На что ему в повышенных тонах разъяснили, что инициатива только тогда хороша, когда ее спускает сверху партия. Эля было заикнулся, для чего он это все затеял, но секретарь горкома его оборвал: «Ты допустил политическую близорукость. Ты подумал, куда улетят грачи? А если они улетят в Польшу? Наши советские грачи улетят за границу! А?!»

Назавтра в газете появилась разгромная статья того же Петра Рыбакова, хотя все знали, что это Пурис Фишман с Задуновской, где Элю обвиняли в политической близорукости. За это Эля мог бы иметь столько, что мало бы ему не показалось. Но в это время в партии началась очередная чистка. Слишком много набрали тогда в партию по Ленинскому призыву. Элю вычистили, как примазавшегося, и уволили с работы. А потом про него, к счастью, забыли. Эля первое время переживал, хотя Дора, успокаивая его, говорила, что он должен молить Б-га, что так легко отделался.

На Гончарной тоже переживали и даже хотели сделать из Пуриса форшмак, но из-за его отца, который был когда-то известным кантором в Хоральной синагоге, – не стали. «Пусть скажет спасибо своему папе», – говорили у нас.

Но больше всех за Элю переживали мы, дети с Гончарной. Он был, как теперь говорят, нашим спонсором. Сколько раз Эля давал нам контромарки на мероприятия, которые проводились в парке… А теперь что? Представляете, как жалко.

Что же до грачей, то их оставили в покое, и они продолжали исправно пачкать у граждан одежду.

 

   © Мишпоха-А. 1995-2012 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n29/29a03.php on line 42

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n29/29a03.php on line 42