Мишпоха №28    ИМЕНЕМ ИТАЛЬЯНСКОГО НАРОДА * IN THE NAME OF THE ITALIAN PEOPLE

ИМЕНЕМ ИТАЛЬЯНСКОГО НАРОДА


Борис ГЕРСТЕН

Борис Герстен Борис Герстен

Автограф Бориса Герстена для читателей журнала Автограф Бориса Герстена для читателей журнала "Мишпоха"

Борис ГЕРСТЕН * Boris GERSTEN. ИМЕНЕМ ИТАЛЬЯНСКОГО НАРОДА * IN THE NAME OF THE ITALIAN PEOPLE

ИМЕНЕМ ИТАЛЬЯНСКОГО НАРОДА

Мы, именем итальянского народа, король Италии, Сицилии, Абиссинии и прочая Виктор Эммануил присваиваем Герстену Изидору звание доктора медицины и хирургии».

Такими словами начинается диплом, который мой отец получил в университете итальянского города Падуя. В этом учебном заведении, кстати, когда-то учился Франциск Скорина. Белорусского первопечатника отец в учебных аудиториях уже не застал, но зато среди его однокурсников были даже члены королевских семей Нидерландов и Греции.

Диплом его друга Беньямина Маргулиса начинался другими словами. Он учился во Франции и вернулся домой, на Западную Украину, тоже дипломированным врачом.

С Розой Маргулис мы росли рядом с первого года жизни, квартиры наших родителей находились на одной лестничной площадке старого двухэтажного дома. Он был построен еще в те времена, когда западноукраинский городок Чертков находился на территории Австро-Венгрии. Точнее, это Австро-Венгрия находилась на территории нашего местечка. Западная Украина, как футбольный мяч, «перекатывалась» на поле то одного государства, то другого, то третьего. Я знал старика-портного, который прожил более ста лет, не покидая родного дома. У него были паспорта пяти государств: Австро-Венгрии, России, Польши, СССР и Украины. Прописка при этом не менялась.

Наши отцы работали в местной больнице начиная с середины этого исторического ряда. В то время Чертков относился к Жечи Посполитой, то есть Польше. Больница была железнодорожной, находилась рядом со станцией, где в то время сосредотачивалась вся экономическая составляющая жизни городка. Центрами духовной жизни были две синагоги, два костела и две православные церкви. Естест­венно, вся местная интеллигенция разрывалась между материальным и духовным: почитая соответствующие храмы, она старалась устроиться поближе к паровозам. Поэтому железнодорожная больница стала оазисом еврейско-польско-украинского сотрудничества. При этом к молодому доктору Беньямину Маргулису все относились с особым уважением: его авторитет укреплялся большим домом с огромными буквами на глухой стене: «Склад пива Маргулиса». Авторитет же моего отца подтверждался тем, что он был чуть большим начальником, чем его друг. Поэтому именно ему и пришлось первым встретить тех, кто в тридцать девятом пришел освобождать западные земли Украины.

В больничном коридоре появились два человека в танковых шлемах, кожаных куртках с пистолетами в кобурах.

– У вас есть профсоюзная организация? – на неплохом польском языке строго спросили они первого встреченного человека в белом халате. Этим человеком оказался мой отец.

Конечно, какая-то профессиональная организация в больнице была.

– Нужно создать новый профсоюз! – еще более строго сказали отличники боевой и политической подготовки. – Срочно соберите коллектив!

Стенограмма этого собрания, наверное, была чрезвычайно краткой. Прения состояли из одной фразы.

– Кто не хочет вступать в профсоюз? – спросили военнослужащие армии-освободительницы Западной Украины.

Все захотели.

НОЧНОЙ ВИЗИТ

Как ни странно, местных «олигархов» раскулачили не сразу. Во всяком случае, предательская надпись «Склад пива» чернела на трехэтажном доме еще лет пятнадцать. Но пива на складе уже не было. Через пару месяцев по городу поползли слухи: по ночам стали увозить на легковых машинах кое-кого из прежнего начальства. Куда увозили, горожане узнали быстро: городок маленький, тюрьма одна. Однажды ночью постучались и в двери квартиры моего отца.

В принципе, он был готов к такому визиту, если вообще можно быть готовым к тому, что тебя отвезут за решетку. Попрощался с женой (у отца в то время была другая семья, погибшая во время войны) и шагнул за порог. На улице ждали два красноармейца и командир, скорее всего, лейтенант. Местные жители еще не очень хорошо разбирались в шпалах, кубиках и ромбах на петлицах представителей новой для них армии. Поразительно, но отца не повезли, а повели. И не в сторону местного управления НКВД, а на железнодорожную станцию. В конце пассажирского перрона стояла ручная дрезина. Оказалось, что бойцы нужны были не только в качестве конвоиров, но и как «двигатель» транспортного средства. Солдаты качали рычаги, офицер вглядывался в темноту, а дрезина неслась сквозь мглу. Наконец, впереди показались огни станции Белое. Она была оцеплена солдатами в форме НКВД. Эти петлицы местные граждане уже научились различать.

Отца вывели на платформу, провели в маленькое здание начальника станции. Навстречу отцу вышел человек, лицо которого показалось знакомым.

Человек не говорил по-польски. Отец не говорил по-русски. Тогда временный хозяин кабинета предложил говорить на идише. Удивление отца достигло апогея, когда на идиш перешел и его секретарь.

– Доктор, расскажите, как работала больница при польских властях? Чего вам не хватает, чтобы она работала лучше?

Лекция о системе здравоохранения Жечи Посполитой длилась примерно минут пятнадцать. Отец благоразумно решил, что особо расхваливать прежнюю систему не стоит. Вторая часть разговора оказалась более конструктивной. На вопрос о том, что нужно для хорошей работы больницы, отец довольно занудливо стал перечислять: стоматологическое кресло, наборы хирургических инструментов, новое оборудование для рентгеновского кабинета (это другу, доктору Маргулису, который был рентгенологом) и т.д., и т.п. При этом доктор Герстен не очень стеснялся: по логике, новая власть должна предоставить все требуемое и тем самым доказать, что она лучше прежней.

Секретарь все старательно записал. При этом писал справа налево.

Дальше разговор перешел на семейные темы. Но касался только одной семьи: отец скромно не спрашивал гостя о том, как он живет, как жена, дети, внуки, теща… Вскоре разговор иссяк сам собой. Товарищи, точнее «хавейрим», из центра пожали доктору руку и попрощались. Красноармейцы приняли под охрану весьма довольного врача железнодорожной больницы, посадили в дрезину и, отмахав рычагами определенное число раз, доставили на станцию Чертков. А потом отконвоировали до дверей квартиры.

Неделю весь многонациональный коллектив больницы, вместе с новообразованным профсоюзом, терзался «смутными сомнениями»: с кем же беседовал доктор Герстен? Тайну раскрыл недавно назначенный начальник станции. Он был местным человеком, из украинской части городка. Раскрыв центральную газету «Правда Украины», он показал «иконостас» членов Политбюро ВКПБ. Четвертым слева был портрет Лазаря Кагановича – наркома путей сообщения.

А через пару дней на станцию пришел товарный вагон. В нем оказались: кресло стоматологическое, наборы хирургических инструментов, новое оборудование для рентгеновского кабинета и т.д., и т.п. Сопроводительные документы почему-то были написаны по-русски.

А ПОТОМ БЫЛА ВОЙНА

Отца призвали в армию 22 июня 1941 года. Он принял присягу, плохо понимая русский язык, что, впрочем, не помешало ему участвовать в обороне Москвы, быть начальником госпиталя на Волховском фронте, пройти Польшу и Германию, получить советские и польские боевые награды.

Судьба тех, кто не успел уйти из Черткова, была страшной. На базарной площади были повешены мой дед и бабушка. Жена и двое детей отца расстреляны и сброшены в ров на местной свалке. Там же лежит его брат, два десятка близких и дальних родственников. Оказалось вдруг, что еврейско-польско-украинское содружество не такое тесное, как представлялось. Большинство евреев городка были выданы оккупантам соседями или коллегами по работе. Попал в гетто и Беньямин Маргулис. Ему чудом удалось уйти из-под стражи и… Вот здесь хочется сказать о другой стороне еврейско-польско-украинского сотрудничества: несколько украинских и польских семей прятали доктора у себя. Тынка, сестра моего отца, три года провела в подвале домика польки пани Якубовской. И Беньямин, и Тынка выжили благодаря соседям. К сожалению, такие случаи были не такими уж частыми.

На фронте отец был уверен в том, что вся его семья погибла. Во всяком случае, так гласили документы, которые по его запросу прислали власти освобожденного Черткова.

Не буду долго рассказывать о том, что перенесли родственники моего отца или родные моей мамы. Это, увы, типичный рассказ, который можно услышать в любой еврейской семье: погибли почти все. Горе, которое каждый воспринимал, как огромный, неподъемный груз, оказалось капелькой в свинцовом океане горя целого народа.

БАНКНОТА В ДВА ДОЛЛАРА

С мая сорок пятого прошло чуть больше двух лет. По центральной улице польского городишка Легница шла пара: мужчина в кителе с погонами майора, женщина в белом легком пальто. Между ними – ажурная детская коляска. Майор – это мой отец. Женщина в пальто – моя мама. А коляска – это я.

Сорок седьмой год. Два месяца назад я был рожден в военном госпитале, в котором мама служила специалистом по лицевой хирургии, а отец – начальником терапевтического отделения. Мои родители познакомились в сорок четвертом, когда мама, пройдя Курскую дугу, попала на службу в госпиталь отца. Через год майор и старший лейтенант начали семейную жизнь. Для отца это была вторая попытка. Первая была похоронена на месте Чертковского гетто.

Был теплый сентябрьский вечер. Я, как и положено ребенку советских офицеров, на улицах зарубежного города вел себя исключительно тихо. В витрине маленькой лавчонки мама увидела изящные часики, которые ей чрезвычайно понравились. Наша семья вошла в помещение, и все ее члены, кроме меня, наклонились над прилавком.

Изидор, это ты? – голос хозяина лавки дрожал. – Ты жив?

– Леон! – отец перепрыгнул через прилавок. – Это ты? Это правда ты?

Изидор и Леон были троюродными братьями. И каждый считал, что у него из семьи не осталось никого. Первый был в армии во время войны, второй, как оказалось, чудом выбрался из Черткова, был признан польским шпионом и попал, в результате, на лесоповал. Там познакомился со своей будущей женой Нелли, которая в Сибири жила с тридцать девятого года. Часть польской территории, где жила до войны ее семья, попала в сентябре этого года под немецкую оккупацию. Но, поскольку линия раздела была рядом, ей удалось перейти на ту половину, куда вошла Красная Армия. Это спасло им жизнь, и, конечно, высылка в далекий северный край казалась не таким уж страшным событием. Нелли училась в советской школе, носила красный галстук, пела пионерские песни.

На несколько дней наша маленькая семья стала большой воссоединившейся родней. Конечно, мама получила в подарок часики, которые, кстати, до сего дня без ремонта служат моей жене. Конечно, Нелли готовила вкусные сибирские блюда. И, естественно, братья дружно отметили ближайшую субботу. А через пару дней в госпитальный кабинет отца вбежал замполит майор Борис Абрамович Рызов (представляете этот госпиталь?).

Изидор, предупреди Леона. Мне позвонили польские коллеги: завтра их безопасность будет арестовывать владельцев магазинов и разгонять местных «куркулей»!

Отец побежал в город. Леон и Нелли быстро собрали пожитки. Потом братья обнялись. Леон вынул из бумажника банкноту в два доллара. Довольно редкая купюра сама по себе, да тут еще «серебряный сертификат 1928 года».

– Пусть она хранится у тебя. Увидимся – вернешь!

Они не увиделись. А купюра так и хранилась у отца, даже в пятидесятые и шестидесятые – годы, когда за хранение центовой монеты можно было получить срок.

Прошли десятилетия. Сотни событий промелькнули за эти годы. Отец узнал о том, что его сестра Тынка, спасенная пани Якубовской, оказалась в Соединенных Штатах. Но и с ней увидеться не пришлось: просто жизнь завершилась раньше, чем открылись границы.

На переломе судьбы Советского Союза, в начале девяностых, мы с женой оказались в Америке. Жена заболела, ей сделали операцию, а я, зная, что в Америке жила (или живет?) сестра отца, попытался ее отыскать. Не буду описывать всю процедуру поисков – это другая, хотя, поверьте, не менее увлекательная история. Скажу только, что на всю жизнь сохраню благодарность тогдашнему представителю БССР в ОНН Геннадию Николаевичу Буравкину и заместителю Председателя Гостелерадио Виталию Дмитриевичу Чанину. Благодаря им я получил факс на бланке Организации Объединенных Наций, а на следующий день услышал в телефонной трубке голос двоюродного брата Бруно. Говорили мы по-польски: я не понимал его американизированного английского, а он не знал русского. То, что он позднее сделал для нас, невозможно выразить обычными словами благодарности. Без колебаний прислал приглашение, оплатил перелет, консультации и лечение в одной из лучших клиник Америки. Через месяц мы вылетели в США первым рейсом новой авиалинии Минск – Нью-Йорк.

Самое удивительное, что в аэропорту Кеннеди мы с Бруно узнали друг друга.

Может быть, сыграла свою роль фотография, которую когда-то передали отцу из Будапешта. На ней пятилетний Бруно с мамой. Мамы ко времени нашего прилета уже не было в живых.

Лечение продолжалось три месяца. Оно не требовало пребывания в местном госпитале. Мы долго находились в доме Бруно и, честно говоря, должны были изрядно надоесть его семье своим ничегонеделанием. Однажды Бруно сказал:

– А ведь у тебя есть в Америке и другие родственники! Может, махнете к ним на недельку?

Я всегда стараюсь найти родных – близких или дальних – все равно. Обычно в зарубежных командировках ищу свою фамилию в телефонных справочниках и созваниваюсь с однофамильцами. Как правило, мы встречаемся. Как правило, оказываемся не родственниками.

Итак, мы с женой, сжимая купленные братом билеты, оказались в автобусе «Силвер Лайн», который шел из Нью-Йорка в Атлантик-Сити. Автобус был полон пенсионерами и пенсионерками, которые ехали в столицу азарта с надеждой обыграть хотя бы одно местное казино. Кстати, владельцы империи азартных игр сделали все, чтобы втянуть в порочный круг каждого, кто прибывает в город на берегу Атлантики. Автобус прибывает не на автовокзал, а прямо в зал игровых автоматов. Здесь всем пассажирам возвращают стоимость билета и вручают зеленую десятку. Начинай играть сразу же! Моя десятка укрепила финансовое состояние местных олигархов ровно через две минуты.

Мы с женой вышли на улицу, где нас обещал ожидать новообретенный родственник. Навстречу нам шел… мой отец. Та же лысина, тот же рост, та же походка. Большего подобия нельзя было вообразить! Его звали Леон. А через минуту прибежала и его жена Нелли.

Целую неделю мы жили в их доме на берегу прозрачного голубого озера. По вечерам ходили на берег океана. По ночам гуляли по набережной, иногда заглядывая в казино. Кстати, Нелли явно везло! Получив очередной выигрыш, она обязательно пела: «Взвейтесь кострами, синие ночи!» Вообще, с ней произошел уникальный случай. В бесконечных разговорах с моей женой она вдруг стала совершенно чисто, без намека на акцент, говорить по-русски. Трагедия заключалась в том, что при этом она начисто забыла английский. Потом оказалось, что это были первые признаки тяжелой болезни мозга. Но в те дни о плохом не думалось! Мы искренне были рады друг другу.

Накануне нашего отъезда долго сидели за столом. И Леон вдруг сказал:

– А ведь твой отец когда-то спас мне жизнь!

Тогда я и услышал историю о своей прогулке в коляске по улицам Легницы, о маминых часах и о купюре в два доллара, которые когда-то были подарены Леоном троюродному брату. И я поблагодарил небеса за то, что не успел эту банкноту сдать в каком-либо магазине. Дело в том, что два доллара хранились в нашей семье. Но при этом никто не знал, откуда они взялись. Я взял купюру с собой, надеясь, что она имеет какую-то нумизматическую ценность. Оказалось – нет. Так чудом она и пролежала в бумажнике.

Я достал маленькую зеленую банкноту «2 доллара. Серебряный сертификат 1928 года». Она легла на стол, как точка в долгой семейной истории. А может быть, Истории?

ДВА ХОРОШО НЕ БЫВАЕТ

В истории нашего городка встречаются десятки имен весьма достойных и недостойных людей, которые посещали его в разные исторические эпохи. Удивительно, но большинство из них можно было бы в зависимости от эпохи отнести и к одной, и к другой категории. Возьмите, например, Богдана Хмельницкого. С одной стороны – поборник союза с Россией, который воссоединил две славянские державы. С другой – «автор» многочисленных погромов, которые с его нелегкой руки стали своеобразным «фирменным знаком» некоторых районов средневековой Украины.

Одним словом, права была моя бабушка, которая говорила: «Два хорошо не бывает».

Бывал ли Богдан Хмельницкий в Черткове, доподлинно не известно. Скорее всего, нет. Если бывал, то, как утверждали городские старожилы, преследовал сугубо мирные цели: хотел здесь жениться. Естественно, никто из старожилов великого гетмана видеть не мог. В лучшем случае, приветственный хор, который встречал Богдана в Черткове, мог состоять из пра-пра-пра-прадедов вышеупомянутых старожилов. Просто легенду об историческом визите одно поколение ветеранов передавало другому поколению, те – следующему, и так до шестидесятых годов прошлого века. Правда, к тому времени уверенно о факте исторического визита не говорил никто.

Почему-то в памяти ветеранов твердо укрепилась только одна цифра: порядковый номер новой жены Хмельницкого. Шестой. Деревянная церквушка, которая стоит в Черткове с шестнадцатого века, возможно, была свидетелем торжественной церемонии. Во всяком случае, именно на нее указывали «знатоки», довольно точно описывая процесс. При этом не упускали красноречивую деталь: погуляли хорошо и, в конце концов, побили шинкарей. Шинки или кабаки держали, как известно, не шибко богатые евреи. Так что гипотетический визит Богдана Хмельницкого для кого-то был хорошим, радостным событием, а для кого-то – не слишком. Впрочем, шинкарей бивали довольно часто и без гетмана.

Через триста лет после воссоединения Украины с Россией, в пятидесятых годах двадцатого века, случились выборы в Верховный Совет СССР. Один из избирательных округов пришелся аккурат на Чертков. Поскольку рядом с городом, в деревне Ягольница, находится крупный конный завод, то неудивительно, что нашим кандидатом в депутаты был назначен прославленный командир Первой конной армии Семен Михайлович Буденный. Кавалерийскими налетами маршал начал посещать избирательные участки.

К визиту героического полководца Гражданской войны чертковское начальство готовилось очень тщательно. Закупали красные ковровые дорожки, красили заборы, писали транспаранты и лозунги «Все на выборы!» и «За нерушимый блок коммунистов и беспартийных!» Естественно, в преддверии визита высокого гостя драили конюшни, чистили лошадей и завозили особые сорта овса. В чем-чем, а в конном деле маршал толк знал!

Конечно, Семена Михайловича руководст­во области и района встречало чрезвычайно радушно. Были, как водится, формальные и неформальные части визита. Как рассказывали очевидцы, Семен Михайлович довольно улыбался, и этой улыбки не могли скрыть даже его знаменитые усы. Так было до минуты, когда легендарный командарм зашел в конюшню. Он окинул взглядом помещение, нахмурил брови и громко произнес одно слово: «Непорядок!» Не знаю, как лошади, но все местное начальство наверняка в это мгновение захотело стремглав ускакать куда-нибудь подальше. А Семен Михайлович продолжил: «Не вижу порт­рета Буденного!»

Поди, разбери, как понимать замечание: это шутка или намек на серьезный просчет? На всякий случай, бросились искать портрет. Его как раз не оказалось…

Семен Михайлович, перейдя к осмотру лошадей (а они, надо сказать, действительно были классными!), оттаял душой, и визит завершился без дополнительных осложнений. Как вы понимаете, через пару недель маршал был избран депутатом, получив единодушную поддержку Чертковщины. Так что для всех участников этой истории все закончилось хорошо. Крупные неприятности были только у руководства местного райпотребсоюза. Именно оно (руководство) должно было завезти на склад портреты кандидата в депутаты в достаточном количестве. Фамилия руководства была Шварц.

Впрочем, дело тогда до серьезных санкций не дошло: видимо, следователи учли чрезвычайные обстоятельства. Время было сложным: бывало, повесишь портрет, а потом окажется, что это какой-нибудь французский шпион или враг в белом халате.

Так или иначе, но эта история подтвердила истину, высказанную моей бабушкой: «Два хорошо не бывает!»

ПОДАРОК ДЛЯ ЛЕИ АБРАМОВНЫ

Наконец, наступила эра телевидения. Первый телеприемник в районе появился именно в нашей квартире. Назывался он «Рекорд» и, естественно, был черно-белым. Правда, в один прекрасный день папа принес из магазина специальную пленку. Низ ее был зеленым, а верх – голубым. Наклеенная на экран пленка создавала эффект цветного телевидения: травка зеленая, небо голубое. Правда, иногда зелеными оказывались челюсти Муслима Магомаева, а голубой – прическа Людмилы Зыкиной. В случае с Чертковом пленка оказалась бесполезной: наш городок лежит в ложбине, и слабый телевизионный сигнал ближайших телестудий туда в начале шестидесятых просто не проникал. Умельцы из воинской части, которая стояла в Черткове, сделали отцу подарок. Многие из них лечились у терапевта Герстена, а их дети, соответственно, у педиатра Герстен. Подарок назывался «Антенна Харченко» и представлял собой огромную раму, пересеченную десятками экранированных проводков. Рама водружалась на десятиметровую металлическую трубу, укрепленную на крыше дома. Антенна изобретателя Харченко вращалась вокруг своей оси и, видимо, ловила какие-то сигналы. Я, стоя на крыше, налегал на рычаг, приваренный к трубе. Отец стоял на улице и передавал мне команды. А мама сидела с бабушкой и теткой у экрана и кричала в окно, есть ли картинка. Помню восторженный вопль семьи, когда на экране появилось изображение. Это была трансляция мессы из Ватикана. А вскоре мы «докрутили» антенну и до ближайшей телестудии: в комнате послышался голос диктора: «А ичь Чернуэц! Ан трансмис а музика популаре». Телевидение Черновцов передавало концерт молдавской народной музыки.

С той минуты в доме все изменилось. Бабушка сидела у телевизора, периодически спрашивая, как героиня известного анекдота: «Райкин еврей?» С Райкиным было все понятно, труднее было ответить по поводу других исполнителей, писателей, дикторов, футболистов и даже членов ЦК. Но однажды Центральное телевидение СССР сделало Лие Абрамовне подарок. Впервые в своей истории, в самый разгар «холодной войны», в наши дома пришел музыкальный конкурс «Евровидение». И в первой же трансляции прозвучала песня в исполнении певицы из Израиля. Песня называлась «Золотой Иерусалим». Кто же мог подумать тогда, в шестидесятых, что она и сегодня, почти через полвека, будет покорять людей своей нежной мелодией? Но те, кто сидел у покрытого цветной пленкой экрана телевизора «Рекорд» в маленьком украинском городке, слышали в этой музыке не только нежность…

СИОНИЗМ ПО-ЧЕРТКОВСКИ

Примерно на пятой минуте игры я получил пас от Владика Пронина и наобум бросил. Мяч описал немыслимую дугу практически с цент­ра площадки, ударился о щит и мягко опустился прямо в баскетбольное кольцо. Такой прыти от меня не ожидал никто, тем более я сам. И тогда ко мне подбежал Вовка Булыгин и гневно бросил: «Сионист проклятый!»

Конечно, было обидно. Во-первых, Вовка был человеком довольно добродушным и никаких неприятностей от этого крепко сбитого паренька не испытывал никто. Во-вторых, почему именно я сионист, а не Борька Шварцбург? Объяснение этому могло быть только одно: Борис играл в одной команде с Булыгиным. В то время в газетах часто упоминались и даже изображались карикатурно сионисты. Ужасные люди с автоматами в руках, с касками на головах, они рвались к границам Египта, Иордании, Сирии. Не очень-то хотелось быть похожим на героев этих жутких карикатур. Да и откуда у нас в районном центре могли быть представители этого реакционного движения? Кто? Врачи Герстен и Маргулис? Главный инженер стройконторы Вятер? Или парикмахер Шпигель? Вот, пожалуй, и вся «сионистская общественность» послевоенного западноукраинского городка. Остальная «зачистка» была проведена ранее людьми в эсэсовской форме.

Оказывается, коварный враг заплыл-таки и в нашу тихую заводь! В Черткове все-таки знали о том, что за тысячу километров отсюда отсчитывает первые годы своего существования Государство Израиль. Все вышеперечисленные граждане, так или иначе, обсуждали этот факт, о чем ярко свидетельствовало огромное количество электроприборов, которые появились в еврейских домах Тернопольской, Львовской, Станиславской, Черновицкой областей. При чем здесь электроприборы? Дело в том, что в начале пятидесятых было принято решение: советские граждане, которые до войны имели польское подданство, могут вернуться на историческую родину. То есть в Польскую Народную Республику. С этой исторической родины можно было легко выехать на еще более историческую. То есть в Израиль. Электроприборы должны были помочь в дороге: трансформаторы, утюги, вентиляторы в Польше стоили раз в десять дороже, чем в Советском Союзе. Судя по тому, что у нас дома долгие годы работали разные стабилизаторы (кстати, очень надежные!), мысли о возвращении посещали и моих родителей. Что помешало? Не знаю до сих пор. Может быть, наступившее охлаждение отношений между СССР и Израилем?

С той поры сионизм по-чертковски проявлялся самым неожиданным образом. Один раз в пять лет моя бабушка Лия тщательно читала газету «Правда». Она изучала материалы очередного съезда КПСС. При этом в особых симпатиях к коммунистической идеологии Лию Абрамовну Барац заподозрить было сложно. Но главная партийная газета печатала выступления на съезде глав всех зарубежных делегаций. И, конечно, с пламенной речью обращался к делегатам Генеральный секретарь компартии Израиля товарищ Меер Вильнер. Рассказ о борьбе еврейского населения за свои права бабушка читала с пафосом актера Качалова. Она-то понимала, что трудящиеся качали права не где-нибудь, а в своем государстве.

С меньшим пафосом, но все-таки вслух, бабуля декламировала и речь Первого секретаря обкома Еврейской автономной области. Было приятно осознавать, что твои соплеменники на далеких амурских берегах добиваются-таки успехов в социалистическом строительстве.

Осенью пятьдесят шестого вся наша семья организованно вышла в местный кинотеатр имени Тараса Шевченко. Факт вроде не очень примечательный, но запомнился: обычно мы ходили в кино втроем – с мамой и папой. А тут кроме нас пошли бабушка, тетя Соня и дядя Аркадий. Название фильма не помню, а вот киножурнал помнится и сегодня. В «Новостях дня» показывали сюжет об игре футбольных сборных СССР и Израиля. На черно-белом экране мелькнул флаг со звездой Давида. В заплеванный шелухой от семечек зал из стареньких звуковых колонок полилась «Атиква». А потом была игра, где, как казалось и перечисленным выше врачам, и главному инженеру стройконторы, и парикмахеру, – блистал вратарь Яков Ходт. Сионизм в нашем городке стал явью!

Наверное, именно тогда мои земляки увидели и убедились, что израильтяне далеко не все носят каски и угрожают соседям автоматами. Ну, а уж моей бабушке повода для гордости хватило года на полтора! Кстати, недавно я решил проверить свои ощущения пятидесятилетней давности. Нашел на сайте Международной федерации футбола сведения о матче СССР – Израиль 1956 года. Оказалось, что матч прошел в Москве, на переполненном стадионе «Динамо». Одна из газет писала, что на игру собрались все евреи столицы, даже те, кто сроду не бывал на футболе. Выиграла советская команда со счетом 5:0. Так что вратарь Яков Ходт (в протоколе его фамилия написана, как Ходотов) играл далеко не блестяще. В Рамат-Гане, где состоялся ответный матч, счет был тоже в пользу сборной СССР – 2:1. На игре было 60 тысяч зрителей! Кстати, обозреватели того времени отмечали, что ни одной антисемитской выходки, ни одной антисоветской акции ни в Москве, ни в Израиле не было.

Но вернемся к гордости моей бабушки. Ровно через год вновь наступило время идти в кино и смотреть «Новости дня». В Москве грянул Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Конечно, была на форуме юности и делегация прогрессивной молодежи Израиля. Она довольно часто попадала в объективы кинооператоров, в основном, во время братания с молодежью Палестины, Ливана, Сирии. Чертковскую еврейскую общественность политические детали не слишком интересовали. На кинокадрах искали в основном израильские флаги. Их вид твердо убеждал в том, что государство все-таки существует и Советский Союз его в какой-то степени признает. Правда, через пару месяцев на экраны, в том числе и на экран кинотеатра имени Тараса Шевченко, вышел художественный фильм «Матрос с “Кометы”». Помните: «Самое синее в мире Черное море мое»? Так вот: хотя эта лента была посвящена фестивалю молодежи и студентов, флаг с шестиконечной звездой в кадр не попал ни разу. Во всяком случае, Лия Абрамовна Барац его не обнаружила.

Между прочим, отмечу, что мне самому удалось стать свидетелем того, как граждане Советского Союза искренне радовались встречам с молодыми людьми со всего мира. В пятьдесят седьмом мы с родителями отдыхали в Одессе (там жили друзья нашей семьи). Через одесский порт на фестиваль прибывали десятки делегаций фестиваля. Весь город выстраивался от порта до вокзала, когда гостей везли к специальным поездам Одесса–Москва. Радовались всем – перуанцам и киприотам, мексиканцам и ливанцам. И, конечно, одесситы не могли не радоваться молодым людям, которые садились на пароход в Хайфе!

ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ КОСТЮМЧИК СИДЕЛ!

Выпускные вечера в нашем городке были связаны, прежде всего, с именами пани Бургишовой и пана Сильвицкого. Они были главными портными нашего городка. Впрочем, слово «главные» здесь не слишком уместно – скорее, «безальтернативные». У них не было конкуренции. До войны весь городок вместе с пани и паном «обшивали» еще и мастера-евреи. После войны кроить лапсердаки стало некому. Не стало ни заказчиков, ни портных.

Нужно отдать должное Бургишовой и Сильвицкому. Они подходили к делу с польской обстоятельностью и элегантностью. Пани шила выпускные платья для девочек, пан – пиджаки и брюки парням. Один раз мама отвела меня к «девчачьей» портнихе. Было это в шестом классе. Пани сшила мне маскарадный костюм для новогоднего утренника. Костюм отражал борьбу советского народа против ядерных вооружений. Назывался он «Мирный атом». Кроме костюма в виде комбинезона, в него входила сложная инженерная конструкция. На голове громоздился сделанный из проволоки макет атомного ядра с орбитами электронов. Вместо электронов прикреплялись лампочки. На поясе монтировалась батарейка, а в рукаве прятался выключатель. Нажмешь – лампочки загораются. Отпустишь – гаснут. А если «носитель» костюма расставлял ноги, появлялась большая буква «А» – «Атом». Честно говоря, я до сих пор не пониманию, как пожилая польская женщина смогла постичь такую архисовременную по тем временам тему.

Другое дело пан Сильвицкий. Он был в курсе всех направлений моды шестидесятых годов. Образцами служили фотографии, которые публиковались в польских журналах. Причем, это были не журналы мод, а самые обычные – публицистические. Как ни странно, в советские времена в киосках «Союзпечати» можно было купить зарубежные издания. Естественно, коммунистического или социалистического направления. У нас (в районном центре!) продавались польская газета «Трибуна люду», румынская «Скынтэйа», венгерская «Непсабатшаг» и даже монгольская «Унэн». Из Киева папе привозили итальянскую «Унита», французскую «Юманите». Пару раз привозили газету израильских коммунистов «Дэр вэг».

Пан Сильвицкий долго уговаривал моих родителей сшить мне костюм, отмеченный им в журнале «Пшекруй». Очень узкие брюки, однобортный пиджак с узкими лацканами. На фото была знаменитая ливерпульская четверка «Битлз». Родители не согласились. И правильно сделали: видимо, в Черткове я бы выглядел странно в брючках с белыми носками. Сшили обычный черный костюм. Его дополнила синяя вельветовая рубашка. Ее купили на рынке, где местные жители распродавали содержимое посылок из Канады и США. Посылки присылали родственники – эмигранты довоенного «разлива».

В костюме, который прошел обкатку во время выпускного вечера, я отправился штурмовать бастионы факультета журналистики. Подальше от родных мест. Ближайший журфак был во Львове. Но квота пятой графы там была заполнена каким-то гроссмейстером. Кажется, Штейном.

В Минске документы приняли без всяких проволочек. Наверное, здесь не оказалось гроссмейстеров. А, может быть, не было квоты. Зато столица Белоруссии встретила абитуриента из Украины огромной очередью. В Театр оперы и балета стояли не только поклонники Мельпомены. Стояли все. В Минске проходила выставка «Архитектура США». Первая американская выставка за железным занавесом! Народ ломился заглянуть в незнакомый, но заманчивый мир…

В принципе, ничего особенного американцы в Минск не привезли. Стенды… Макеты… Кинофильмы… Сувениры тоже были весьма скудные: буклеты, целлофановые пакеты, значки. Но в шестьдесят пятом даже пакет с цветной картинкой был в диковинку! Значки с логотипом «Архитектура США» нацепили сотни минчан.

Естественно, я тоже ломанулся на заморскую выставку. В последний день. Из сувениров мне достался только мешочек и буклет. Досадно, конечно, но что поделаешь! Америка оказалась не слишком богатой страной.

Последний, решающий, экзамен – история. Хотелось выглядеть перед комиссией как можно лучше. Брюки от нового костюма. Синяя вельветовая рубашка. И, за неимением американского, значок «Спелеотурист Тернопольщины». Его я получил за два месяца до выпускных экзаменов, пройдя сложный маршрут по сталактитовым пещерам Западной Украины. Красный значок весьма привлекательно смот­релся на синем вельвете.

Экзамен начался неожиданно. Председатель комиссии – профессор, автор учебника по истории БССР – прошелся по аудитории, внимательно осматривая абитуриентов. Потом указал пальцем на одного, другого, третьего…

– Покиньте аудиторию! Вы не заслуживаете права учиться в советском университете!

Потом подошел ко мне.

– Вы тоже можете покинуть аудиторию… Надо понимать, что на экзамен по истории СССР нельзя приходить с иностранными значками! Американцы вам подсовывают провокацию, а вы клюете!

– Так это советский значок!

– Как советский?

– Спортивный… За туризм, пещерный…

Профессор склонился над моей грудью:

– Пещерный туризм? А я думал, пещерный человек, пособник империализма… Берите билет!

Ребята с логотипами «Архитектура США» экзамен по истории СССР не сдавали. А я получил «четверку». Правда, при этом молился о том, чтобы профессор не заглянул за шиворот синей рубашки. На лейбочке стояла надпись «Made in USA».

***

– Кто вы по национальности? – строго спросил полковник Коваленко.

Я не отрицал.

– Тогда будете начальником финансового довольствия!

Я не возражал. Доказывать полковнику, что понятия не имею о финансах, дебете и кредите, что складываю только в столбик и, в принципе, готов хоть сейчас сдаться военному прокурору в счет будущих растрат, считал делом бесполезным. Так, собственно, и было.

Но именно полковнику Коваленко я обязан самой удивительной встрече, которая была уготовлена мне армейской судьбой.

В конце шестидесятых советские вооруженные силы часто протягивали руку помощи труженикам села. Протянул свою руку и я: в качестве командированного в состав специально сформированного «целинного батальона». Там я и исполнял обязанности начальника финансового довольствия. Нашей задачей было выдвинуться из Бреста в места интенсивного сбора урожая и вывозить его с колхозных и совхозных полей. Ближайшие поля с урожаем нашлись в Хакасии, возле Абакана. Пока мы туда доехали от западной границы СССР, по сибирским рекам пошел первый лед.

Так или иначе, встречали нас очень радушно. А председатель местного колхоза, полковник в отставке, фронтовик, радовался появлению военных чрезвычайно! Он просто соскучился: в те времена войск в районе Абакана не было.

В один из вечеров отставник пригласил офицеров нашего целинного батальона в гости. Хозяйка, в которой сразу же узнавалась жена военного, прошедшая с мужем и далекие гарнизоны, и курсы военных академий, предложила посмотреть семейный альбом. Он был прекрасной иллюстрацией к беседе с главой семьи.

Шел рассказ о фронте: наши хозяева познакомились в сорок пятом, сразу после войны. И вдруг… С коричневой фотографии, сделанной военным фотографом, смотрел мой отец! Рядом – молодая женщина в белом халате: по глазам было легко узнать нынешнюю жительницу далекого хакасского колхоза…

С капитаном Герстеном Дарья Максимовна встретилась на Северо-Западном фронте. Она была начальником аптеки в госпитале, которым командовал отец. Вместе служили до конца войны…

Отец вдруг взглянул на меня с фотографии за тысячи километров от родного Черткова. Через десятки лет после детства. Расстояние и время вдруг стали чем-то единым, одновременно соединяющим и разъеди­няющим меня с мамой, папой, бабушкой, доктором Маргулисом, четой Брилинских… С главным врачом нашей больницы Захаром Ивановичем Довгалюком, который, как я сейчас понимаю, не допустил в своем коллективе подлого расследования «мини-дела врачей»… С киномехаником Юзеком, который, после исполнения похоронного марша во время демонстрации фильма о Ленине, перестал быть киномехаником и стал парикмахером... С учительницей музыки Ириной Михайловной Воротиловой, которая звонила моей маме и с гневом говорила в трубку: «Боренька специально не любит Баха!»… С директором школы Григорием Алексеевичем Буркутом, при котором никто из ребят даже не вспоминал о национальности соседа по парте… С десятками милых мне людей, рядом с которыми прошла лучшая часть жизни! Выцветший фронтовой снимок стал границей, которая обозначила: наступило новое Время.


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n28/28a01.php on line 35

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n28/28a01.php on line 35

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.