Мишпоха №25    Гершон ФЕЛЬДМАН * Gershon FELDMAN / ВОЗВРАЩЕНИЕ СЫНА * RETURN OF THE SON

ВОЗВРАЩЕНИЕ СЫНА


Гершон ФЕЛЬДМАН

Гершон Фельдман Гершон Фельдман

МИШПОХА №25. Гершон ФЕЛЬДМАН * Gershon FELDMAN / ВОЗВРАЩЕНИЕ СЫНА * RETURN OF THE SON

Гершон Фельдман родил­ся в Белоруссии в 1948 году. Работал педагогом, директором различных учеб­ных заведений в Бело­руссии.

С 1990 года живет в Израиле. Учился, работал.

В течение тринадцати лет был заместителем дирек­то­ра школы-интер­ната «Канот». Являлся депу­та­том муниципалитета Ашдода, ра­бо­тал заместителем мэра Ашдода.

 

Гершон Фельдман – старый друг нашего журнала. Мы публиковали на страницах «Мишпохи» отрывки из его романов «Сады на крышах» и «Неопалимая купина». Сейчас Гершон работает над третьей книгой трилогии.

Семья Дубицких, много поколений которой жило в Польше и Беларуси, в начале девяностых годов, во время большой алии, приезжает в Израиль. Они живут в молодом и красивом городе на берегу моря – Ашдоде. Работают, растят детей и внуков, мечтают о будущем. Но воспоминания время от времени возвращают людей старшего и среднего поколения туда, где осталась их душа... Предлагаем вниманию наших читателей отрывки из новой книги Гершона Фельдмана.

Майор Лев Коваль – вымышленный персонаж, но у него есть прообраз. Жил в Мозыре фронтовик по фамилии Шульман.

 

В один из августовских дней, накануне нового учебного года, когда запись и прием новых учеников в школу заканчивались, к Григорию в кабинет вошла женщина средних лет с мальчиком лет четырнадцати-пятнадцати.

 – Здравствуйте, господин Дубицкий. Нам посоветовали обратиться к вам по поводу записи в школу. Вы здесь главный директор? – несколько торопливо спросила женщина.

– Я заместитель директора, но вопросы записи в школу решаю я, – ответил Григорий. – Пожалуйста, дайте мне документы и расскажите о мальчике. Это Ваш сын?

– Нет, это мой племянник, Славик. Он – сирота.

Женщина запнулась. видно, ей было очень тяжело говорить, и она, смахивая набежавшие слезы, поспешно достала из сумочки поли­этиленовый пакет, в который были завернуты документы. Григорий развернул бумаги, внимательно начал читать первый же документ. Коваль Станислав, место рождения – г. Мозырь Белорусской ССР. Кровь прильнула горячей волной к голове Григория, когда он увидел свидетельства о смерти отца и матери мальчика, а также семейную фотографию еще живых родителей с ребенком на руках. Григорий знал их очень хорошо, особенно мать подростка. Это была Ольга, его сокурсница по институту. Фотография была сделана давно, на ней Ольга счастливая и красивая, ее улыбка не предвещала никакой беды.

Григорий с трудом оторвал взгляд от фотографии и спросил женщину

– Вы сестра Ольги?

– Да. Вы ее знали?

– Знал, и всю Вашу семью очень хорошо знал. Я – Ваш земляк и почти сосед.

– Ой, так Вы же... – женщина растерялась, не зная, как себя вести, и теперь дала свободу чувствам: слезы градом текли по ее раскрасневшемуся от волнения лицу.

Григорий подошел к женщине, обнял и постарался как-то успокоить, да и самому необходимо было взять себя в руки, совладать с нахлынувшими воспоминаниями....

 – Выпейте кофе, пожалуйста, Клара. Вас, кажется, так зовут, да и племяннику налейте, вот здесь печенье, фрукты. Угощайтесь, пожалуйста.

Григорий говорил, как будто во сне, а мысли возвращали его в прошлое...

Из эвакуации в конце 44-го года в родной дом на Полесье из некогда большой и дружной семьи вернулись только Шалом Коваль со своей женой Ривкой и их младшей незамужней дочерью Голдой.

Трое сыновей погибли на фронте: старший Матвей в 41-ом под Москвой, двое близнецов, Юзик и Натан, воевали вместе, были танкистами. Они сгорели в танке на Курской дуге, а младший, Левушка, кадровый офицер-артиллерист, почти дошел до Берлина, но в самом конце войны был тяжело ранен и контужен и находился на излечении в военном госпитале. Писать он не мог, короткие сообщения приходили Шалому и Ривке из госпиталя, в котором он находился на излечении, сначала из Германии из города Шпандау, а потом из Ялты, где, как писали врачи, он долечивал раны.

Старики недоумевали: что с сыном? Может, ослеп? Нет обеих рук? Из коротких писем ничего узнать было нельзя... Мол, гвардии майор Коваль успешно поправляется и в ближайшее время будет выписан из госпиталя. Старый Шалом душой чувствовал: что-то тяжелое свалилось на единственного оставшегося в живых сына, но успокаивал себя: «Ну что ж, даже и без рук, даже и слепой, но придет домой живой».

  Но ни в 45-ом и даже ни в 46-ом Лев домой не возвратился – долечивался!

 Дом Ковалей, к счастью, во время войны уцелел: не сгорел и не был разрушен. Он стоял на одном из холмов на берегу реки, и каждое утро Шалом спускался к деревянному развод­ному мосту, чтобы встречать первых пассажиров, прибывших в город. Он обычно приходил к пристани вместе с рассветом, садился на одну из привязанных на берегу рыбацких лодок и, не спеша, доставал кисет, начинал сворачивать «козью ножку». Глубоко затягиваясь самосадом, он вглядывался в спокойные воды полноводной Припяти и думал свою тяжелую думу...

Детства своего Шалом почти не помнил, в двенадцать лет начал работать, помогать отцу кормить семью, поскольку был старшим из сыновей. Отец Шалома работал на сплаве леса, а проще, гонял плоты по широким рекам. Надо было иметь огромную физическую силу, быть хорошим лоцманом, знать все норовы реки, ее теченье, чтобы благополучно закончить «навигацию». Шалом постигал эту науку от отца и, наверное, о другой жизни и не мечтал. Вместе с тяжелой и опасной работой приходили к Шалому сила, особая гордость и удаль.

Лунными ночами погонщики плотов позволяли себе немного расслабиться: река была спокойна и только наскакивающие друг на друга бревна говорили о том, что и ночью река-кормилица не спит. Отец Шалома, готовя в эти часы ужин, рассказывал сыну много интересного и важного: учил нелегкому ремеслу, а главное – учил жизни. Шалом окончил лишь хедер – начальную религиозную школу, где научился писать и читать.

В осенние дни, перед закрытием сезона сплава леса, на реке было очень опасно: вода ледяная, и вязать бревна было настоящей  мукой. Когда же с севера налетали тяжелые свинцовые тучи, принося с собой пронизывающий до костей ветер, тут уж гляди в оба: плоты наскакивали друг на друга, вставали чуть ли не на дыбы, обрушиваясь затем своей огромной тяжестью, ломая ребра один другому. Слышался треск и хруст изувеченных и сломанных, как спички, исполинов, и не дай Бог человеку оказаться между этими взбесившимися от непогоды плотами. После бури на реке оставался уже не стройный караван плотов, а разбросанные по всему фарватеру тяжелые бревна.

В одну из таких ненастных октябрьских ночей караван сбросил в воду Шалома вместе с отцом. Тяжелый ствол столетнего дуба опустился на голову отца, расколов ее, как скорлупу куриного яйца, а вот Шалома судьба пощадила – он остался живым, очнулся выброшенным на берег.

Оставшись за кормильца, Шалом оставил сплав и устроился работать на лесопилке, распускал огромные бревна на доски и брусы, как бы мстя этим великанам за смерть отца.

 Позже появилась семья, дети. Женился на тихой и спокойной девушке. Слава Богу, в этом Господь не обидел, досталась ему Ривка, как подарок от Бога – хорошая жена и заботливая мать...

Шалом, оторвавшись от воспоминаний, смотрит, как на реке начинают сводить длинный деревянный мост (на ночь мост разводят, чтобы дать проход большегрузным судам и баржам). Скоро с левого берега пойдет в город поток машин, и может, в одной из них, наконец, приедет Левушка. Не спеша Шалом готовит очередную самокрутку и, глубоко затянувшись дымом, продолжает вспоминать.

 После женитьбы были тоже очень тяжелые годы: революция, гражданская война… Белые, красные, зеленые. Мама и две сестры с семьями погибли от рук бандитов.

Появились свои детки – четверо сыновей и дочка Голда, золотце, вся в мать. Шалом и при белых, и при красных продолжал работать на лесопилке, особенно не интересуясь политикой, а вот дети – совсем другое дело. Учились старательно, были комсомольцами, активистами. Старший Матвей очень рано уехал из дома в Москву, пошел на завод, учился вечерами, большим человеком стал, работал в каком-то наркомате, дом редко навещал – всегда занят был. Двое близнецов добровольно ушли в армию, воевали на Дальнем Востоке, в Испании, а потом с немцами сражались; были здоровые, удалые и веселые, жаль жениться, как и старший сын, не успели. После них и кровинушки не осталось. А вот Левушка, тот и в детстве тихим был, рисовать любил, родителям никогда ни в чем не перечил, весь в Ривку. Наверное, братья-близнецы и их служба на него повлияла: после школы, перед самой войной, поступил в военное училище. С той поры Шалом его не видел. Из четверых сыновей дома никого не осталось, одна Голда была утехой и помощницей.

«Как это странно в жизни получается, ну, точно, как в природе: возьми те же бревна, что я сплавлял по Днепру, Припяти и другим рекам. Росли они себе, эти могучие дубы или ветвистые ясени, свободно и вольготно на радость людям. Так нет же, спилили их в самом расцвете сил, обрубили ветви и корни, превратив в похожие друг на друга кругляки, связали прочно между собой, сбив для надежности железными скобами, и погнали... А они ведь не желали этого, и при первой возможности рвали и ломали эти скобы и петли, словно душа у деревьев была. Не зря ведь говорят: все живое душу имеет... Вот так и мои хлопцы, как мы с Ривкой ни хотели их отпускать от себя, да не смогли удержать. Может, это и правильно, что каждый человек свою дорогу должен выбрать... Если бы только не эта война. Сколько горя она принесла в каждую семью. У меня хоть сын Левушка остался, да и моя Голдочка-золотце», – продолжал вслух размышлять Шалом. – Нельзя Бога гневить».

Левушка появился дома неожиданно. Шалом после обеда хлопотал по хозяйству – ворота, да и калитка совсем сгнили, он мастерил новый забор, устанавливал дубовые столбики. Вдруг увидел военного, а с ним женщину, тоже в форме. Отец сразу не признал сына – высокий стройный офицер не похож на него: Левушка был черный и курчавый, а этот совсем седой, сын был круглолиц и улыбчив, а этот – чисто выбрит, худощав и, казалось, неприветлив, то ли думал о чем-то своем. Женщина, уточнив, что перед ней хозяин дома Шалом Коваль, представилась: «Военврач, капитан Бондаренко. Сопровождаю из госпиталя гвардии майора Коваля. Велено доставить товарища майора по месту жительства родителей». Шалом слушал женщину и не понимал, что происходит: сон это страшный или на самом деле седой офицер – его нежный сын Левушка. Он смотрел на сына и с трудом угадывал дорогие черты: ямочка на подбородке, высокий лоб, а глаза… они смотрели сквозь отца. Оторвав ноги, которые были, как пудовые гири, от земли, Шалом бросился к сыну, обнял его и начал целовать, покрывая его лицо своими горючими слезами. Офицер вдруг, как бы очнувшись от своих мыслей, взглянул на отца тем прежним Левушкиным взглядом, в котором проснулась жизнь, и сказал: «Здравствуй, папа, я вернулся». Он обнял отца и, прижав его к себе, продолжил свою речь все тем же словом на идише: «Огирет, огирет». Это длилось несколько мгновений. Потом он отпустил отца из своих железных объятий, и глаза его вновь погасли. От криков выбежавшей из дома матери Левушка как бы вновь очнулся, но, наверное, мать он узнать не смог – глаза его, спокойные и опустошенные, смотрели мимо нее вдаль, и он только продолжал бормотать «Огирет, огирет». Что значит на идише это слово – трудно точно перевести. Смысл его – «все закончено, все оговорено».

Военврач уже дома, за столом, вытирая слезы, объяснила родителям, что их сын такой стал после тяжелого ранения и контузии, но, возможно, со временем рассудок и память восстановятся и он станет прежним человеком. Врач рассказывала, что в бою с немецкими «тиграми» артиллерийский дивизион майора Коваля уничтожил четырнадцать танков, не дав фашистам прорваться к Одеру, через который в это время переправлялись наши основные силы. Закрепившись на небольшом плацдарме, артиллеристы стояли насмерть в этом страшном бою.

 Майор Коваль, заменив убитого командира орудия, продолжал командовать боем. Оставшиеся в живых бойцы и командиры били по танкам прямой наводкой с близкого расстояния. Танки горели как снопы соломы, но атака фашистов продолжалась. «Дехканов, заряжай бронебойными. Огонь!» – кричал Левушка. Очередной «тигр», лязгнув гусеницами, завертелся на месте волчком. «Заряжай, Дехканов, по врагу огонь!» От второго попадания в трансмиссию танк загорелся, и у него заклинило башню. «Молодец, Дехканов!» – последнее, что крикнул майор. Прямое попадание немецкого снаряда в орудие убило заряжающего Дехканова, а командира дивизиона с многочисленными осколками в грудь отбросило, как пушинку, в соседний окоп, засыпав землей. Прорвавшийся со стороны второй батареи «тигр» заметил раненого командира и начал «утюжить» окоп, в котором засыпало Левушку. К счастью, через несколько минут от связки гранат танк вспыхнул. Майора Коваля извлекли из окопа живым, но без сознания. Молодой и здоровый организм Левушки помог ему выжить, но он уже не видел ни победного конца боя, ни подъехавшего командира дивизии.

Когда откопали Левушку, командир дивизии подошел к нему и, вытирая с глаз майора прилипшие комья земли, сказал: «Выздоравливай, сынок, мы все тебе обязаны жизнью, впереди у нас Победа».

 Военврач передала Шалому ордена и медали сына, орденские книжки, фотографии и медицинские документы. Она говорила о том, что Левушка ведет себя спокойно, лишь иногда во сне бредит. Еще несколько дней эта милая женщина пробыла у Ковалей, оформила все нужные на майора Коваля документы в военкомате, райсобесе и других инстанциях и собралась в свой госпиталь.

  Шалом наблюдал, как она целовала Левушку, прощаясь с ним. «Товарищ майор! Товарищ майор! Все будет хорошо! Вы поправитесь. Я это знаю, я в этом уверена!», а слезы рекой лились по лицу этой украинской красавицы.

 Шли дни, месяцы, годы... Левушка в мирной жизни города, как и в своей семье, занял особое место. Город, хоть и областной центр, был невелик населением, и большинство коренных жителей хорошо знали историю майора Коваля и относились к нему с уважением и жалостью.

Рассудок к нему так и не вернулся, хотя в отдельные моменты он вел себя совершенно адекватно обстоятельствам.

 В доме отца у него была своя комната с простым убранством – железная кровать, заправленная солдатским суконным одеялом, шкаф, где висел его парадный мундир с тремя боевыми орденами и множеством медалей, а также четыре нашивки за ранения, среди них две красные – за тяжелые. Полную офицерскую парадную форму он надевал только в День Победы и в День Советской Армии. Левушка всегда был чисто выбрит, подтянут, костюм наглажен, и трудно было незнакомым людям понять, что рядом с ними тяжело больной человек, потерявший рассудок.

Он уходил из дому очень рано, до рассвета, когда все еще спали. Отец Шалом и сестра Голда знали его маршрут – Ромашов ров. Между холмами, похожими на невысокие горы, в расщелине тек ручей, который летом почти пересыхал, а в пору дождей и гроз превращался в бурный поток, настоящую широкую реку. По берегам росли ивы и ольшаник.

Правда, после войны редко кто приходил к этому ручью.

 В 1941 году здесь расстреляли оставшихся в городе евреев. Расстреляли не немцы, а полицаи из соседнего округа – украинцы.

По обе стороны ручья, который рассекал город надвое и нес свои воды в полноводную Припять, были разбросаны частные домики, и жители говорили, что по ночам, особенно во время грозы, слышны крики и стоны людей, плач детей. Возможно, стремительно мчавшийся с гор поток выворачивал камни, ломал ветви прибрежных деревьев и кустарников издавал звуки, похожие на крики и стоны, а может, и какие-то зверюшки или птицы подражали детскому плачу. Люди старались обходить Ромашов ров.

 Левушка помнил другое. До войны он сидел здесь с мольбертом и рисовал в разную пору года, здесь Левушка встречал с друзьями и одноклассниками рассвет после выпускного бала, и здесь они слушали ночное пение соловьев. До войны это были настоящие соловьиные рощи.

 Обрывки памяти приводили седого майора в эти рощи, в свою безмятежную юность и молодость. Он часами сидел на берегу ручья. Когда город наполнялся шумом машин, он приходил домой и несколько часов сидел у кроватки своей единственной племянницы-малютки Оленьки. Это чудо появилось в доме Ковалей недавно. Голда родила эту девочку, когда старшей Кларе было уже пять лет. Ее Левушка почему-то не замечал, а может, это просто казалось. Вообще, замечал он только отца и мать, с ними был, как и в детстве, послушен и учтив. Отцу Шалому помогал по хозяйству, особенно любил пилить и рубить дрова, сила в этом человеке была огромная и невостребованная. Разговаривать он не хотел или не любил, отвечал отцу и матери часто невпопад, да и то несколькими словами. Мать он слушался беспрекословно, а иногда, особенно когда Ривка хворала, ходил взволнованно большими шагами по комнате, а потом резко подходил к постели матери, брал ее руки в свои и зарывался в них головой. Мать гладила его, как в детстве, по голове и спине и говорила сквозь слезы: «Левушка, мейн клейне зунеле, вос ист дитрефцах ин дир. Готеле, вос фор амазул гоб их. Мейн зунеле, мейн либэ кэцеле». («Левушка, мой маленький сынок, что с тобой случилось? Боженька, что за счастье я имею? Мой сынок, мой дорогой котеночек» – идиш.) Мать замечала, что плечи у сына вздрагивали, и ладони его становились влажными.

Когда же родилась маленькая Олюшка, он не отходил от нее, Голда разрешала качать девочку в коляске, и он с удовольствием это делал. Он пел ей какие-то песни на идише, гладил головку и ручки малышки, но на руки ее не брал, может, боялся уронить. Когда Олюшка пошла в детский сад, а он был напротив дома Ковалей, Левушка часами бродил возле ограды садика, дожидаясь девочку. Надо сказать, что ребенок своим детским сердечком чувствовал эту любовь, и Олюшка боготворила его с детства. Чем бы ее вкусным ни угощали, будь то конфета или первая ягодка, или сдобная бабушкина булочка, первыми словами девочки были: «А для Левушки есть?» Не он ей, а она ему рассказывала, когда стала постарше, сказки, а позже и стихи, и он, внимательно смотря вдаль, слушал, не перебивал. В часы, когда племянница была в саду, а позже в школе, Лева обходил город: иногда он шел своей красивой походкой быстро, как будто спешил куда-то, но потом вдруг останавливался, доставал из офицерской сумки-планшетки карту, линейку, лекало и что-то помечал остро отточенным карандашом. Была в планшетке и веревка-шпагат, с ее помощью он делал на асфальте или на земле какие-то заметки. Наверное, представлял, что намечает позиции для своих батарей, а может, намечал ориентиры для боя. Он так и не вышел из войны, навсегда остался солдатом, пленником, а она, проклятая, не хотела его отпускать.

Были и срывы, которые происходили с майором. Дом Ковалей находился рядом с больницей. Однажды ночью там случился переполох, который долго не могли забыть. В морге, который располагался в стоящем отдельно здании или, вернее, склепе, среди ночи санитары услышали сильный грохот, шум, крики. Наиболее смелые осторожно вошли в склеп, но толстая санитарка Тася, открыв дверь, упала в обморок: на нее посыпались стоявшие за дверью покойники. Подбежавшие работники услышали крики: «Встать, трусы, в атаку, за родину. Вперед!» С трудом опознали Левушку, поднимавшего залегших «бойцов» в бой.

Несколько раз после таких случаев контуженного офицера увозили в госпиталь, а через короткое время он вновь возвращался домой. Однажды, проходя мимо военкомата, куда Левушка иногда заходил, он увидел во дворе гаубицу. Для каких целей она была выставлена, неизвестно, но гаубица была учебной. Левушка, осмотрев орудие опытным взглядом специалиста, почти бегом выскочил в дежурную часть военкомата. Недавно прибывший на новое место службы лейтенант не знал майора Коваля.

«Товарищ лейтенант. Почему орудие не зачехлено?»

Лейтенант встал по стойке смирно и, весь бледный, не знал, что ответить: «Я вас спрашиваю, почему нарушаете устав? Арестовать его! На гауптвахту! Разжаловать в рядовые!» – продолжал кричать Левушка. Услышав крики, прибежали несколько офицеров и сам военком. Увидев Левушку, они стали его успокаивать: «Все сейчас исправим, наведем порядок, товарищ гвардии майор».

Был еще один очень драматический случай. Городской совет к 20-летию Победы решил произвести перезахоронение воинов с Братского кладбища на Курган Славы – самое высокое место в городе. Десятки машин в траурном убранстве в окружении почетного караула проехали по центральным улицам, отдавая память солдатам и офицерам, павшим в боях за освобождение города. Жители усыпали улицы и мостовые живыми цветами. Левушка в полной парадной форме, с орденами и медалями, стоял среди горожан. Когда шествие достигло Кургана, начался митинг. Выступал генерал, командир соединения, освобождавшего город от фашистов. присутствовали родственники погибших, партийное начальство, гости. Когда гробы начали опускать в могилы, вдруг раздался громкий командный голос Левушки: «Первая батарея! Огонь! Пли!» Стоявшие наготове автоматчики, не отдавая отчета в происходящем, дали первый залп. «Вторая батарея! Огонь! Пли!» и следом: «Третья батарея!»

Залпы прогремели, как будто так и было задумано устроителями церемонии. Генералу что-то начали шептать на ухо, он понимающе кивал головой, а в это время Левушка продолжал: «К торжественному маршу, дистанция в одного линейного! Первая батарея, прямо, остальные – налево. Шагом марш!» Оркестр грянул «Прощание славянки», и коробка автоматчиков строевым шагом двинулась мимо трибуны. Левушка стоял по стойке смирно во всей своей гвардейской красе, отдавая честь проходившим воинам, и слезы текли по его совершенно белому лицу. После этого он четким строевым шагом подошел к трибуне и отдал честь генералу, доложив по форме. Генерал сошел с трибуны, обнял фронтовика-калеку и, сняв свои часы, надел их на руку Левушке, обняв и расцеловав его. Люди, стоявшие вокруг, считали, что это было задумано специально: предоставить слово их герою-земляку, каждый считал это личной гордостью. К Левушке подходили, обнимали и целовали его, многие плакали.

Левушке приходили письма от его фронтовых друзей, командиров и бойцов, с которыми он сроднился на войне, в госпитале. Но майор Коваль писем не читал, лишь только, когда приходило письмо или открытка от военврача Оксаны Бондаренко, он слушал внимательно, что читает Голда. Трудно понять, понимал он, что ему читает сестра или нет, но фотографию, которую Оксана прислала, поставил на своем столике и часто садился напротив – наверное, старался вспомнить, кто это. а может, помнил? Оксана жила в Харькове, работала врачом в больнице, имела семью. Переписывалась она с Голдой регулярно, дотошно расспрашивая подробности о Левушке, его самочувствии, его жизни. Голда решила приготовить брату сюрприз на его день рождения. У него был юбилей – сорок лет. Спиртного, даже пива, Левушка никогда в рот не брал, а вот курил очень много, папиросы «Казбек», а потом «Беломор». Он ежедневно заходил в ближайший магазин, где работала мама Григория – Рая, и, подходя к прилавку, не обращая ни на кого внимания, глядя мимо продавщицы, говорил: «Гиб мир (дай мне – идиш) папиросы «Казбек». Рая знала, что Левушка боится очередей; может быть, столкновение с людьми пугало его, заставляло нервничать. И в парикмахерскую, и в баню, и в магазин он шел без очереди – его всегда пропускали, понимая, что это не прихоть.

И в этот день, одетый в новый, купленный Голдой костюм, он зашел за папиросами. По случаю получки на заводе очередь стояла в два ряда. Хоть умри, но выпей!

Левушка, глядя в одну точку, а вернее на продавщицу, шел к прилавку. «Гиб мир «Казбек», – сказал он Рае и положил на прилавок несколько монет. Не успела Рая подать Левушке папиросы, как вдруг на весь магазин раздался голос молодого здоровенного верзилы в расстегнутом комбинезоне, из-под которого выглядывала морская тельняшка: «Видишь, как своему, так без очереди, потому что жид!» Рая растерялась: «Да я ему же только пачку папирос без сдачи».

– Знаем мы вас, всегда нас за дураков держите. Эй ты, сивый. что без очереди лезешь? – обратился он к Левушке.

Левушка ничего не понимал: «Гиб мир мейне папиросы», – вновь обратился он к Рае.

«Ах, гад, брезгуешь, говорить с рабочим человеком не хочешь», – заорал вновь верзила и схватил Левушку за плечо, пытаясь развернуть его и нанести огромным кулачищем удар в лицо. Левушка вдруг резко развернулся, перехватил руку «моряка» в запястье, второй схватил его железной хваткой за горло. Парень захрипел и, закатив глаза, начал падать на пол, теряя при этом сознание. Двое стоявших мужчин с трудом оторвали Левушку от обидчика. Майор Коваль был бледен, и взгляд его был далеко-далеко, но вдруг он, как бы очнувшись, повернулся к Рае и вновь спокойно сказал: «Гиб мир апекул “Казбек”». Рая дала ему папиросы, и он спокойно вышел из магазина – под взглядами затихшей очереди. А в магазине «концерт» продолжался. «Жидов покрываете, суки, – кричал пришедший в себя «матрос». – Гитлер не добил, так я вас всех порешу», – продолжал кричать он. Никто на него внимания не обращал, лишь заливщик литейного цеха Борис Павлюк, в прошлом известный штангист, сказал: «Уймись, гад, и закрой хайло, а не то я тебя научу человеком быть». Хулигана это только подстегнуло: «И ты, жид, у меня сдохнешь скоро». В следующую секунду огромный кулак Бориса врезался ему между глаз, а второй удар переломил нос. Верзила рухнул на спину, заливаясь кровью. Никакого внимания на него никто не обращал. «Выбросьте его на хрен из магазина, чтоб не вонял здесь, паскуда», – прогремел Борис. Сразу же нашлись двое парней, которые выволокли «матроса» из магазина и бросили в снег, где подоспевшая машина вытрезвителя оказала ему услуги. Через несколько дней этот верзила пришел к Рае в магазин извиняться, а Борис Павлюк удостоверился, действительно ли он приходил.

«Жевать он, Райка, сейчас долго не будет, зубов нет, пусть Бога благодарит, что Левушка ему горло не порвал», – смеялся он.

Сестра Голда вечером привела Левушку на городской почтамт. После нескольких минут ожидания приятный женский голос объявил: «Лев Коваль, Вы приглашаетесь во вторую кабину. Вас вызывает Харьков». Левушка даже не изменил позу, сидя на стуле рядом с сестрой. Он смотрел в одну точку на стене и был своими мыслями далеко-далеко. «Лева, это тебя вызывает Оксана. Она хочет тебя поздравить с юбилеем», – вскочила Голда и потянула брата к кабине телефона. Левушка зашел в кабину, взял к уху поданную Голдой телефонную трубку и начал меняться в лице. В кабине было тесновато для двоих, но Голда не уходила, она боялась, что брат прервет разговор. «Товарищ майор, Левушка дорогой! С праздником тебя, с юбилеем. Я же говорила, я ведь всегда говорила, что ты выздоровеешь. Скажи мне что-нибудь, пожалуйста». По серо-пепельному лицу майора пробежала судорога, губы были почти белые, только глаза вдруг зажглись каким-то неистовым огнем. Кадык на его горле заходил вниз-вверх, и он вдруг сказал: «Огирет, Оксана, огирет, спасибо тебе за все». Он резко бросил трубку на рычаг и вышел из кабины. «Голда! Пойдем домой, Олечка будет скучать. Уже поздно». Он взял Голду под руку и, как самый галантный кавалер, повел сестру к выходу.

 Что-то произошло в этот день, Голда это заметила. Впервые за много лет она увидела, что брат взялся за мольберт. Он купил краски, кисточки, новый холст, сам сделал подрамник и начал рисовать. Кроме Олюшки никто не смел входить в его комнату и тревожить. Несколько дней он практически не выходил даже к столу обедать, племянница носила ему еду в комнату.

Состояние Левушки менялось с каждым днем: он, впервые, попросил у Голды рассказать ему о братьях, погибших на войне. Рассказ сестры он слушал внимательно, при этом не перебивал ее, а глаза его, совершенно прежние, выдавали его глубокое горе и то наполнялись слезами, то, казалось бы, пронзали Голду до глубины души – он боялся пропустить даже самую незначительную деталь тяжелого повест­вования сестры, боялся, что она чего-то недоскажет или забудет сказать.

Голда принесла ему связанные бечевкой письма братьев с фронта, похоронки на них. Ночи напролет он читал эти письма, а также письма оставшихся в живых однополчан. Голда решилась и принесла брату отдельный пакет писем от Оксаны Бондаренко, сложенных по датам, по годам. Сколько любви, сколько тепла, поддержки получил за эти дни Левушка. Эти письма, как живая вода, помогали ему закрепить состояние рожденного вновь человека, который наперекор всему вырвался из плена страшной войны, из ее страшных когтей.

Старый Шалом, казалось, сбросил с себя возраст и болячки, впервые за долгие годы на лице его засияла улыбка. Ривка с началом выздоровления сына стала очень набожной, тихой, словно боялась показать счастье, которое пришло в ее дом, чудо, в которое кроме ее самой, Оксаны и маленькой Оленьки никто не верил. Ривка боялась, что все происходящее с Левушкой, – это сон, и, не дай Бог, он растает, как туман, и страшное время вновь вернется.

Она благодарила Бога за то, что он вернул ей сына, каждый раз, зажигая свечи, просила Бога забрать ее, пока Левушка здоров. Олюшка, уже взрослая красивая девушка, студентка, восприняла все происходящее, как нормальное, должное, обычное явление. Она никогда не считала дядю больным, она видела в Левушке самого родного и близкого человека, чувствовала его любовь и тогда, когда он пел ей, качая колыбельку, и когда ждал ее часами у ворот садика, и когда каждое утро провожал в школу, а затем нес ее тяжелый портфель домой, молча слушая ее щебетание. Она его приняла таким – молчаливым, заботливым ангелом, посланным Богом, чтобы охранять ее. Она всегда рассказывала дяде о своих заботах и проблемах, о своих успехах и неудачах; он был частью ее самой. Родители Голды не ревновали дочку к Левушке, ее любовь к дяде была чувством, данным ей свыше, они знали, что это в какой-то мере компенсация за его судьбу.

Лева как бы родился заново и начал очень активно нагонять упущенное: вдруг обнаружил, что дом обветшал – надо ремонт делать. Они, вдвоем с отцом, заменили сгнивший дубовый фундамент на современный из камня и бетона, покрыли дом цинковой кровлей, обшили вагонкой и пристроили кирпичный трехстен – свежую нарядную комнату для Оленьки. Большой дом Шалома вновь стал живым и счастливым, а Оленька наполняла его своим безудержным весельем и радостью.

Все материалы для ремонта помог получить военком, он организовал доставку их. Прислал бригаду солдат из стройбата, чтобы подключить дом Шалома Коваля к центральному отоплению, канализации и водоснабжению.

...Оксана приехала поздней весной, когда природа на Полесье достигает вершин красоты. Она ехала из Харькова в Киев поездом, а из Киева в Мозырь – на «Ракете», быстроходном катере на подводных крыльях.

Лева был одет в светлый костюм, гармонирующий с его голубой рубашкой и галстуком. В руках у Левушки был огромный букет ландышей. Он курил одну папиросу за другой, дожидаясь «Ракету». Наконец, теплоход пришвартовался, и среди пассажиров Левушка сразу заметил Оксану. она выделялась среди всех: высокая, с уложенной на голове русой косой, в легком белом платье, словно невеста, идущая к венцу. Лева стоял, словно каменный, от волнения у него перехватило дыхание. Оксана глазами искала в толпе Левушку. Она, казалось, совсем не изменилась после страшной войны: те же ямочки на щеках с румянцем, большие голубые глаза, окаймленные длинными ресницами, высокий гордый стан. Глаза их встретились, и они бросились друг к другу. «Товарищ гвардии майор! Левушка! Мой родной! Как я ждала этой встречи, этой минуты», – плакала и смеялась Оксана, целуя Левушку в седые волосы, в глаза, которые с такой любовью смотрели в самое ее сердце, в ее душу.

Левушка не отпустил больше от себя Оксану. Оказалось, что никакой семьи у нее не было. Она не хотела, чтобы Голда это раньше знала. Оксана ждала чуда, и оно произошло.

Левушка с Оксаной получили двухкомнатную квартиру. Оксана работала врачом в городской больнице. Левушка читал в ДОСААФе лекции призывникам, рисовал.

Хотелось бы поставить здесь точку, чтобы счастливым получился рассказ о добрых людях, но в жизни не всегда так получается.

Ушли почти одновременно из жизни старый Шалом и его жена Ривка.

Олюшка вышла замуж и родила мальчика, но она по-прежнему была неразлучна с Левушкой и его Оксаной.

На очередной праздник Победы Левушка стоял на центральной трибуне, рядом с генералом, вручившим ему когда-то часы. Генерал был уже совсем стареньким человеком, которого Лева бережно поддерживал под локоть и во время выступления и после, когда проходили мимо трибуны воины и демонстранты.        

Олечка с мужем в это время по туристической путевке уехали отдыхать на Кавказ и сегодня должны были прилететь домой, но телеграмму о прибытии семья Коваль не получила.

...Только переступив порог своей квартиры, Оксана услышала звонок в дверь. Открыв ее, Ковали увидели белую, как снег, Голду.

 «Оленьки больше нет. Она с мужем погибла», – успела сказать Голда, и сознание ее отключилось.

 Автобус, в котором Оленька с мужем ехали в аэропорт, сорвался и упал в пропасть. Все пассажиры погибли. Цинковый гроб должны были привезти завтра.

 Левушка в минуту постарел на многие годы. Целый день он молча ходил по квартире, а вечером собрался идти к родителям Оли, чтобы как-то их утешить. Оксана хотела идти с мужем, но он ее отговорил, сказав, что ему лучше побыть с ними наедине.

Левушка, так и не переодевшись, в полной военной форме со всеми наградами вышел из дому. Набежавшая туча неожиданно принесла с собой дождь и холодный, не майский, а какой-то студеный ветер. Гвардии майор шел в родительский дом, где жила семья Голды, и каждый шаг, как удар кувалды, отзывался болью в голове. Дождь усиливался, ветер превратился в настоящий смерч, небо прорезали зигзаги – молнии. Левушка не понял, когда он оказался вдруг на высоком песчаном уступе, на берегу Ромашова рва. Ручей превратился в разъяренного зверя, сметавшего все на своем пути; близко стоявшие возле берега деревья, вырванные с корнями, неслись вниз по ручью. Левушке послышались крики, как будто кто-то просил о помощи, детский плач, выстрелы.

«Дехканов, заряжай, бронебойными по врагу, пли!» – последнее, что крикнул Левушка. Песчаный утес, на котором он стоял, подмытый потоком воды, с шумом рухнул в бурлящую воду. «Огирет, огирет», – крикнул майор Коваль прежде, чем бурлящие волны накрыли его седую голову...

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/2527.htm on line 3010

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/2527.htm on line 3010

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/25a27.php on line 38

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/25a27.php on line 38