Мишпоха №27    

ХХ ВЕК В ПОСТАНОВКЕ СОЛОМОНА КАЗИМИРОВСКОГО


Наталья КАЗИМИРОВСКАЯ



Дед Соломона Хаим-Гирш Казимировский. Дед Соломона Хаим-Гирш Казимировский.

Семья Казимировских: отец – Завл Хаймович, мать – Хая-Рохл,  младший сын Марк, средний –Соломон, старший – Вениамин. Бобруйск, 1936 г. Семья Казимировских: отец – Завл Хаймович, мать – Хая-Рохл, младший сын Марк, средний –Соломон, старший – Вениамин. Бобруйск, 1936 г.

Зима 1943 г., фронт. Зима 1943 г., фронт.

Супруги Казимировские.  Дайрен, Маньчжурия, 1947 г. Супруги Казимировские. Дайрен, Маньчжурия, 1947 г.

Ж.-Б. Мольер.  «Лекарь поневоле». Сангрель – А. Ильинский. Ж.-Б. Мольер. «Лекарь поневоле». Сангрель – А. Ильинский.

Театр им. Я. Коласа.  Б. Брехт. «Матушка Кураж». Театр им. Я. Коласа. Б. Брехт. «Матушка Кураж».

Соломон Казимировский и Ася Лосева. Соломон Казимировский и Ася Лосева.

МИШПОХА №27. Наталья КАЗИМИРОВСКАЯ * Natalia KAZIMIROVSKAYA / ХХ ВЕК В ПОСТАНОВКЕ СОЛОМОНА КАЗИМИРОВСКОГО * THE ХХ CENTURY STAGED BY SOLOMON KAZIMIROVSKY

Всем самым интересным в себе, мне кажется, я обязана папе. С раннего детства я с упоением слушала все его театральные и житейские байки и очень сердилась на маму, которая прерывала наше общение и просила, в сотый раз, наверное, идти завтракать, так как пища остывает и ее труды пропадают даром. Мне не были интересны завтраки и обеды (это было само собой разумеющимся, для этого была неработающая мама), мне были интересны папины рассказы о театре, об его годах учебы в театральном институте, об его выдающихся учителях, знакомых и коллегах.

Да, папе было, что рассказать... В ранней юности он был замечен Соломоном Михоэлсом и принят в театральную студию при московском еврейском театре, чуть позднее стал учеником Московского государственного института театрального искусства, легендарного ГИТИСа, во время учебы проходил режиссерскую практику во МХАТе на репетициях Немировича-Данченко, в начале войны он добровольцем ушел на фронт и от рядового пехотинца дослужился до майора!

Вот такой у меня был папа – смелый, независимый, гордый и талантливый. Я чувствовала себя надежно защищенной от всех бед и неприятностей с таким папой. Если кто-то из одноклассников пытался оскорбить меня по причине моего «неарийского» происхождения, то рядом всегда был папа. Это не значило, что я просила его тут же рассчитаться с обидчиком. Я справлялась сама, подкрепленная знанием того, что мой папа сражался на фронте с фашистами, с теми, кто ненавидел евреев, и поэтому мой первый выпад в сторону обидчика звучал так: «А ты – фашист, раз так говоришь!» В те годы считаться фашистом было еще стыдно. Если же это не помогало, то папа приходил в школу как почетный гость нашего класса и рассказывал нам, детишкам, про войну, про благородство людей, искусно вплетая в свои истории мораль о постыдности неуважения к людям других национальностей. Я помню, как один раз, оказавшись далеко от дома, то ли заблудившись, то ли припозднившись откуда-то, мучаясь в ожидании автобуса на ветру и дожде, я увидела расклеенные театральные афиши с крупно написанной папиной фамилией, и мне сразу стало как-то легче и теплее.

Да, память человеческая, безусловно, избирательна... И сейчас мне уже иногда бывает трудно осознать, что я помню сама, а что рассказывали родители, старший брат, друзья семьи. К семейным легендам относится история о поступлении папы к Михоэлсу, когда, выполняя театральный этюд на тему мытья в бане, папа непроизвольно, как бы смутившись, повернулся спиной к членам комиссии в тот момент, когда надо было приступать к условному снятию кальсон. Я с детства знала историю о том, как мой папа, заменяя заболевшего артиста в роли жестокого плантатора в своей постановке «Хижина дяди Тома», настолько вошел в образ, что чуть не покалечил моего старшего брата, игравшего негритенка, бросив его изо всей силы на пол. Конечно, я не могу помнить сама папиного и маминого пребывания в Маньчжурии в послевоенные годы по той простой причине, что я еще тогда не родилась. Но я наизусть знаю историю о том, как после голодных военных лет, после нескольких лет разлуки, папа привез маму в Маньчжурию, где он тогда работал, и мама, войдя в огромный дом со слугами, потрясенная до глубины души низкими и частыми поклонами одной из прислуживающих китаянок, начала кланяться ей в ответ, и так они долго стояли и долго кланялись друг другу.

Я помню так четко, как будто это произошло со мной, смешную историю о знаменитом трагике Ваграме Папазяне. Папа утверждал, что он сам был зрителем этого спектакля и свидетелем происшедшего. Давали «Отелло». На роль Дездемоны знаменитый гастролер, не очень заботящийся об ансамбле, пригласил непрофессиональную актрису. В сцене удушения Дездемоны трагик тигриными мягкими шагами пошел к занавесям, отгораживающим постель невинного создания, и резким движением распахнул занавеску. Но актриса ошиблась и легла головой в другую сторону, поэтому вместо головы обнажились ноги исполнительницы. Не смутившись, эффектным жестом трагик запахнул занавесь и, крадучись, двинулся к другой стороне кровати. Но актриса тоже решила исправить ошибку и быстро перелегла за занавеской. Поэтому, когда Папазян торжественно отдернул завесу с другой стороны, перед ним опять были ноги. Зрители смеялись, дали занавес. Как добавлял, рассказывая эту историю, папа, это был тот единственный случай, когда Дездемону в шекспировском спектакле не задушили.

А любимая нами, детьми, история знакомства моих родителей, когда папа, будучи студентом литературного факультета еврейского отделения педагогического института, практиковал в театре Михоэлса и на приемном экзамене увидел и услышал юную абитуриентку, плохо знавшую еврейский язык и читавшую по-русски тургеневское «Как хороши, как свежи были розы...» Я знаю, что эту девушку приняли, что папа влюбился в студентку, что она стала его женой...

Мой дедушка, папин папа, очень не одобрял папиного увлечения театром, но я хорошо помню уже сама, что, когда после спектакля папу аплодисментами вызывали на поклон, скандировали его фамилию Казимировский, мой старенький дедушка, тоже Казимировский, сидевший обычно в первом ряду, вставал и, повернувшись лицом к залу, начинал гордо раскланиваться.

А необыкновенные папины истории о театральных розыгрышах, а атмосфера актерского братства, а вечные пропажи наших домашних вещей, разыскиваемых мамой, которые потом находились в театре. Их туда относил папа, подбирающий новую декорацию к спектаклю. Это казалось удивительно веселым и необычным. Это уже потом я смертельно обиделась на папу, который, не спросив меня, когда я училась уже в институте в другом городе, отдал всю мою детскую библиотеку, все любимые мои книжки, в детский дом. И ничего, вроде, не скажешь, и поступок такой благородный, а книжек мне жалко до сих пор! Так что спонтанность, добросердечие и бесцеремонность мирно уживались в моем папе.

Каждое утро в доме раздавались крики. Мама собирала папу на работу. «Саррёнка, где мои часы?», «Саррёнка, где моя папка?», «Саррёнка, а где ключи?» И мама безропотно, а иногда и с ропотом, искала, находила, собирала и опекала. А вечером, без особого предупреждения, без предварительного уведомления хозяйки, в дом вваливались веселые компании, говорят, играли в преферанс (я этого не помню), но было весело (это помню).

Возможно, именно поэтому моя мама постепенно перестала любить компании – делать ей все приходилось самой, не помню, чтобы меня просили помочь, и совесть меня, к сожалению, не грызла. Грызет сейчас.

Помню, как мне разрешали иногда сидеть в зале во время репетиций, и тогда я боялась своего доброго папу. Я сидела, затаив дыхание, в темном зрительном зале и только мечтала, чтобы меня оттуда не выпроводили. Я смотрела все папины спектакли, но помню, что папа категорически запрещал мне высказывать актерам свое мнение. Я не понимала, что мои сугубо «самостоятельные суждения» могут восприниматься, как принесенные из дому. Должна сказать, что никогда не слышала дома, чтобы при мне обсуждали какие-то театральные сплетни, чтобы мама, которой папа очень часто читал вслух пьесы, позволяла себе замашки «жены главного режиссера». В нашей семье это считалось стыдным, никогда не было принято. Я с гордостью много лет повторяла, что мой папа никогда не пользуется блатом (сейчас думаю, что «никогда» – это было сильно сказано), но ни в какие распределители мы не ходили, никаких директоров гастрономов и универмагов у нас в знакомых не числилось. Если что-то было уж совершенно необходимо, то папа обращался к кому-нибудь из театра за помощью. Блат, по всей видимости, был у тех. Но зато нам всегда и с видимой охотой помогали работники театральных цехов. Ведь папа не умел сам прибить гвоздя. Нам чинили обувь театральные сапожники, шили платья театральные портнихи (естественно, за обычную плату), встречали на театральной машине, если это было необходимо.

Сколько я себя помню, мы все время переезжали, ни в одном городе я не училась более трех лет. Папа менял города, как перчатки. Он мчался первым, дожидался там квартиры, а вслед за ним мама безропотно паковалась, складывала вещи, прощалась с насиженным местом, я бросала школу и друзей, и мы ехали к папе. Все начинали сначала. За спиной оставались Иркутск, Махачкала, Красноярск, Алма-Ата, Саратов, Витебск... Думаю, благодаря этому мне так легко дался переезд в Швецию. Это был просто очередной переезд, и в очень благоприятные условия. А друзей и знакомых я привыкла заводить новых.

Папа сочинял для меня стихи. Его знаменитый «семейный гимн – гимн семьи Казимировских», продекламированный мной, пятилетней, на городской новогодней елке: «Мы не виноваты, что мы все пузаты, ура-ура-ура, пузатая семья. Два огромных уха и большое брюхо, а шеи вовсе нет – это наш портрет», еще долго «преследовал» нас по обширной театральной провинции, где все друг друга знали и все обо всех слышали.

Помню, как готовились к приезду Бориса Евгеньевича Захавы – папиного педагога, а в те годы ректора Щукинского театрального училища и исполнителя роли Кутузова в знаменитом тогда фильме Сергея Бондарчука «Война и мир». Мы в то время жили в Красноярске. Мама приготовила парадный обед, семья собралась за столом. Недавно поменявший старую семью на новую, пожилой Захава обратился благосклонно ко мне: «А у меня тоже есть такая маленькая девочка, как ты», и услышал в ответ изумленное: «У вас, такого старого, есть такая же маленькая девочка?», и тут же, без паузы, старшему брату: «А что ты меня все щиплешь да щиплешь?»

Помню, как играли в шахматы мой папа и его друг, известный режиссер, Ефим Табачников. Я подошла и выпалила: «А вы знаете, моя мама вашу жену терпеть не может!» Не прерывая игры, Табачников отозвался без интереса: «Да, я это уже давно замечаю».

Помню переезды по разным городам на поездах, театр выезжал на гастроли. Собирались в купе, ели, пили, играли в карты, шутили. «Граждане пассажиры! Занимайте свои места. Поезд отправляется». Я к моим родителям, стоящим в центре актерской толпы: «Какие же вы пассажиры? Вы – пузожиры». Все это мне позволялось, свобода слова была почти неограниченной (мат тогда в актерской и в нашей среде на бытовом уровне не применялся, как я помню. Или просто при мне остерегались.).

Помню премьеры и «капустники». Помню стиль разговора, всегда чуть подначивающий, всегда предполагающий, что ты можешь быстро ответить остротой на остроту, колкостью на колкость, отшутиться, а не обидеться.

Помню «театральные романы», суть которых я не всегда понимала, но атмосферу, эротичную, наэлектризованную, и очень театральную, ощущала.

С возрастом возникали собственные романы в папином театре, папино присутствие в этом же пространстве очень мешало.

Папа любил меня беспредельно, как мне казалось, и баловал, как уже понятно из моего рассказа. Любовь к папе и любовь к театру слились для меня воедино. Жизни без театра я себе не представляла. Но мне с детства внушили, что к актерской профессии я не способная, не импульсивная, «головастик», нет непосредст­венности, есть внутренняя зажатость – все эти комплексы живут во мне и по сей день. Отказалась, практически добровольно, даже особо не попробовав, от актерской и режиссерской профессий, попробовала театроведение, это было и легче, и родителей меньше пугало. Закончила питерский, тогда ленинградский Театральный институт на Моховой, стала писать о театре.

К моим собственным легендам, связанным с папиной деятельностью, относятся воспоминания о том, как в пять лет кормил меня невиданным тогда лакомством  – привози­мой из Москвы клюквой в сахаре, артист махачкалинского театра Василий Марков – отец знаменитых Леонида и Риммы Марковой, как в 14 лет репетировала я в папином саратовском спектакле «Судебная хроника» вместе с Олегом Янковским, как в 16 лет гордо шествовала по пляжу с красавцем Василием Корзуном – папиным Гамлетом и известным тогда всем по телефильму «Крах инженера Гарина» исполнителем роли миллионера Ролинга.

А сколько поистине серьезных театральных впечатлений дал мне Витебский театр имени Якуба Коласа, как любила я актеров и актрис, большинства из которых, к моему горю, нет уже в живых. Георгий Дубов – папин любимый актер, исполнитель главных ролей в его спектаклях «Пучина», «Колобок»; Галина Маркина в папиной постановке «Варшавской мелодии», в брехтовской «Матушке Кураж», в шекспировской «Много шума из ничего»; Болеслав Севко, Николай Тишечкин, Владимир Кулешов, Галина Бальчевская... А прелестная и, к счастью, живущая и здравствующая ныне Светлана Окружная! Имена этих замечательных актеров связаны для меня с именем моего папы.

Папу любили все мои подруги. Он умел так нас развлечь, так нас позабавить, так с ним было всегда весело и интересно! Он был очень демократичен в общении с молодежью. При нем можно было закурить, выпить, он был «свой» и очень располагающий.

Иногда и теперь я с изумлением замечаю, что женщины продолжают его любить.  Это жены наших друзей – мои ровесницы или младше, это клерки из его жилконторы и обслуживающий персонал дома, в котором он живет, это старушки – соседки. Я уже не говорю о его второй жене Асе, живущей с ним после смерти мамы 20 лет, и ее ближайших подружках.

Моя мама ушла из жизни очень рано, не успев насладиться тем комфортом и теми благами цивилизации, которые предоставила всем нам, и в частности, моему папе Швеция. Иногда и мне, и папе больно от этого. Но мы, дети и внуки нашего папы, успели полюбить Асю Лосеву, которая связала с нами свою жизнь. Это она сумела вдохновить и уговорить папу написать книгу воспоминаний, которая была издана в Иркутске и пользуется успехом у многих взыскательных читателей, это она последовательно и кропотливо записывала под папину диктовку его воспоминания, это она в свои сегодняшние 97 лет сумела стать папиной музой и продолжает вдохновлять его на творчество. И моя заветная мечта, чтобы жили они с нами еще долго-долго, чтобы радовали нас своим оптимизмом и творческим запалом, чтобы мои дети, а Бог даст, и дети моих детей впитали в себя этот дух творчества и жизнелюбия, хорошо знали и помнили свои корни и свое происхождение.

Наталья Казимировская

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/2718.htm on line 4159

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/2718.htm on line 4159

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/27a18.php on line 59

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/27a18.php on line 59