Мишпоха №27    

ГДЕ НАХОДИТСЯ РАЙ?


Марат БАСКИН

Марат Баскин Марат Баскин

Рисунок Рисунок

МИШПОХА №27. Марат БАСКИН * Marat BASKIN / ГДЕ НАХОДИТСЯ РАЙ? * WHERE IS PARADISE?

До эмиграции Марат Баскин долгое время сотрудничал с белорусским  журналом «Вожык», сейчас – с журналом «Мишпоха». Герои его – местечковые евреи, а центр выдуманного им мира находится в Краснополье. Это такое местечко на востоке Беларуси, где Марат родился и вырос. Краснопольцы Баскина обитают в Нью-Йорке, Израиле и в … космическом пространст­ве. Они добрые и чудаковатые, как и положено быть евреям. Они оказываются в невероят­ных ситуациях, порой смешных и нелепых, но всегда выкручиваются из них, стремясь творить добро.

Владимир Левин, Нью-Йорк.

 

Ну-ка, отгадайте, где находится рай?

Вам не отгадать. А знаете, почему?

Потому что для каждого он в другом месте.

Шолом-Алейхем. «Мальчик Мотл».

ДИССИДЕНТ

Вы когда-нибудь пили кофе по-крас­нопольски? Вы, мистер Баскин, родом из Краснополья, но такой кофе вы не пробовали. Его придумал мой папа. Как его готовить, знаем только мы. Это секрет нашей фирмы. Мы с папой торгуем на углу Пятой Авеню. У нас шап[1] на колесах, и мы продаем кофе и всякое разное вкусное к кофе. Папа на нашем прицепе написал большими буквами “Krasnopolsky coffee”. И все у нас спрашивают:

– Is it Italian coffee? Turkish?[2]

И папа всем объясняет, что это совсем другой кофе. И дает попробовать. Бесплатно. И все! Они становятся нашими кастумерами[3], потому что вкуснее нашего кофе в Нью-Йорке нет! Я могу вам, мистер Баскин, дать его рецепт, только вы его, пожалуйста, не пишите в вашей книжке.

Мы в Америке уже давно. А шап у нас всего год. А раньше, как вы знаете, мы жили в Краснополье. Из всего, что было там, я помню только день отъезда. Не знаю почему, но больше ничего не помню. Папа говорит, что это потому, что я уехал оттуда совсем маленьким. Я там еще не ходил в школу. Я совсем-совсем ничего не помню про ту нашу жизнь. Но помню, что там мы все жили вместе. Папа, мама, бабушка, моя старшая сестра Эла и я! А здесь мы все по отдельности. Как говорит папа, разбежались от хорошей жизни. А что, разве от хорошей жизни разбегаются?

В день отъезда все сидели на чемоданах, а наша соседка Сергеевна на подоконнике. А я бегал по пустой квартире.

– Яша, сядь! – сказала мама.

– На пол? – спросил я.

Вейзмир![4] – замахала руками бабушка. – В день отъезда он хочет сесть на пол и разрушить наше будущее!

– Яша, – сказала Сергеевна, – надо посидеть перед отъездом на чемоданах.

– А почему надо сидеть на чемоданах? – поинтересовался я.

– Прыкмета гэткая, – объяснила мне Сергеевна. – Каб наперадзе шчасце чакала[5].

– А мы в рай едем! – объясняю я Сергеевне и тут же добавляю: – Бабушка так сказала!

– Дай Божа! – говорит Сергеевна.

– Ты можешь минутку помолчать! – сердится на меня мама. – У тебя за весь день ни на минуту не закрывается рот!

– Весь в тебя, – заступается за меня бабушка. – Ты помнишь, как называла тебя воспитательница в детском саду? «Залмановна, у вас не девочка, а репродуктор».

– А что такое репродуктор? – интересуюсь я.

– Радио, – объясняет мне папа и садит меня к себе на колени. – Водитель автобуса нас уже заждался, а ты все бегаешь. Посиди минутку. Мы же едем не куда-нибудь в Минск, а в Америку. И надо, чтобы нам повезло там.

– Ты говоришь таким голосом, будто мы едем неизвестно куда и неизвестно зачем, – перебивает папу мама. – Я знаю, по тебе мы должны были бы сидеть здесь и ждать у моря погоды!

– Какой погоды? – спросил я. – Дождливой или солнечной?

Но мама мне не ответила. Она сказала:

– Спроси у папы.

Я хотел спросить, но в это время засигналил автобус, и мы начали собираться. Всю дорогу до Москвы я проспал. Зато в самолете я не спал ни минуты. Мне все там было интересно. Но из всего интересного я только запомнил нашего соседа по салону. Все вокруг были какие-то молчаливые, настороженные, как ежики, когда их в дом принесешь. Когда я был совсем маленький, папа мне принес ежика, и я это помню. А наш сосед совсем не был похож на того ежика. Он громко смеялся, что-то рассказывал своей жене и часто просил стюардессу принести что-нибудь попить. Заметив на себе папин взгляд, он сказал:

– Не стесняйтесь, можете в самолете заказывать, что хотите: это оплачено вашим билетом, – он подмигнул папе и добавил: – У них есть совсем неплохой коньяк.

Папа посмотрел на маму и тихо спросил:

– Может, пиво попросить?

– Не надо, – тихо ответила мама. – У кого-то, может, и оплачено, а у кого-то, может быть, нет.

И папа не подозвал стюардессу. А мужчина, выпив свою очередную бутылочку, сказал, обращаясь к папе:

– Вы не представляете, сколько мне пришлось пережить, чтобы сегодня почувствовать себя свободным человеком.

Папа сделал умные глаза, как говорит мама, и ничего не ответил. А сосед, не обращая внимания на папино молчание, спросил:

– А вы откуда?

– Из Краснополья, – сказал папа.

– Из местечка, – догадался наш сосед и добавил: – Наверное, учителем работали?

– Инженером, – сказал папа.

– Любимые еврейские профессии, – засмеялся наш сосед. – И кто у вас в Америке?

– Зять! – вместо папы ответила бабушка.

– А почему не дочка? – удивился мужчина.

– И дочка, – согласилась бабушка и добавила: – И две внучки у меня там.

– Большая родня, – улыбнулся сосед. – И они, значит, вас вызвали, и вы через пару лет едете?

– Через год, – сказала бабушка.

– А я ходил десять лет в диссидентах и столько же лет был в отказе, – заметил мужчина.

Азохун вей![6] – сказала бабушка и спросила:

– Вы сидели в тюрьме?

– Вся наша жизнь там была тюрьма, – сказал он и добавил: – Чтобы мне разрешили уехать, Клинтону пришлось договариваться с Горбачевым!

– Кому? – переспросила бабушка.

– Президенту США, – хмыкнул мужчина.

– И кто у вас в Америке? – поинтересовалась бабушка. – Кто из родственников?

– У меня в родственниках вся Америка, – рассмеялся наш сосед. – Перед отъездом у меня брала интервью «Свобода», – он внимательно посмотрел на папу и неожиданно спросил: – А вы слушали ее в своем Краснополье? Или боялись?

– Кого боялись? – спросил папа.

А мама быстро сказала:

– Слушали, слушали! – и толкнула папу в бок.

– А что это такое диссидент? – спросил я папу, когда дядя пошел в конец самолета покурить.

– Это фамилия такая, – сказал папа.

– Не надо вводить в заблуждение ребенка, – сказала мама. – Это, Яшенька, почетное звание, которое непросто было заслужить.

– Как Герой Советского Союза? – спросил я.

– Скорее, как антигерой, – заметил папа.

– Антигерои – это такие, как ты, – перебила папу мама. – А он герой! Он думал о своей семье, и теперь для них открыты все дороги в Америке. Кстати, ты тоже мог бы стать диссидентом, если бы немного думал о нас, и мы сейчас ехали бы не как бедные родственники! О них знает сам президент, а кто знает о нас?

– Твоя сестра Дора и ее муж Натан, – сказал папа.

– Не остроумно, – сказала мама.

А бабушка, не поняв, о чем идет разговор, поспешно сказала:

– Не трогайте Натана и Дору!

– Кстати, – сказал папа, – Любочка, ты тоже могла стать диссиденткой вместо того, чтобы подписывать в районной газете письмо счастливых евреев!

– Любочка работала заведующей аптеки, – бросилась в защиту мамы бабушка. – Если бы она не подписала это письмо, ее бы уволили! И на какие бы деньги мы тогда жили! Я знаю, что, если бы это надо было бы для семьи Натану, он бы нашел, как это сделать. Ты помнишь, Любочка, когда ему для повышения нужно было вступить в партию, а в то время интеллигентов не принимали, он нашел связи и стал коммунистом.

– Тише, – зашикала на бабушку мама и со страхом посмотрела по сторонам.

Бабушка хотела ей что-то ответить, но остановилась на полуслове, увидев возвращающегося на свое место Диссидента Советского Союза. И тогда вместо ответа бабушка тяжело вздохнула и обиженно посмотрела на маму.

– Не волнуйся, бабушка, – сказал я. – Я вырасту и обязательно стану диссидентом. Ты будешь рада?

– Да, зуналэ[7], – сказала бабушка и прижала меня к себе.

– Хорошенькая перспектива, – заметила моя сестричка Элла, – иметь братика диссидента Соединенных Штатов!

НОВЫЙ ПАПА

Маму устроил на работу дядя Натан на следующий день после нашего приезда: его другу, у которого было три аптеки, срочно нужны были люди для третьей, и мама оказалась очень вовремя в Нью-Йорке, как сказала Дора.

– Любочка, ты родилась в золотой рубашечке, – сказала Дора прямо в аэропорту. – Мы с Натаном сбились с ног, ища тебе работу, и когда уже потяряли всякую надежду найти что-нибудь приличное, звонит Додик, Натана друг. У него аптечный бизнес, и мы ему раньше говорили про тебя, но он сказал, что все занято и он даже собирается кое-какие аптеки закрывать. Но вчера звонит, говорит: «Все о’кей!», нашел американского партнера и открывает новую аптеку. И вспомнил про тебя! «Когда приезжает, – спрашивает, – ваша родственница?» Ты представляешь, Любочка, я своим ушам не верила: здесь, в Нью-Йорке, найти работу по специальности, и в первый день приезда, – это все равно, что прыгнуть на небо! Здесь советские врачи, пока они станут врачами, и полы моют, и бебиситарами[8] работают, и я уже не говорю про аптекарей.

– Я говорила, дети, что все будет хорошо, – сказала бабушка и добавила: – Дорочка, я знала, что Натан все сделает.

– Все не все, а что может, то делает, – сказала Дора и добавила: – А Семе пока ничего не нашли. Если бы и ему нашли, то это было бы вообще что-то невероятное. Но ничего: Натан будет подбрасывать ему разные работы, где что услышит: кому-то надо будет убрать что-то, кому-то флаерсы[9] разнести… Кстати, на следующей неделе переезжают наши знакомые, дом купили в Нью-Джерси, так там надо уборку сделать: они завезут и привезут Сему. А там, может, что-нибудь подвернется.

– Не все сразу делается, – сказала бабушка. – Придет время, будет и у Семы работа. Главное – Любочке уже нашлась работа, и слава Богу!

И мы стали ждать, когда папе подвернется хорошая работа. А работа хорошая все не находилась. И папа продолжал убирать, разносить рекламу, где-то кому-то что-то помогать. Мама от этого нервничала, а бабушка за ужином каждый день рассказывала, как устроились дети ее знакомых.

– Люба, – говорила бабушка в понедельник, – ты помнишь Двосю из парикмахерской? Они, оказывается, здесь, и живут не далеко от нас. Купили уже кондминимум[10]. Их зять Тодя устроился на государственную работу – убирает в сабвее[11]. А Галечка в каком-то офисе работает.

Во вторник история была другая:

– Ушам не верю: Гутя-двоечник, который школу не мог закончить, здесь выучился на компьютерщика и имеет восемьдесят тысяч годовых!

В среду бабушка рассказывала о каком-то Зэлике, который в шестьдесят лет устроился чертежником и говорит по-английски, как будто здесь прожил всю жизнь.

Папа выслушивал эти истории молча, но как-то сказал, что их надо было бы записать и издать отдельной книгой. И назвать «Наши в Америке, или Пример для подражания».

– Неостроумно, – сказала мама.

А бабушка сказала:

– Сема, ты не обижайся, ты не хуже всех. Но просто ты опустил руки. Натан удивляется твоему поведению. Ты же там был неплохим инженером. А почему ты здесь не можешь показать себя?

– Не спрашивай его ни о чем, – перебила бабушку мама. – Я не хочу нервничать: я знаю его ответ: у меня не получается! У меня память плохая. У меня руки не из того места растут. И все.

– А из какого места? – спросил я у папы, когда мы остались одни.

– Из лобного, – сказал папа и добавил: – Есть такое место на Руси, где головы рубили.

Я ничего не понял, но решил больше не спрашивать: вырасту большим, сам разберусь.

После этого разговора бабушка пару недель не рассказывала ничего нового. Потом все началось снова. И все пошло по-старому. А потом пришла новость, которая изменила все. Первой мне про эту новость рассказала Элла:

– Яша, а ты знаешь, что папа с мамой are going to get divorced[12].

– Что? – не понял я.

– Ну, разводятся, – сказала Элла.

– Как разводятся? – переспросил я.

– Как петербургские мосты, – не выдержала моих вопросов Элла. – Ты что, совсем ничего не понимаешь?!

– Не понимаю, – честно признался я.

– Объясняю для малолеток, – сказала Элла. – Мама уходит к другому папе, а наш папа остается здесь.

– А бабушка где? – спросил я.

– А бабушка пойдет жить к тете Доре и дяде Натану.

– А мы где? – спросил я и прикусил губу, чтобы не всхлипнуть. Мне почему-то очень захотелось заплакать. Но я удержался. Потому что, когда я плачу, Элла надо мной смеется и называет меня бэбичкой.

– Бабушка сказала, что кто-то из нас останется с папой, а кто-то пойдет с мамой к другому папе, – сказала Элла и добавила: – Ты выбирай, ибо мне все равно: я через год кончаю школу, поступлю в колледж и буду жить в кампусе. Кстати, как говорил Штирлиц, информация для твоего размышления…

– Какой Штирлиц? – спросил я.

– Слушай, ты меня своими вопросами доведешь до сумасшествия! Какая разница тебе, какой Штирлиц?

– Никакая, – согласился я.

– Тогда не перебивай, а слушай, – сказала Элла и спросила: – А ты знаешь, кто наш stepfather?[13]

– Не знаю, – сказал я.

– Знаю, что не знаешь, – сказала Элла. – Это мамин босс – дядя Давид. У него трехэтажный дом в Бэй Ридже. И «Мерседес». И он открывает большую аптеку в Манхэттене.

– А мама как-то говорила, что он на нее кричал, – вспомнил я.

– А бабушка сказала, что он хороший человек, – сказала Элла.

– Потому что с ним дружит дядя Натан, – сказал я.

– А у Натана не бывает плохих друзей, – повторили мы одновременно бабушкины слова. И замолчали.

В другое время мы бы от такого совпадения мыслей упали от смеха, но в ту минуту нам не захотелось смеяться.

А потом Элла сказала:

– Только ты пока никому не говори про это. Может все изменится. Мне бабушка это рассказала по секрету.

Но я не мог долго держать такой секрет в себе, он жег меня, как будто я проглотил ложку перца, и в тот же вечер я рассказал маме все. И спросил, правда ли это. И мама сказала, что правда. А потом она обняла меня и спросила:

– Ты любишь меня?

– Да, – сказал я и добавил: – Очень!

И она спросила:

– Ты пойдешь со мной жить к новому папе?

– Новых пап не бывает, – сказал я, и мама больше меня ни о чем не спросила.

И я остался с папой.

Я не видел, когда уезжала мама: папа в это время пошел со мной в кино. В этот день я первый раз в Америке был в кинотеатре. Я все время мечтал сходить в кино. Но радости мне это посещение не принесло. Потому что, когда мы вернулись домой, маминых вещей в квартире уже не было. И мамы тоже. А когда дядя Натан забирал бабушку, я был дома. Я плакал, и бабушка плакала. И я обещал, что буду приходить к ней часто в гости. Вместе с дядей Натаном за бабушкой приехали и мои кузины Валя и Галя. И они мне сказали:

– Не надо быть жадным. Пожила бабушка с тобой, и хватит. Теперь с нами пусть поживет! Мы тоже хотим бабушкины блинчики есть по утрам!

– Не в другой штат уезжает твоя бабушка, – сказал дядя Натан. – Захочешь повидать, приедешь на автобусе.

Потом они взяли бабушкины вещи и понесли к машине. И папа им помогал. А я остался с бабушкой один. И тогда бабушка сказала мне:

– Яшенька, ты напоминай папе, чтобы он в конце каждого месяца отдавал деньги дяде Натану.

– Какие деньги? – спросил я.

– Дядя Натан одолжил папе на бизнес, – сказала бабушка.

Она хотела еще что-то сказать, но в это время вернулась Галя, и бабушка пошла с ней к элевейтору[14]. Я вышел вместе с ними и тут вспомнил, что бабушка не сидела перед отъездом на чемоданах.

– Ничего, зуналэ, не волнуйся, – сказала бабушка. – Я на диване сидела.

А потом мы долго сидели с папой молча на том самом диване, на котором любила сидеть бабушка. Мы даже не включили свет, когда за окном стало темно. А потом я спросил папу про бизнес, о котором говорила бабушка. И папа сказал, что дядя Натан помог нам взять в рент[15] шап на колесах.

– Ура! – обрадовался я. – Теперь ты бизнесмен! А мама про это знает?

– Знает, – сказал папа и добавил: – это она попросила для меня деньги у дяди Натана.

– Так почему мама от нас ушла, если ты, как и дядя Давид, стал бизнесменом? – удивился я.

– Нашел, что сравнивать, сынок, – вздохнул папа, – меня и Давида! У нас в Краснополье жил сапожник Зевье, и у него тоже был бизнес – сапожная будка возле парка. Так он говорил: если взять весы и на одну тарелку положить его деньги, и его самого впридачу посадить, а на другие положить кошелек Брагина, то он подпрыгнет так высоко, что сможет долететь до Луны. Так и у меня. Даже если на эти весы я возьму и тебя еще, то мы вдвоем сможем долететь не только до Луны, а намного дальше.

– Куда? – спросил я.

– На Марс, – сказал папа.

БУДНИ И ПРАЗДНИКИ

Вы знаете, мистер Баскин, когда мы жили все вместе, меня ни на минуту не оставляли одного, кроме, конечно, того времени, что я был в школе, и я тогда думал, что праздник для меня наступит тогда, когда мне разрешат быть самостоятельным и я сам буду оставаться дома, сам буду ходить по магазинам, сам буду ходить в школу и из школы, и вот теперь я целый день сам, папа уходит на работу, когда я еще сплю, и приходит с работы, когда я уже сплю, и я понял, что такая жизнь совсем не праздник. А праздник – это когда со мной рядом папа, мама, бабушка, Элла! Я как-то об этом сказал папе, и он сказал, что я взрослею и умнею. Папа работает без выходных и я – по субботам и воскресеньям, если не иду к маме или бабушке, помогаю папе. Мама звонит, когда она свободна, чаще это бывает в середине недели, а в середине недели у меня школа, и мама тогда встречает меня после школы, и мы едем к ней, а вечером меня забирает папа. Это мой маленький праздник, а большой праздник наступает тогда, когда дядя Давид, наконец, дает маме выходной в субботу. Это происходит очень редко, ибо, как говорит папа, большие праздники оттого и большие, что приходят очень редко. А с бабушкой я встречаюсь в конце месяца, когда папа отвозит дяде Натану наш долг. Раньше, когда к нам приходили мои кузины, бабушка готовила самые вкусные-превкусные кушанья и в этот день с самого утра предупреждала меня, чтобы я с ними вел себя хорошо, иначе она уйдет к ним жить. Теперь, когда я ней прихожу, она делает то же самое, только наоборот: мне уже приготавливает что-нибудь вкусненькое, только кузин не пугает, что уйдет к нам с папой. Я спросил про это у Гали, и она мне сказала:

– Пусть только скажет, и папа ее отвезет к вам!

А Валя добавила:

– Она думает, что мы такие же маленькие, как ты! Вчера ко мне пришел бойфренд, и бабушка все время стояла под дверями моей комнаты! She was so annoying![16]

И еще Галя сказала:

– Она все время нам говорит: учитесь, как Яшенька, ведите себя, как Яшенька! У нас от твоего имени голова начинает болеть.

– А у меня от ваших, – сказал я.

– Почему? – спросила Валя.

– Потому что мне бабушка приводила всегда в пример вас! Учись, как Валечка: ей сенатор грамоту вручил за хорошую учебу! Веди себя, как Галечка, она обо всем рассказывает маме! – сказал я и добавил: – И я на это не обижался.

– Потому что ты good boy, а мы bad girls![17] – развела руками Валя.

Я ничего не рассказал про этот разговор бабушке, но спросил у нее, не хочет ли она вернуться к нам назад. Бабушка тяжело вздохнула и сказала:

Зуналэ, разве я выбираю, где жить?

А потом вдруг, как будто чего-то испугавшись, стала меня уверять, что всю жизнь мечтала жить с Дорой.

– Когда еще был жив дедушка, он всегда говорил: на старости лет будем жить у Доры. И, видишь, так и получилось.

Вечером я сказал папе:

– Давай возьмем бабушку назад к нам.

И папа ответил мне, как бабушка:

– Разве я выбираю, где ей жить? Если хочет, пусть переезжает к нам назад. У нас место есть.

Я сказал про это бабушке. Но она отказалась к нам переходить.

– Дора же мне дочечка, – сказала бабушка. – А твой папа мне сейчас никто.

– А я тебе кто? – спросил я.

Зуналэ, – сказала бабушка.

– Вот к зуналэ и переезжай! – сказал я.

– Хорошо, – согласилась бабушка, – я перееду к тебе. Только тогда, когда ты станешь большим, закончишь университет и будешь знаменитым адвокатом, будешь иметь большой дом и в нем одну маленькую комнату для меня, – бабушка погладила меня по голове и тихо добавила: – если я доживу до того времени.

И я понял, что до этого времени далеко-далеко. Как говорит папа: так далеко, как от Америки до Краснополья.

И еще бабушка сказала:

– Не надо обо всем, что ты видишь и слышишь здесь, говорить папе, у него и без твоих разговоров хватает забот.

Я знаю, что у папы очень много забот, но я знаю, что папа всегда мне все рассказывает о своих делах и ему от этого легче. И он мне говорит: расскажи про свои проблемы, и тебе будет легче. А мама с бабушкой этого не знают, и поэтому им труднее, чем нам с папой.

Вчера у меня был большой праздник: мама позвонила в пятницу вечером и сказала, что в субботу у нее уик-энд и я могу приехать к ней прямо в пятницу и остаться ночевать. Я не ложился спать, дождался папы, и он отвез меня к маме. Было уже очень поздно, дядя Давид уже спал, и мама тихонечко, чтобы не разбудить дядю Давида, повела меня на второй этаж, в кабинет, где соорудила мне на большом кожаном диване кровать. Потом принесла мне покушать, и хоть я перед этим поел дома, я не отказался от второго ужина, чтобы не обидеть маму. Я видел, с какой она радостью смотрит, как я кушаю, и, чтобы эта мамина радость не кончалась, я мог в эту минуту съесть, как говорит папа, быка. Но все всегда кончается, я покушал, мама поцеловала меня и пошла вниз, а я остался в большой комнате на целую ночь один. На новом месте я всегда сплю плохо, и здесь я ворочался всю ночь и проснулся рано, как только рассвело. Мама, когда мы жили вместе, в выходные всегда просыпалась поздно. И поэтому, проснувшись, я продолжал лежать, прислушиваясь к шуму внизу. Когда я проснулся, на часах было шесть утра, и я думал, что мне придется ждать, когда мама встанет, самое маленькое, часа три, но уже через полчаса я услышал, что кто-то внизу ходит. Я быстренько оделся и спустился вниз: мама была уже на кухне.

– Почему ты не спишь? – спросила она.

– А ты почему не спишь? – спросил я.

– Давид сегодня рано уедет на работу, надо приготовить ему завтрак и еду с собой, – сказала мама.

– А папа всегда готовил сам, – сказал я.

– У Давида больной желудок, – сказала мама, – ему надо каждый день кушать свежее и с собой обязательно брать суп. – Мама почему-то виновато посмотрела на меня и сказала: – А папе ничего специального не надо было готовить. Он, слава Богу, здоровый.

А вечером, перед тем, как забрал меня папа, мама сказала, точь-в-точь, как бабушка:

– Не надо все, что ты видишь и слышишь здесь, говорить папе. У него и без этого хватает проблем. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал я.

И ничего не сказал папе. Потому что знаю: папа не любит слушать такие разговоры о маме. У него после них болит сердце. Однажды наш сосед по дому сказал папе, что видел маму в “Shoprite”[18]:

– Сема, я своим глазам не поверил! Твоя Люба тащила гору сумок, а ее благоверный стоял у машины и ждал, когда она их загрузит в багажник. С тобой она это когда-нибудь делала!? А ты бы посмотрел, что было дальше…

Но папа не захотел знать, что было дальше, он оборвал соседа на полуслове:

– Когда я подвернул ногу, Люба тоже все сама делала. А Давид растянул сухожилие на руке неделю назад: еще не прошло, – и добавил: – Нельзя на все смотреть глазами троля. Зрение можно испортить навсегда.

И не дожидаясь ответа, взяв меня за руку, папа пошел домой. И в тот вечер у папы болело сердце.

И мне тоже было плохо.

И вы знаете почему, мистер Баскин? Потому что мы с папой любим маму.

Однажды, когда я был у мамы, дядя Давид меня спросил:

– А вы все еще живете одни?

– Одни, – сказал я.

– И новую маму не нашли?

– Новых мам, как и новых пап, не бывает, – ответил я.

– Люба, – сказал дядя Давид, – у тебя растет юный Сократ!

Мама ничего не сказала, а я честно сказал, что это не мои слова, а папины. И поэтому Сократ не я, а папа. Дядя Давид хмыкнул, и я понял, что ему папа в роли Сократа не понравился.

Кстати, папу назвал Сократом не только дядя Давид, но и тетя Света. Она работает не далеко от нашего шапа, и раньше утром всегда останавливалась возле нас, чтобы что-то перехватить перед работой. Что-то – это чашка кофе и бейгул с чизом[19]. В ланч она тоже выбегала к нам, и папа специально для нее готовил колбаски по-краснопольски. Их у нас заказывала только она, ибо колбасок у нас в меню нет, и папа их делал раньше только для меня, но как-то тетя Света подошла к нам, когда мы с папой устроили себе ланч из колбасок, и папа угостил ее, и с тех пор они стали ее любимым блюдом. Иногда по выходным тетя Света водила меня с Таней в театр. Таня – это ее дочка, ей столько же лет, как и мне, и тетя Света, увидев меня как-то с папой, сразу же сказала, что познакомит меня с дочкой.

– У нее здесь совершенно нет друзей! В Москве она не отходила от телефона, то один ей друг позвонит, то другой, они и сюда умудряются звонить. А здесь никого у нее нет. Кстати, я и не хочу, чтобы она дружила с ребенком из неизвестной мне семьи. Это же – Америка! Мы живем в Сохо, и я всего насмотрелась. Одиннадцать лет – это такой возраст, когда дети впитывают в себя все, как губка, не давая ничему оценку. А мы здесь так заняты хлебом насущным, что упаси Бог! А ваш мальчик, я сразу вижу, культурный ребенок.

И Таня стала звонить культурному ребенку, то есть мне. И тетя Света начала нас по выходным водить в театр и в антракте покупать айз-крим[20]. А потом мне позвонила Таня.

– Яша, – сказала она, – у меня к тебе серь­езный разговор. Тебе моя мама нравится?

– У тебя хорошая мама, – сказал я. – А что?

– А у тебя хороший папа, – сказала Таня.

– Это я знаю, – сказал я.

– А ты знаешь, что маме моей нравится твой папа, – сказала Таня.

– Ну и что? – сказал я.

– Are you stupid?[21] – сказала Таня. – Ты ничего не понимаешь? Объясняю для дураков. My mother loves your father.[22] А твой папа ни рыба, ни мясо.

– Причем тут рыба? – спросил я.

– Ни при чем, – согласилась Таня, – но так говорит моя мама. Она переживает. И ее надо успокоить.

– Кому? Мне? – не понял я.

– Твоему папе, – объяснила Таня и сказала: – в общем, если ты хочешь иметь такую хорошую маму, как моя, поговори с папой, – и добавила: – I love you.[23]

– Are you crazy?[24] – сказал я и отключил телефон.

И вечером дождался папу и рассказал ему про Танин звонок.

– Сынок, – сказал папа, – помнишь, ты говорил, что новых пап не бывает? Так неужели новые мамы бывают?

– Не бывают, – сказал я и почему-то спросил: – Значит, больше не будет театра?

– Не будет, – сказал папа и, улыбнувшись, добавил: – Как говорили в Краснополье, где это вы видели, чтобы просто за так давали булки с маком? Ты когда-нибудь такое видел?

– Нет, – сказал я.

И больше мы про тетю Свету не говорили. А потом папа вспомнил, что у мамы скоро день рождения. А я вспомнил, что папин день рождения был месяц назад и я про него забыл. А папа сказал, что он и сам про него забыл.

– Ну, ничего, – сказал папа, – купим чиз-кейк[25] и отметим мой день рождения завтра.

– Ты же любишь кейк с вареньем, – сказал я.

– Зато ты любишь с чизом[26], – сказал папа.

– Люблю, – честно признался я.

А потом папа сказал:

– Знаешь, сынок, я никогда маме не дарил в день рождения подарки. Это, конечно, плохо. Но ты знаешь, почему я не дарил? Потому что у меня в кармане никогда не было больших денег. А почему мой карман был пустой? Потому что я все деньги, что зарабатывал, отдавал маме. Это, конечно, хорошо. Но, как говорила моя бабушка, если из десяти блинчиков один попадется тебе подгорелый, ты будешь помнить только его!

– Но сейчас у нас есть деньги, – сказал я. – И мы можем купить маме подарок.

– Конечно, – сказал папа, – ты обязательно должен купить маме подарок.

– Мы вдвоем купим, – сказал я.

– Сынок, – улыбнулся папа, – экс-мужья – это не экс-президенты: на торжественных обедах они не присутствуют! Не буду спорить за достоверность, но, вроде бы, это сказал мудрый варшавянин Ежи Лец. Понимаешь, сынок, новых пап и новых мам не бывает, а вот новых мужей и жен предостаточно. А мама у тебя одна, и ты никогда не должен забывать про ее день рождения.

– А ты мне поможешь выбрать подарок? – спросил я.

– Что за разговор?! – сказал папа. – Конечно, помогу.

За подарком мы пошли на 46-ю Авеню в jewelry store[27], это недалеко от нашего шапа на колесах.

– Выбирай, – сказал папа. – Что тебе понравится, то и купим.

– Для мамы? – поинтересовался сэйлзмэн[28].

– Да, – сказал я.

Сэйлзмэн окинул нас с папой изучающим взглядом и, не поняв по нашему внешнему виду наши денежные возможности, спросил:

– А вам в пределах какой цены?

Я посмотрел на папу, папа посмотрел на меня и сказал:

– Любой.

Я долго выбирал, все никак не мог остановиться на чем-нибудь, пока сэйлзмэн не показал мне сережки «Тропиканка».

– Это, – сказал я.

– У вас, юноша, прекрасный вкус, – сказал сэйлзмэн и назвал цену, от которой мне стало не по себе.

– Папа, – сказал я, – давай возьмем что-нибудь другое.

– Возьмем это, – сказал папа и добавил: – Не обращай внимания на цену, сынок. Деньги зарабатываются для того, чтобы их тратить на вещи, которые приносят радость. Так всегда говорил мой дедушка бабушке, принося домой очередную книжку. Книги приносили ему радость. Он умер бедняком, но с книжкой в руках.

И мы купили «Тропиканку».

По дороге домой папа меня спросил:

– А чем тебе понравились сережки?

– Названием, – сказал я. – Они названы, как бразильский сериал, а мама любит эти сериалы. Правильно я выбрал?

– Правильно, – согласился папа. – Вполне логично.

А потом я спросил:

– А у нас остались деньги для дяди Натана? Нам же послезавтра отнести надо.

– Остались, – сказал папа и, подмигнув мне, пропел, как Шаляпин из-под печки, так всегда говорила мама, когда папа начинал петь. – Главный бухгалтер не спит, главный бухгалтер следит, чтобы дебит сошелся с кредитом! – и, резко оборвав арию, сказал: – Так что тебе не надо беспокоиться, сынок. А если где-то на что-то не хватит, так у нас есть кредит-карта!

В день рождения мамы папа пришел с работы пораньше, мы купили цветы, и папа отвез меня к дому дяди Натана. Я пошел сам, а папа остался ждать меня в машине.

Дверь мне открыла Элла.

– Все гости уже за столом два часа! –  сказала она. – А ты что-то опоздал. Проходи.

– Я на минутку, – сказал я. – Папа на улице ждет. Позови маму.

– Хорошо, – сказала Элла, – мама на кухне, я сейчас ее позову.

И через минуту появилась мама.

– Сыночек, – сказала она, – я знала, что ты придешь. Я тебя очень ждала, очень!

– Happy Birthday![29] – сказал я и обнял маму. И сразу же почему-то у меня на глаза стали наворачиваться слезы, и я ничего больше не мог сказать. Я, как бэбичка, уткнулся в маму и заплакал. Мама прижала меня к себе и стала вытирать мне слезы.

И в это время из зала раздался голос дяди Натана:

– Люба, где ты там пропала? Мы все уже заждались твое знаменитое мясо по-китайски! Ты что, за ним поехала в Пекин?

И тут же голос тети Доры:

– Любочка, побыстрее. Я пришла прямо с работы и голодная, как собака.

И голос дяди Давида:

– В Америке голодных собак не бывает!

– Я сейчас вернусь, – сказала мне мама, – подожди, – и, виновато посмотрев на меня, добавила: – А то они там с голода умрут.

И побежала на кухню.

– И бабушка здесь? – спросил я у Эллы.

– Нет, – сказала Элла, – бабушка сейчас живет в nursing home.[30]

– Почему? – удивился я.

– Сначала туда поселили маму дяди Натана, а потом, чтобы ей там не было скучно, поселили нашу бабушку, – объяснила Элла.

– А к ней можно туда приходить? – спросил я.

– Можно, – сказала Элла, – только это очень далеко, в Лонг Айленде.

Я хотел еще расспросить Эллу про бабушку, но появилась мама, и я не стал при ней расспрашивать.

Вечером я рассказал папе про бабушку и попросил его свозить меня к ней, и он обещал туда съездить, как только у него вырвется свободная минутка. А потом я ел мясо по-китайски, которое мама дала мне миджих[31]. Папа не ел, хотя мама сказала, что это нам двоим.

К бабушке мы выбрались через месяц. А раньше мы встретили дядю Диссидента. Я его сразу узнал, а он нас вначале не узнал. И папа его не сразу узнал. Он остановился у нашего шапа и заказал кофе с булочкой.

– Пожалуйста, дядя Диссидент, – сказал я, подавая ему булочку.

Он удивленно посмотрел на меня и переспросил:

– Какой диссидент?

А потом вспомнил и очень удивился, что я запомнил его.

– Ой, – воскликнул он, едва не уронив булочку, – вспомнил: вы мальчик из самолета!

– Да, – сказал я и тут же, не сдержав любопытства, спросил: – А вы с президентом встречались?

– Каким президентом? – не понял моего вопроса дядя.

– Клинтоном, – сказал я.

– Ой, – засмеялся дядя, – кто я такой, чтобы встречаться с Клинтоном!?

– Вы же диссидент, – сказал я.

Папа засмеялся вместе с дядей и сказал:

– Яша думает, что диссидент – это что-то вроде героя Америки.

И спросил:

– Как вы устроились здесь?

– Да ничего хорошего, – сделал рукой в воздухе что-то абстрактное дядя. – Два года был на велфере[32], а сейчас работаю грузчиком на швейной фабрике. И то, смешно сказать, устроился по знакомству. Скажу вам, не поверите: мой босс – это бывший парторг института, в котором я работал в Москве. Когда я его здесь увидел, то глазам не поверил, он всегда так пламенно клеймил «акул капитализма» и, кстати, меня тоже клеймил, как пособника этих акул, что, скажи мне тогда, что он когда-нибудь будет иметь фабрику в Нью-Йорке и сам станет акулой, я бы никогда не поверил и давал бы голову на отсечение, что это бред сивой кобылы.

– Пути Господни неисповедимы, – сказал папа.

– Да, – согласился дядя, – мир меняется быстрее, чем мы когда-то предполагали. Но, – дядя хмыкнул, – люди в этом меняющемся мире те же. Мой любимый шеф, когда ругает меня, говорит теми же партийными словами, как в былые времена, и называет меня, как ваш сын, диссидентом. Это его любимое слово. Там я бы ему не смолчал, а здесь у меня закрытый рот: он мой Босс!

Диссидент махнул рукой и сказал:

– Все про меня да про меня, а как вы? Вижу, при бизнесе.

– Какой там бизнес, – сказал папа. – Лучше сказать, при работе. Но, слава Богу за это.

– А как бабушка? – спросил дядя. – При зяте?

– При зяте, – сказал я.

– Тогда хорошо, – сказал дядя Диссидент и добавил: – Передавайте ей привет!

И я передал. Где-то через неделю после встречи с диссидентом в шапе сломался подогреватель, мы отвезли шап на ремонт, и у папы оказался свободный день. И мы поехали к бабушке.

Встретила меня бабушка вместе с тетей Хасей, мамой дяди Натана. Бабушка очень обрадовалась моему приходу.

Зуналэ, – сказала она, – я очень соскучилась по тебе. На прошлой неделе ты мне приснился, и я сразу подумала, что ты приедешь. А Хася не верила. Говорит, кто его привезет? Сема работает и, вообще, он тебе никто, а Яша сам так далеко не поедет. А я верила, что ты приедешь. И дождалась. Как ты там?

– Нормально, – сказал я, – а как ты?

– Хорошо, – сказала бабушка. – Живем, как на курорте: кормят нас, поят, развлекают…

– Пусть такой курортик на старости лет поимеют все наши детки, – перебила бабушку тетя Хася.

– Что ты, что ты, – сказала бабушка, – разве можно так говорить...

– Посмотрите на нее, – развела руками тетя Хася, – только что она говорила, что живет в Сочи, а сейчас она говорит, что это Сочи не подходит ее мамзулам![33] И после этого, Яшенька, ты можешь ей поверить, что мы живем на курорте? Я Натану сказала: подожди, твои детки устроят тебе тоже такие радости.

– Яшенька, – сказала бабушка, – ты не слушай тетю Хасю, она говорит неизвестно что, она ничего не соображает. Если бы наши дети могли, они бы нас держали при себе, но они же заняты: Дорочка на работе пропадает, у Любочки новый муж…

– Твои дети лыфтун ин луфт[34]! Лучше их нет на свете, и мой Натан вместе с ними. Я это слышу каждый день! – тетя Хася подняла руки к небу и сказала: – Молись на них! – потом махнула рукой: – Разве ей можно что-нибудь доказать?! – и ушла.

И мы с бабушкой остались одни.

– Вот так каждый день спорим, – сказала бабушка. – Ей все плохо. Натан приезжает каждую неделю, а иногда два раза, а ей хочется, чтобы он был каждый день, но у него же работа и своя семья. Но Хася не хочет этого понять. Ей думается, что она, как в Борисове, всеми должна заправлять. Второй ее сын Рувим живет в Чикаго. Так что, ему оттуда каждый день к ней прилетать на самолете?

Бабушка долго рассказывала мне о тете Хасе, а потом спохватилась, что время бежит, а она говорит неизвестно о чем, про какую-то Хасю, и начала расспрашивать меня о нашей с папой жизни, и мы говорили, пока ее не позвала медсестра на процедуры. И мы начали прощаться.

– Приезжай почаще, зуналэ, – сказала бабушка и поцеловала меня, а потом, уже отойдя от меня и помахав мне рукой, вдруг остановилась и подозвала меня. Я подбежал.

– Совсем забылась, – сказала она. – Я хочу, Яшенька, спросить тебя: папа относит деньги дяде Натану или нет?

– Отвозим, – сказал я.

– Если папа забудет, ты ему напоминай, – сказала бабушка.

– Хорошо, – сказал я.

ХАНУКА

Сегодня первый вечер Хануки. В этот вечер папа всегда приходит домой раньше, достает из шкафа ханукию и зажигает первую свечу. А потом мы садимся с ним у ханукии и смотрим на дрожащий огонек свечи. Но сегодня папа не придет домой: он уже целую неделю в госпитале. Папе стало плохо на работе, и его знакомый дядя Катан, у которого точно такой же, как наш шап, на соседнем перекрестке, вызвал амбуланцу, и папу отвезли в госпиталь. Вечером дядя Катан позвонил мне, сказал про папу и сказал, что наш шап он отвез на стоянку и если я хочу работать, то он может привозить его каждый день на наш перекресток и получать товары для нас. И я сказал, что буду работать. Папа кричал на меня за это и сказал, чтобы я пока шел жить к маме, но я ему сказал, что буду ждать его дома. Я папе не сказал, почему я хочу ждать его дома, но вам, мистер Баскин, я скажу: давно-давно мне папа как-то сказал, он сейчас уже не помнит про это, что если тебя кто-то ждет дома, то ты обязательно вернешься домой, а если тебя никто не ждет, ты можешь не вернуться и я боюсь, что, если я не буду ждать папу дома, он может умереть. Я не знаю, что у него за болезнь, он мне не говорит, но я вижу, что ему очень плохо. Когда я не прихожу к нему, он лежит. Сегодня ему должны делать операцию. Вчера вечером я был у него, он, как всегда, когда я прихожу к нему, шутил и рассказывал всякие смешные истории, а потом вдруг сказал:

– Сыночек, в жизни всякое бывает, если вдруг что-нибудь такое случится со мною, ты будешь жить у мамы. Я очень хочу, чтобы ты берег маму, слушался и любил ее. Она тебя любит, как и я. И может быть, даже больше, чем я. Ведь мама, как говорил мой папа, всегда любит ребенка чуть-чуть больше, чем отец. Ведь она мама! – папа прижал меня к себе, поцеловал и тихо сказал: – И никогда не спорь с дядей Давидом, даже если он не прав, это будет неприятно маме. Хорошо?

– Хорошо, – сказал я.

– А теперь иди, сыночек, домой, – сказал папа каким-то изменившимся голосом и отвернулся к стенке.

И я увидел, как задрожали его плечи.

– Я еще побуду у тебя, – сказал я.

Папа повернулся ко мне и, посмотрев на меня мокрыми глазами, сказал:

– Уже поздно, я буду волноваться, как ты доберешься домой. Иди, пожалуйста!

Потом подмигнул мне и добавил:

– Все будет хорошо, сынок! Как у нас говорили, «пакуль табе жанiцца, у мяне усё загаiцца!»[35]

И я пошел.

В коридоре меня остановила медсестра:

– Мальчик, ты из второй палаты?

– Да, – сказал я. – Я был у папы.

– Почему к твоему папе больше никто не ходит, кроме тебя? – спросила медсестра.

– Мы живем только вдвоем, – сказал я.

– Плохо, – вздохнула медсестра, – ты остаешься совсем один.

– Почему один? – сказал я. – Я остаюсь с папой!

– Да, да, – испуганно, как мне показалось, сказала медсестра. – Я говорю неизвестно что. За день голова кругом ходит. Прости.

– Что прости? – спросил я.

– Ничего, – сказала медсестра.

И пошла.

Я всю ночь не спал и думал о словах медсест­ры. А утром я рассказал это дяде Катану.

– Чепуха, – сказал он, – болтает неизвестно что, а ты веришь. Сделают твоему папе операцию, и будет он здоровый! Здесь, в Америке, резать могут! Поешь шурпу, и все будет о'кей!

Пока папа в госпитале, дядя Катан приносит мне каждое утро суп, который готовит его жена.

– Каждый день надо съесть хотя бы одну тарелку супа, – говорит он, – а если две, то это еще лучше. У нас, в Термезе, я ел шурпу три раза в день! Правда, здесь такой шурпы не получается. Не тот баран!

Шурпа вкусная, но сегодня мне не хочется кушать. Я думаю, что там с папой. Я никому не говорил, что папа в госпитале, я боялся, что мама меня заберет к себе и не разрешит ожидать папу. Но сегодня я все рассказал Элле. Элла уже полгода учится на дантиста, живет в кампусе, недалеко от нас, и раз в неделю подходит к нашему шапу. Мы угощаем ее всегда булочкой с маком и нашим кофе, и папа дает ей деньги. Сегодня она подошла к шапу с бойфрендом.

Он тоже учится на дантиста. Скоро оканчивает калладж. Звать его Тэд, он из Копенгагена. С ним у меня была целая история. Когда у меня заболел зуб, Элла обрадовалась: очень хорошо, у Тэда как раз тест на рудканал[36], и я буду бесплатным пациентом.

– Смотри, – сказала Элла, – терпи и улыбайся, даже если тебе будет больно.

И я терпел, хотя мне было так больно, что вам не рассказать.

И что вы думаете мне после этого сказала Элла:

– Почему ты не кричал? Тэди забыл тебе сделать анестезию, и ему не засчитали тест. А если бы ты закричал, он бы вспомнил и все сделал бы, как надо, и, может быть, проскочил бы этот тест.

Но Тэд на меня не обиделся и даже назвал меня hero[37]. И теперь так всегда называет при встрече. И купил мне ice cream cake[38]. За геройство. А сегодня он сказал:

– Why is the hero not happy?[39]

А Элла спросила:

– Где папа?

И я им все рассказал.

– Ой, – сказала Элла, – почему я только сегодня об этом узнаю? И как ты живешь один? Сегодня же я заберу тебя к себе в кампус!

– Нет, – сказал я. – Я буду ждать папу!

А Тэд сказал, чтобы мы не спорили, все дела будут решаться потом, а сейчас он с Эллой поедет в госпиталь.

– А потом заедете ко мне, – попросил я.

– О'кей! – сказал Тэд.

А потом я дал Элле деньги. Все, что у меня были: сто двадцать четыре доллара. Элла не хотела брать, но я сказал, что это «ханука гелт» и что если она хочет, чтобы папа был здоровый, то должна взять.

– А у тебя остались деньги? – спросила Элла.

– Да, – сказал я.

И они поехали в госпиталь. И до сих пор их еще нет.

После того, как они ушли, у моего шапа неожиданно появился старый дядя в широкополой шляпе и длинном черном пальто. Я даже не заметил, как он подошел. Мимо нашего шапа часто проходят дяди в таких же черных пальто и таких же шляпах, как у подошедшего ко мне старика, но к нам они никогда не подходят. И меня очень удивило, что старик подошел ко мне. И еще меня удивило, что старик держал на поводке большую рыжую мохнатую собаку. Я никогда не видел, чтобы дяди в черных шляпах и черных пальто вели на поводке собак.

– Молодой человек, – сказал старик, – я просто не мог пройти мимо, увидев, какой у вас грустный взгляд в такой веселый праздник. Кстати, Чавик это заметил раньше меня: он моложе меня, и у него получше зрение. И он очень не любит грустные лица. Ему хочется, чтобы все были веселые. Но разве такое бывает?

– Не знаю, – сказал я и спросил, кто такой Чавик.

– Вот это рыжее существо, – сказал старик, показав на собаку. – Она хочет, чтобы все были счастливыми и все круглый день смеялись, как дети в цирке. Но разве жизнь – это цирк? Хотя, как говорил один мой знакомый, жизнь чем-то похожа на цирк. Только кто-то сидит в зале, а кто-то делает сальто-мортале. И я вижу, что вы, молодой человек, как раз сейчас не сидите в зале. Вы не можете мне сказать, что у вас сейчас за номер, из-за которого у вас болит голова? Может быть, я чем-то смогу вам помочь. Все-таки я прожил долгую жизнь и, как знает Чавик, у меня в жизни хватало всяких номеров. Может быть, камешек, который свалился на вас, для вас тяжел, а для нас с Чавиком вполне по силам?

– Плохо мне, – сказал я и рассказал старику и про папу, и про маму, и про бабушку, и про всю нашу жизнь.

– Знаете, молодой человек, – сказал старик, выслушав меня, – я вижу, вам и вправду не очень хорошо. Если бы мы с вами встретились в обычный день, я бы развел руками и сказал бы: не все в силах даже сделать Бог! Но сегодня Ханука, а Ханука – это не только праздник света, но и праздник чуда, – старик посмотрел на собаку и сказал: – Чавику очень хочется чуда, и хоть говорят умные люди, что чудес не бывает (и я вам скажу, молодой человек, что они правы), мы все-таки поверим в чудеса. И знаете, почему? Потому, что так легче жить, – старик полез в карман пальто и вынул маленький деревянный дрейдел.

Чавик, увидев дрейдел в руках старика, радостно тявкнул и, мне показалось, что подмигнул мне.

А старик протянул дрейдел мне и сказал:

– Я вам скажу, молодой человек, это не совсем простой дрейдел, хотя на нем есть и «нун», и «гимель», и «хей», и «пей»! Но с ним можно выиграть не только сладости для желудка, но и сладости для души. И вы знаете, почему? Потому что он может исполнить три желания. Если, конечно, захочет. Кстати, в жизни всегда все происходит оттого, что кто-то что-то хочет, а кто-то что-то не хочет. Скажите ваше желание, раскрутите дрейдел и ждите. И когда он остановится и вверху окажется гимел, считайте, что вам повезло, ваше желание исполнится, – старик почему-то вздохнул и добавил: – Дай Бог, чтобы все было так, как мы хотим. Хотя хотеть – это еще не значит иметь. Но не дай Бог, если бы все имели то, что хотели! Вы не представляете, молодой человек, какой бы был бедлам на земле.

А потом старик сказал:

– С вами очень хорошо, молодой человек, но мы с Чавиком совсем забыли, что нас ждут дела. Не очень большие, но дела. А как говорят наши умные цадики, не сделав малого дела, не сделаешь и большого. Так что, молодой человек, живите богато, а мы поедем до дома, до хаты. Кажется, так говорят у вас в Краснополье.

– Откуда вы знаете, что мы из Красно­полья? – удивился я.

– Мы с Чавиком много чего знаем, – улыбнулся старик. – Правда, иногда то, что мы знаем, лучше не знать. Спросите у этого рыжего существа, и оно вам подтвердит мои слова.

Чавик в знак согласия кивнул головой и помахал хвостиком, как настоящая цирковая собака.

И они ушли, оставив мне дрейдел.

Я тут же взял его в руки, раскрутил и произнес первое желание:

– Чтобы папа был здоровый!

Дрейдел сделал круг по прилавку, едва не свалившись за край, и упал. Вверху был ГИМЕЛ!

Я тут же загадал второе желание:

– Чтобы мы все снова жили вместе: папа, мама, бабушка и Элла! – и запустил дрейдел опять.

Дрейдел сделал два круга от одного края прилавка до другого, потом быстро-быстро завертелся на месте и упал. Вверху снова был ГИМЕЛ!

Больше у меня не было никаких желаний, для счастья мне больше ничего не надо было. Я смот­рел на дрейдел и не знал, что мне делать дальше. Я ждал чуда. Но вокруг ничего не менялось.

У меня оставалось третье желание, и мне страшно захотелось пожелать что-нибудь такое, что может исполниться мгновенно, чтобы я мог поверить в то, что и первые мои желания сбудутся. И я пожелал выиграть в лотерею всего пять долларов. Только немедленно. Дрейдел буквально вырвался из моих рук и тут же упал. Вверху опять был ГИМЕЛ.

Я побежал к знакомому китайцу Вану из газетного лотка, что находился на противоположной от меня стороне стрит.

– Пожалуйста, одну лотерейную карточку, – попросил я.

– Какую? – спросил Ван.

– «Гуд лак»,[40]– сказал я.

Ван подал ее мне, и я тут же, не отходя от Вана, стал ногтем тереть замазанные цифры на карточке.

– Ну, что, Яся, – спросил Ван, – выиграл?

– Пять долларов! – сказал я голосом вы­игравшего миллион.

– Всего? – разочаровался Ван.

– Всего! – сказал я.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Дрейдел – четырехгранный волчок, на каждой из сторон которого нанесены буквы ивритского алфавита: нун, гимель, хей, шин, что соответствует фразе «Нес Гадол Найах Шам», что переводится, как «ТАМ случилось великое чудо». В Израиле одна буква изменена – нун, гимель, хей и пей, что соответствует фразе «Нес Гадол Найах По» и переводится, как «ЗДЕСЬ случилось великое чудо».

 



[1]   Киоск (амер.).

 

[2]  – Это итальянский кофе? Турецкий? (англ.)

 

[3]  Покупатели (амер.).

 

[4]  – Что за  лихо! (идиш).

 

[5]  Примета такая, чтобы впереди счастье ждало. (бел.).

 

[6]  – Боже мой! (идиш).

 

[7]  – Да, сыночек (идиш).

 

[8]  Работница по уходу за ребенком (амер.).

 

[9]  Рекламные листки (амер.).

 

[10] Кооператив с правом полного пользования жильем (амер.).

 

[11]  Метро (амер.).

 

[12] Разводятся (амер.).

 

[13] Приемный отец (англ.).

 

[14] Лифт (амер.).

 

[15] За плату взять что-то на какое-то время (амер.).

 

[16] Она такая надоедливая! (англ.).

 

[17] Хороший мальчик, а мы плохие девочки! (англ.).

 

[18] Сеть продуктовых супермаркетов в США (амер.).

 

[19] баранок с сыром (амер.).

 

[20]    мороженое (англ.).

 

[21] – Ты  дурак? (англ.).

 

[22]    Моя мама любит твоего папу (англ.).

 

[23]    Я люблю тебя (англ.).

 

[24]    Ты сумасшедшая? (англ.).

 

[25] Сыросодержащий десерт (амер.).

 

[26]    Сыр (англ.).

 

[27] Ювелирный магазин (англ.).

 

[28]    Продавец (амер.).

 

[29]    С днем рождения! (англ.).

 

[30]    Дом для престарелых (англ.).

 

[31] Взять с собой что-то из еды с праздничного стола (идиш).

 

[32]    Социальная помошь (амер.).

 

[33]    Хулиган (идиш).

 

[34]    Дословно: лететь в небо. Здесь: самый лучший!? (идиш).

 

[35] Покуда  тебе жениться, все пройдет (бел.).

 

[36]    Удаление нерва (медицинский термин зубных врачей).

 

[37] Герой (англ.).

 

[38]    Торт из мороженого (англ.).

 

[39]    Почему герой не радостный? (англ.).

 

[40]    Будь счастлив! (англ.). Здесь имеется в виду лотерея с таким названием.

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/2706.htm on line 6943

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/2706.htm on line 6943

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/27a06.php on line 41

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n27/27a06.php on line 41