Мишпоха №26    

КРИК ДУШИ


Борис РОЛАНД

Борис РОЛАНД Борис РОЛАНД

Хая Гофман. 1950 г. Хая Гофман. 1950 г.

Хая Менделевна Гофман и ее внук Борис, которого назвали в честь погибшего на войне в Брестской крепости мужа, 1999 г. Хая Менделевна Гофман и ее внук Борис, которого назвали в честь погибшего на войне в Брестской крепости мужа, 1999 г.

Борис РОЛАНД * Boris ROLAND / КРИК ДУШИ * THE CRY OF THE SOUL

Родители писателя Бориса Роланда из Глуска. На открытии памятника он единственный представлял когда-то большую семью, жившую здесь.

Предлагаем вашему вниманию эссе Бориса Роланда «Крик души»

 

Когда я написал рассказ о войне, пришло письмо от мамы.

«Да, прочла рассказ. Очень благодарна. Но я все время удивляюсь, почему ты ни разу не написал про нас? Ведь ты знаешь, что когда немцы заняли Глуск, твоя мать вырвала из гетто 15 человек, среди них – десять детей и два малыша: тебя и еще одну девочку восьми месяцев. Мы все, голые и босые, прошли по лесам Полесскую, Гомельскую, Сумскую, Черниговскую, Курскую области и добрались до Воронежа. Колхозы не работали, мы питались яблоками из колхозных садов. Дети ходили по домам и просили милостыню. Ночью спали на улице, на земле. У нас ничего не было. Когда Аня заболела, ей было 16 лет, вся голова покрылась болячками, ведь мы не купались, мне пришлось срезать ее чудные кучерявые волосы до корней. Ничего не было, чтобы закрыть голову. Один мальчик украл в деревне юбку, и я сделала ей косынку.

Разве могу я описать то, что мы пережили? Ведь и у меня были очень длинные волосы, и представь, четыре месяца не мыться. Ночевали в лесу, иногда в поле. Но ты был молодец: вши, которых у нас были миллионы, не приставали к тебе. У тебя был особый организм. Все это описать невозможно. Если бы мне рассказал кто-то, то я бы не поверила, что человек может прожить так. Конечно, молодость и смелость мне помогли. Когда здесь, в Америке, на вечере я рассказывала о пройденном пути, американцы плакали, и даже русские плакали. Ночевка на кулаке и вечно голодный желудок. А как ты выжил на воде и кусочке хлеба, что дети выпрашивали у крестьян. Появлялась кукуруза, морковь, лук – это крали у крестьян. У меня было три мальчика, 9, 10 и 13 лет, – вот они и занимались этой добычей. Хоть и боялись людей: «жиды» – было любимым выражением, особенно на Украине. Вообще, можно написать столько… Рука болит, дальше не могу… Мама».

Мне был год, когда началась война. В памяти остался эпизод: я тяну к маме руку и, скользя пальцем по мизинцу, со слезами прошу: «Ну хоть такой кусочек хлеба…».

Я попросил маму написать историю нашей семьи.

Пришел ответ: «Я мало знаю. Знаю, деда звали Ейне, его настоящая фамилия Гофман… В Бруклине похоронены дедушка и бабушка. У них было пять сестер и два брата.

Мой отец родом из наших краев. Моя мама – Грайфер. Ведь я была малая, когда умерла мама. Мы все сидели в Глуске и ждали, что выедем. Дедушка Ейне Гофман все время звал нас к себе, притом мой папа Мендель имел американское гражданство. Но это были те годы… бесправия. Разве мы думали, что права человека – это закон. Увы, это были страшные годы. Моя старшая сестра Геня в 18 лет просидела в тюрьме год. За что? Так захотелось «отцу народов», чтобы все отдали свои деньги, конечно, не бумажные, а валюту. Так же отец твоего отца, Израиль Букенгольц, просидел целый год. У него запросили 1000 золотых монет (вообще, он был состоятельный человек) – это все было заработано мозолями кузнеца.

Словом, много надо писать, а слушать – это крик души.

19 июля 1991 года».

И только спустя десять лет после этого письма мы встретились с мамой. Было ей тогда 84 года.

История обычная для еврейской семьи. Предки мои родом из Глуска – местечка в черте оседлости. Прадед мой, Ейне Гофман, с женой и сыном Менделем уехал из России в Америку и обустроился. И вдруг Менделя в 25 лет потянуло в Глуск. Никому не сказал, что с детства был влюблен в соседскую девочку Рахиль Грайфер, отец которой был раввином. Приехал, отыскал ее, они поженились. Он звал ее уехать в Америку, но у нее была здесь большая семья, и она не могла оставить ее. У них родились пятеро детей. В 1936 году Рахиль умирает от туберкулеза. Мендель работает в лесничестве, а воспитывает детей его старшая дочь Геня, ей 18 лет. Живут голодно. Одна обувь на двоих детей. Дед Ейне высылает им деньги. Об этом узнает власть, сажает Геню в тюрьму на год и требует отдать деньги, которые были уже истрачены на самые необходимые нужды.

Когда началась Великая Отечественная вой­на, два сына Менделя, Юзик и Мотик, ушли на фронт и погибли. Через пять дней немцы были в Глуске. Отец Мендель приказал дочерям вместе с детьми срочно уходить – у них были мужья на фронте. Сам он был очень болен и остался.

Когда немцы начали сгонять евреев в гетто, пришел к нему сосед и, угрожая пистолетом, потребовал отдать козу. Тот начал объяснять, что он болен и ему необходимо козье молоко. Сосед убил его и увел козу. Не успел он дойти до своего дома, как началась бомбежка – и от соседа с козой осталась на глуской земле лишь яма.

После войны из семьи Менделя Гофмана выжили три дочери и два внука. У Гени умерли от голода два сына, муж дошел до Берлина, у Любы и Хаи, моей матери, мужья погибли на фронте.

С развалом Советского Союза начался исход евреев. Мама работала в школе учительницей математики. И когда вышла на пенсию, уехала в Америку к дочери помогать воспитывать внуков – так мы разлучились с ней на двадцать лет. Когда встретились, я попросил ее рассказать о своей жизни и включил диктофон. Вот что сумел записать…

2

У нас так получилось: ночью ехал трактор и собирал людей, чтобы вывезти. Мы не знали, что уже зашли немцы. Мы лежали на огороде в саду. Утром пришел мой отец Мендель и говорит: «Как это вы еще здесь?! Все уехали, и ты должна уехать». Я отвечаю: «Что они мне сделают?». Он говорит: «Ты была учительницей, твой муж на фронте – и тебя первую убьют». Я говорю: «Тогда и ты поезжай с нами». Он отвечает: «Я все равно не выдержу. У меня астма, кашель давит. А ты должна уехать».

А куда уехать? Транспорта никакого нет. В это время зашел сосед – товарищ отца – Зунделе Хасин. Он был коробейник. У него была лошадь и телега. Он говорит: «Идем, Хая, с нами, мы возьмем тебя – ты толковая. Бери ребенка и на чем переночевать. На всякий случай возьми еще паспорт». Я не хотела, но меня начали уговаривать: ты была учительница – тебе надо ехать. Моя свекровь Рахиль мне говорит: «Возьми с собой Хану». А та не захотела и отвечает: «Мама, куда ты меня отправляешь?». Рахиль говорит: «Ты знаешь, я когда-то отправила в Америку своих братьев и сестер – троих. А двоих малышей оставила с собой. Считай, что я и тебя отправляю в Америку». Хана плачет: «Я не поеду… пошли с нами тоже». Рахиль уже была готова согласиться, но ее муж Израиль сказал: «Как ты меня оставишь? Столько лет мы с тобой прожили. Хорошо жили». И сказала Рахиль: «Не хочет отец. Я не могу его оставить».

Хана поехала с нами. Мы всего-то, казалось, уехали переночевать. Я взяла с собой белый шерстяной платок, тебя на руки, пару пеленок – и так уехали. Доехали до какой-то деревни, переночевали и хотели вернуться… Так в Глуске уже были немцы. Крестьяне нам говорят: «Кругом немцы». По пути было много подвод, мы начали дальше ехать. Помню, я получила отпускные, да и у нас были деньги, твой отец хорошо зарабатывал, он в 22 года был уже главным бухгалтером на Бобруйской мебельной фабрике. Мы хотели купить дом. Когда его забрали в армию за три месяца до войны, наши деньги были у мамы Рахиль. Она мне сказала: «Чтобы ты знала, у меня ваши деньги». Я зарабатывала, а жила у Рахиль, и мне не надо было платить за квартиру, за отопление, только на еду». Я сказала: «Надо будет – возьму». У меня были отпускные. Помню, как сейчас, 250 рублей.

Я взяла паспорт, вложила деньги и спрятала на грудь, и Рахиль дала мне 300 рублей. Думала, уезжаем не надолго. А утром пошли, и куда не идем, по пути много подвод – и немцы за нами.

Были тогда: ты, я, Аня, отец Хасин, его жена и внучка лет десяти. В Глуск ехать нельзя, и мы поехали в местечко Озаричи. Через сколько-то недель приехали. Там было много беженцев!

В Озаричах тихо, местечко хорошее, в магазинах все есть, базар богатый. Немцев еще нет, и мы сидели там несколько недель.

Однажды ночью пришли немцы и под утро все разбомбили. Мы выскочили. Жили в каком-то доме, много было уже пустых домов, люди разбежались, эвакуировались. А Хасин говорит: «Я ехать больше не буду, поеду домой» Он по­ехал, его там и убили.

Хана хотела тоже ехать, потом сказала: «Нет, мы поедем дальше. Я не хочу, чтобы меня убили». Ей было 16 лет.

Когда нас бомбили, мы прятались на огороде. И тогда дочка Хасина кричала: «Папа, где мне спрятать голову? (Ву богалтен де коп?)». А он говорит: «Дочка, и задница нужна». Я была очень смешливая и начала смеяться. И не могла удержаться. Так он кричит: «Рахиль с ума сошла». А я еще больше смеюсь. Ну, что ж, мне было 23 года. Я была веселая, подвижная, и все смеюсь. Так он говорит: «Она же мишугине. Что с ней нам делать? Она теперь ничего не понимает, не сможет указать мне, что делать».

Он уехал на беду свою.

…А мы остались в Озаричах. Рядом были глус­с­кие: сестры, Геня... Там тетка ее жила. Она выкопала яму, туда поместились тетка с мужем, дочка приехала из Киева и трое детей. Хотела и Наташа к ним, но тетка говорит: «Наташа, мест нет, и мы задыхаемся». Наташа не пошла. Бомба упала точно в эту яму… Когда кончилась бомбежка, мы ходили и смотрели: там голова, тут ноги – этого рассказать невозможно.

Мы решили ехать дальше. Говорили, надо идти на Калинковичи по мосту, но он был взорван. Наташа присоединилась к нам. Один крестьянин говорит: «Вот здесь болото. Через него можно добраться до Калинкович». Надо было пройти через какую-то речушку, но мы не могли переправиться. Старик говорит: «Уплатите – и я вас перевезу на другую сторону». Мы уплатили, нас перевезли, и мы попали в болото. Я тебя держу на руках. И так мы шли двое суток, голодные. А ты мою сиську сосешь и сосешь. А я худая, ничего не кушаю. Ой, сколько ты выдержал, это просто ужасно!

И все-таки мы добрались до какой-то деревни. Там были очень хорошие люди. А я каждый раз искала школу, я же учительница. Я нашла школу, а со мной были дети, тринадцать человек присоединились. Родители уехали в Глуск и просили, чтобы я присмотрела за их детьми.

Вошли в деревню. От Калинкович несколько километров. Крестьяне увидели тебя, ребенка маленького, принесли молоко, хлеб, мед. Мы немного отдохнули, я оставляю детей на Ханю и иду в Калинковичи одна. Пришла – советской власти там уже нет. И немцев еще нет. Вижу, грабят магазин – и я пару буханок схватила. Пришла обратно, накормила всех и повела в Калинковичи. Пришли. Что делать? Люди говорят: идите на Хойники. Кто-то увидел, что едет машина. Я подняла руку, она остановилась. Я прошу: «Возьмите нас». Там оказался еврей, полковник. Он посадил нас. Полковник ехал за своей семьей. Мы поехали в Хойники. Он не выходит. Я спрашиваю: «Куда вы едете?». Он говорит: «Брагин». Я говорю: «И мы едем туда». Если бы мы не поехали с ним – пропали. Больше суток ехали. И вот он довез нас до Брагина.

Дом председателя горсовета. Он был глусский, и мы остановились у него. Еще была советская власть, можно было кое-что купить, у нас было немного денег. Мы отжили. Я пошла к председателю и говорю: «Я из Глуска». – «Чья ты дочь?» – «Менделя». – «Я знаю Менделя Гофмана». Спрашивает у меня: «Что ты думаешь делать?». Я говорю: «Не знаю. У меня маленький ребенок, сестра и дети, евреи и русские». Он говорит: «Я дам тебе пару лошадей и повозку. Езжай куда-нибудь… На Гомель. А там посмотришь, куда ехать… На Чернигов. Куда люди едут, туда и ты поедешь. Дай мне расписку». Я пришла в колхоз, мне дали лошадь и повозку. Я к лошади подойти боюсь, управлять не умею. Думаю, что делать.

Когда нас бомбили в Озаричах, одна женщина оставила мне двоих детей. Ее мужа убили. Мальчику Науму лет тринадцать и девочке Саре – пятнадцать. Эта женщина вернулась в Глуск. Почему? Я не знаю. И вот я прихожу и рассказываю детям, что нам делать. А Наум мне говорит: «Хая Менделевна, я умею руководить лошадьми. Давайте возьмем». Уже мне легче. Узнали, что у меня есть лошадь, и прибежал ко мне один глусский еврей с женой, дочерью, невесткой и маленьким ребенком: «Хая, возьми нас. Взрослые будут идти, а детей будем везти. Я буду лошадьми править». – «У меня есть кому править, – говорю. – Вот, Наумчик». – «Так он же ребенок», – говорит глусский еврей.

А ему было 60 лет. Он был коробейник. И я отказать не могу. Прилетел ко мне еще один портной, два сына и жена. Он не может говорить, а она обняла меня, плачет и говорит: «Хая, миленькая, бери нас тоже. Мы на все готовы, лишь бы с тобой».

Собралось 18 человек. Одна большая повозка – сделали, как у цыган, чтобы детей везти… Я когда-то американцу про это рассказывала, он хотел повесть написать, но я плохо говорила по-английски… Купили кое-что на дорогу, денег еще немного было. И пошли, прямо как цыганский табор. Детей поочередно держали на руках. Ты самый маленький. Каждый держал тебя.

Куда мы ехали, уже не помню. Проехали Гомельскую область, Черниговскую. А как мы жили? Дети ходили по домам, собирали еду и нам, взрослым, приносили. В дороге не голодали, нищим люди давали. Аня была хорошая нищая. У нее был кучерявый волос. На всех уже появились вши, а на тебе ни одного. Ты был такой чистенький, все были удивлены. Мы где-то достали ножницы, и я Ане все волосы сняла. В косыночке ходила.

Мы прошли Черниговскую область. Была уже поздняя осень, когда мы попали в Курск. А я вышла из дому в босоножках, летнее платье и халат. Босоножки порвались. Все мы босые.

Ночевали, где придется. Когда мы при­ехали в Курск, там встретили глусских, и они говорят: «Вас ищет Зяма». Это брат моего мужа. Он служил в воинской части. Его потом убили. Ему рассказали, что видели нас в пути. Так он каждый день приходил на это место, где собирались беженцы. Он нас, оборванных, сразу в баню отвел. Мы купаемся, а в это время Курск бомбят. Ужас! Но кто уже обращал внимание на эти бомбы. Мы выкупались. Зяма принес нам солдатское обмундирование, сапоги.

Мы поехали дальше. Уже попали в черноземную полосу: ногу поставишь – не достанешь, земля была жирная. А сапоги большие. Остались без денег. Но нам дал Бог. Сын немого нашел большой чемодан, притащил и кричит: «Хая Менделевна, вон сколько денег много!». Полный чемодан. Уже не помню, сколько тысяч. Я взяла и разделила на всех поровну. Мы поехали, добрались до большого города. И там, на рынке, было вкусное молоко…

Я пошла к начальнику станции и говорю: «У меня 18 человек. В основном дети, от года до тринадцати лет». Рассказываю ему обо всем. Он спрашивает, как мы добрались. Я ему говорю: «Вон видишь этих лошадей…». Он спрашивает: «Это твои? Если ты даешь мне лошадей, я тебя отправлю». Он сразу же пошел к другому начальнику и говорит нам: «Билетов я не дам, но посажу». Он посадил нас, 18 человек, в тамбур.

И вдруг появился передо мной старик с длинной бородой и спрашивает: «Ты израильтянка?» Я была белая. Я не поняла, что такое израильтянка – тогда же еще не было Израиля. Он повторяет: «Еврейка?». Я говорю: «Да». Он говорит: «Не беспокойся, немцев побьют. Тот, который начинает с Израилем, – тот получает свою гибель. Не волнуйся. Конечно, это будет не сегодня, не завтра. Но немец все равно погибнет».

Так вот, посадил нас начальник в тамбур, а билетов не дал. Я попросила у него расписку за коней, он мне дал. Эту расписку я держала лет пять. Сидим в тамбуре. Народу кругом полно. И начали кричать: «Жиды! – Сразу узнали, что мы евреи. – Они всегда все умеют делать». Дети мои хотели что-то сказать в ответ, но я им приказала молчать. И мы молчали. Кто-то из пассажиров кричит: «Пойдем найдем начальника поезда и сообщим, что тут без билетов!». Но там, видно, была договоренность между начальниками. Тамбур не открывался, а для нас его открыли.

Приехали мы в большой город… Там был эвакуационный пункт, нас накормили, держали пару дней, а потом теплушкой отправили. Купили на последние деньги на каждого по две буханки хлеба, и этим 20 суток жили в вагоне. Поезд остановился в немецком Поволжье. Там уже никого не было, пустые дома, коровы мычали, гусей полно. Но нас туда не пустили, сказали, что надо иметь справку.

Мы поехали дальше, и уже не знаю, на какие сутки доехали до Уральска. Я вышла и сказала: «Кто хочет, может идти со мной». Все пошли, кроме стариков. Они поехали в Ташкент – и там погибли. Я им говорила, что надо ехать туда, где холодно, а они – туда, где жарко.

Мы поехали в Большие Чижи. Нас принял председатель колхоза. Я пошла работать на ферму и взяла двоих детей. Мы поработали полгода. Потом им нужен был математик в школу, и они меня нашли.

Мы голые, мороз страшный, наверное, градусов под пятьдесят. Я выменяла шинель на кожух. А воды не было. Был перегон молока, мылись им.

Одна комната-кибитка, восемь доярок. Спим на полу. Всю ночь посредине горит огонь, а мы вокруг. Ой, какие доярки были. По-русски ни слова не говорили. Называли нас Чучка, чучка-свиньи. Потом я им говорю, что мы не русские, а евреи. Так они не понимали, что это. Вспоминаешь это – и не верится.

…В Глуске на Мыслочанской горе братская могила жертв Холокоста – около двух тысяч человек. Среди них 42 фамилии моих родных по обеим линиям моего рода. Имени Хая Менделевна Гофман в списке не значится. Ее могила находится в Америке, город Нашвил, штат Теннеси.

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n26/2615.htm on line 1446

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n26/2615.htm on line 1446

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n26/26a15.php on line 44

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n26/26a15.php on line 44