Мишпоха №25    Михаил ХАЙКИН * Mikhail KHAIKIN / КАК ТОВАРИЩ ПЕЛИХОВСКИЙ СТАЛ ПАРТОРГОМ ИНСТИТУТА * HOW COMRADE PELIKHOVSKY BECAME PARTY ORGANIZER OF THE INSTITUTE

Михаил ХАЙКИН КАК ТОВАРИЩ ПЕЛИХОВСКИЙ СТАЛ ПАРТОРГОМ ИНСТИТУТА


Михаил ХАЙКИН

Рисунок Бориса Хесина Рисунок Бориса Хесина

Рисунок Бориса Хесина Рисунок Бориса Хесина

МИШПОХА №25. Михаил ХАЙКИН * Mikhail KHAIKIN / КАК ТОВАРИЩ ПЕЛИХОВСКИЙ СТАЛ ПАРТОРГОМ ИНСТИТУТА

Новость, с которой Иче Лейб прибежал на Гончарную, взбудоражила всю улицу. И вот почему. Иче Лейб делал прическу племянице нашего сапожника, Шнеера Фабриканта – Веле. Правда, она уже была не Веля Фабрикант, а Веля Гольдина, и жила после смерти отца не у дяди, а в шикарной квартире в центре города. Эти изменения в ее жизни произошли после того, как она вышла замуж. Веля одевалась у лучших портных города, на базар, по магазинам, в кино.., я знаю куда еще, только на извозчике, делала прически на каждый вечер – словом, как говорили на Гончарной, каталась ви а кез ин путэр (как сыр в масле – идиш). И каталась она так, потому что ее Додик, которому она годилась во внучки, был директором Центрального гастронома. «Вы только посмотрите на эту Вельку, – говорили наши дамы. – Она же была а гейлэ а накетэ (на ней ничего не было – идиш). А теперь, как вам это нравится, она ходит в фельдеперсовых чулках». Так вот, Веля, пока Иче Лейб делал ей прическу под Любовь Орлову из кинофильма «Цирк», высыпала на него кучу городских сплетен. А вы хотели, чтобы она молчала? Так назовите мне хотя бы одну женщину, которая сидела бы у парикмахера молча. Среди всего прочего Веля говорит: «А Вы знаете, кто собирается поселиться у вас на Гончарной? Нет? Так я Вам сейчас скажу. У моей знакомой, мы имеем одну портниху, она а шиксэ (молодая нееврейкаидиш), очень порядочная. Ее муж какой-то начальник в жилотделе. Может быть, Вы его даже знаете, Воронцов. Такой высокий. Нет? Ну, это не важно. Так она мне сказала, что есть решение предоставить комнату на Гончарной в бывшем доме Вульфа Темчина, кому бы Вы думали? – и Веля из зеркала хитро прищурила на Иче Лейба свои еврейские глаза, – товарищу Табачник Идл Менделевне. – И добавила с намеком: – За особые заслуги. Вы не догадались, об ком это я? Я об той Идл, папа которой имел мельницу в Бабиновичах».

При этих словах ножницы чуть не выпали у Иче Лейба из рук. На Гончарной жило немало евреев из местечка Бабиновичи, и они еще помнили, что там произошло. А произошло там вот что. Единственная дочь Мендел-ГиршаИдл, мало того, что стала комсомолкой, мало того, что была главной заводилой, когда закрывали церковь и синагогу, так она еще сбежала на Польский фронт вместе со своим дружком Сенькой, таким же одержимым, как и она. Мендел-Гирш проклял свою дочь. А когда у него отобрали мельницу, он вместе с Идл стал проклинать и Советскую власть. Он проклинал их до тех пор, пока его не увезли в Витебск. Потом Мендел-Гирш рассказывал: «Знаете, к кому меня привели на второй день? К сыну Сары-ЕлькеЛевке Гордону. Она, наверно, переворачивается в гробу за такого сына. Так этот шмендрик (ничтожество – идиш) мне говорит: «Слушайте сюда, гражданин Табачник. Мы цацкаемся с Вами лишь потому, что Ваша дочь героически сражается с белополяками». И еще сказал, что если я не закрою свой антисоветский рот, то казни египетские покажутся мне детской игрой».

Так это было или не так, но Мендел-Гирш рот закрыл и вскоре уехал к сестре под Гомель. Идл, которая уже стала называться Идой, всю Польскую кампанию провела агитатором при политотделе. Дружка ее, Сеньку, срубил польский хорунжий под Новогрудком, когда Красная Армия уносила ноги из-под Варшавы. Лозунг «Даешь Варшаву!» обернулся позорным миром и границей под Минском. Война закончилась, и Иду в политотделе держать не стали. Все эти годы о ней ничего не было слышно. И вот, здрасте, она собирается на Гончарную.

Иче Лейб еле дождался конца работы и прямиком побежал к Фиме Гробштейну, у которого всегда собирались любители поговорить. Он так торопился, что пробежал мимо Шифры Ковалерчик, не заметив ее. Алтэ мойд (старая дева – идиш) Шифра удивленно посмотрела ему вслед и поспешила к Рахили.

– Ну, что опять между вами произошло? – крикнула она с порога.

– Ничего не произошло. А что? – спросила Рахиль.

– А почему это твой Ичик, как подсмоленный, побежал к этому балаболке Фимке? – И уже вдогонку: – Я же говорила, что у них только одно на уме. Но со мной у них этот номер не пройдет.

Рахиль вошла к Гробштейнам в тот момент, когда ее муж, наслаждаясь произведенным эффектом, кому-то отвечал:

– Не надо быть большим хохемом (умником – идиш), чтобы догадаться, за какие это заслуги. Когда молодая женщина…

– А ну, фармах дэм мул (закрой рот – идиш)! – оборвала его Рахиль. – Ты мне дома доскажешь.

И Иче Лейб поплелся за ней.

Я вам скажу, что Ида на мальчишек с Гончарной впечатление произвела. Маленькая, стремительная, она ходила в гимнастерке, в фуражке с лакированным козырьком и с полевой сумкой через плечо. Ее портили круглые очки в железной оправе, которые с ее тонким носом придавали вид какой-то птицы. Но мы на это не обращали внимания и смотрели на нее с восхищением. Она же сражалась с польскими панами! «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки!» – пелось в одной из наших любимых песен.

Но однажды Ида так злобно обругала нас, когда мы расшумелись под ее окном, что от этого восхищения ничего не осталось. На женщин нашего дома Ида тоже впечатление произвела, но в другую сторону. А что бы вы хотели? Живет человек в доме без года неделю, а уже выставляет свои требования: чтобы со стен коридора убрали все, что там висит, чтобы на кухне не стирали белье, чтобы дети не играли под ее окном и другое. Женщины только посмеялись над ней. Вот тогда Клара Белевич и дала ей прозвище фарбистэ (агрессивная – идиш). «Запомните мое слово, – сказала Клара, – эта Идка у нас долго не проживет. Она же такая фарбистэ, что об нее обжечься можно». Клара – как в воду смотрела.

Все началось из-за Песиного места на кухне. Там каждая семья имела свое место, где стоял стол с примусом, кастрюлями и другой кухонной утварью. У бабы Песи место было у окна, так что она могла использовать и подоконник. А Иде, от прежних жильцов ее комнаты, досталось место у двери. Это ее не устраивало, и она решила его поменять. Ида, конечно, понимала, что на такой обмен вряд ли кто-то согласится. А если без согласия, то у нас были такие женщины, что хорошо, если обойдется только вырванными волосами. Поэтому она, как теперь говорят, наехала на Песю Миндул. И вот однажды, когда баба Песя пришла на кухню, она увидела, что на ее месте хозяйничает Ида.

– Вы меня извините, мадам Табачник, – вежливо сказала Песя, – но это мой стол.

– Я Вам не мадам, а гражданка, – огрызнулась Ида. – Вы свои старорежимные словечки на меня не употребляйте. А стол Ваш теперь там.

И она махнула рукой в сторону двери. Песя даже растерялась от такой наглости.

– Как это понимать? Ваше там, когда я всегда имею это место здесь. Можете спросить у кого угодно.

– А мне нечего спрашивать, – закричала Ида. – Она, видите ли, имеет это место здесь. Так я Вам на Ваши нахальные слова вот что скажу. Это Вы когда-то что-то имели в этом доме вместе со своим Вульфом. А теперь Вы здесь ничего не имеете. И скажите спасибо, что Вас вообще здесь держат.

Песя заплакала и ушла.

Когда об этом узнали наши женщины, они бросились на кухню и попытались оттеснить Иду, но та никого к себе не подпускала. Ида кричала, что она сражалась с белополяками не для того, чтобы «эта недорезанная буржуйка» пользовалась лучшим местом на кухне. А голос у Иды был скрипучий, как у попугая. Его просто невозможно было выдержать.

«Вы знаете, почему ее держали агитатором? – сказал как-то Лейб Штекельберг. – Из-за ее голоса. От него одно спасение – бежать под польские пули». И вот кричит Ида, стараются ее перекричать женщины – словом, скандал. Из-за него в кухню заглянул пришедший с работы Лейб. Узнав в чем дело, он подошел к Иде, приподнял ее и при всеобщем одобрении выставил в коридор.

– И попробуйте только подойти к Песиному месту, – предупредил он.

– Вы забыли, наверное, что я сражалась с белополяками! – кричала Ида, но уже из своей комнаты. – Вы еще хорошо за это пожалеете, чтобы я так здорова была.

Ида жила через стенку со Штекельбергами. У Вульфа Темчина эти две комнаты были одной. Но, когда дом конфисковали и перестраивали, из нее сделали две, перегородив стенкой. А что это была за стенка?! Так, название одно. Если в одной комнате раздавалось «Апч-хи!», то в соседней, если там было хорошее настроение, кричали «Зайт гезунт!» (будьте здоровы – идиш).

Штекельберги жили в тесноте, если это можно было называть теснотой. В небольшой комнате их было пятеро: Лейб с женой Любой и трое взрослых сыновей, старший из которых, Шика, все звали его Сашка, учился на учителя. Днем у них было еще туда-сюда, но, когда надо было укладываться спать, возникали проблемы. В их комнате кроме стола помещалась еще кровать, на которой спали родители, а сыновья спали кто на столе, кто на стульях, кто на полу. Не меньшая проблема возникала и тогда, когда кому-нибудь среди ночи надо было выйти по нужде во двор. Попробуй в темноте добраться до двери, никого не потревожив. Все считали, что теснее, чем у Штекельбергов, жить невозможно. Так на тебе! Сашка приводит домой Фирочкуретушершу из фотоателье. «Познакомьтесь, это моя жена». Люба, которая гладила белье, просто окаменела. Она пришла в себя, когда из-под утюга, под которым находились кальсоны Лейба, повалил дым. Люба очнулась и рванула утюг вверх. Крышка у него открылась, и горячие угли высыпались на пол. Хорошо еще, что пожара не наделала. От всего этого Люба чуть не задохнулась от ярости. Она уже набрала воздух, чтобы сказать все, что она думает про это, но Лейб обнял ее. «Таубэле (голубка – идиш), успокойся. А то, что ты хотела сказать, забудь. Там, где в согласии живут пятеро, всегда найдется место и для шестого». И хотя никто не мог понять, как они там размещаются, освободившуюся смежную с ними комнату им не дали. Там поселилась Ида. Но вот, проходит какое-то время и, здрасте, Фирелэ дарит им мальчика. Вот это был сюрприз на всю Гончарную. Во-первых, потому, что по Фирочке все это время было совсем не заметно, и, во-вторых, никто не мог понять, как это они ухитрились в такой тесноте…

Но когда в еврейской семье рождается мальчик, то через восемь дней, по еврейским законам, ему надо делать обрезание – бриз. Но как говорить об этом с Сашкой, когда он, мало того, что учится на историка, так он еще там какой-то активист. Сашка, когда Лейб по настоянию Любы только заикнулся ему насчет бриза, даже не стал его дальше слушать. Он бриз своему сыну сделать не позволит. Тем более, что еврейские религиозные предрассудки идут в разрез с марксизмом-ленинизмом.

– Ну что? – спросила Люба.

Горништ (ничего – идиш). Он даже не дается говорить.

– Тогда я буду говорить с Фиркой! В еврейской семье а идише маме (еврейская мама – идиш) всегда имела последнее слово.

О чем она говорила с Фирой, никто не знает. Но, когда Сашка слушал лекцию о первичности материи и вторичности сознания, его Маратику сделали бриз. Когда Сашка об этом узнал, он кричал так, что все думали, с ним случится удар. «Что сделано, то сделано, сын мой, – сказал Лейб. – И назад это уже не пришьешь. А об том, как ты говорил, что у него теперь не будет перспектив, то ты ошибаешься, если думаешь, что антисемиты узнают нас только тогда, когда мы снимаем штаны». А Ида как раз была у себя и слышала все от слова до слова.

Когда парторг института, товарищ Барабан (евреи тогда еще могли занимать такие посты), узнал, что произошло у Штекельбергов, у него, как камень с плеч свалился. Недавно его вызвали «наверх», и сам товарищ Волосевич строго предупредил его за беззубость и мягкотелость. По всему городу, мол, идет борьба с отклонениями от линии партии, и только в институте, куда его поставили проводить эту линию, все тихо. Наум Барабан понял, что второго разговора с ним уже не будет. Ида стала для него спасением. «Спасибо Вам за сигнал, товарищ Табачник. Вы проявили большевистскую принципиальность. Этому Штекельбергу не место в институте. Завтра я пошлю к ним комиссию, так что будьте дома». И Ида ушла с чувством выполненного долга. А Наум от радости не удержался и позвонил товарищу Волосевичу, что, после его принципиальной критики, им раскрыто религиозно-националистическое проявление в студенческой среде.

Комиссия, во главе с заместителем парторга товарищем Пелиховским, подкатила к дому на извозчике, распугав кур и вызвав на Гончарной повышенный интерес. Пелиховский был поляк и, как всякий уважающий себя поляк, евреев не любил. Когда он ехидно предложил Сашке показать сына, над которым, как он выразился, был совершен националистический еврейский обряд, Сашке сделалось плохо. Его усадили на стул, и он больше ни на что не реагировал. Но тут выяснилось, что Маратика дома нет. С ним где-то гуляют. А когда Пелиховский возмутился, почему гуляют, когда прибыла комиссия, Люба язвительно спросила, что, может быть, ребенку и титьку пососать нельзя было до их приезда? Она хотела еще что-то добавить, но Лейб ее опередил. «Не надо так нервничать, как Вас там... Я сейчас за ними пошлю». Вместе с Лейбом из комнаты вышла баба Песя. «Сейчас его принесут», – сказал он возвратясь.

…Когда Фира с ребенком вошла в комнату, у комиссии терпение было на исходе. «Извините, – чуть слышно сказала она, не поднимая глазки, – мы далеко гуляли». Малыша положили на стол, и Люба с удивлением на него уставилась. Но Лейб так наступил ей на ногу, что это удивление у нее сразу прошло. Пелиховский первым подошел к столу. Малыша распеленали.

– О! Цо то ест? Ниц не разумем. Гдзе ест та Табачник? – от волнения он перешел на польский.

– Я здесь. А в чем дело?

Гдзе ест тэн бриз? – зашипел Пелиховский.

– Где, где… Там, где надо.

Ида подошла к столу и застыла… «Что такое?!» Она сняла очки и наклонилась посмотреть поближе. В этот момент мальчуган пустил ей в лицо упругий фонтанчик теплой струи. Все в комнате расхохотались. Не смеялись только Ида, которой было не до смеха, Сашка, который все еще ни на что не реагировал, и Пелиховский, который не мог скрыть свою досаду. Тут, растолкав соседей, в комнату протиснулся товарищ Барабан. Не вытерпел. Сам решил поприсутствовать.

– И что это вам так весело? – улыбнулся он. И уже к Пелиховскому: – Ну, как дела, Казимир? Акт составил?

– А чего его составлять? Факт наличия бриза не обнаружен.

– Как не обнаружен?! – всполошился Барабан. – Да ты понимаешь, что говоришь? – Он перешел на крик. – Об этом уже доложено в Минск. Тебе ничего нельзя поручить! 

Но Пелиховский уже почуял, каким ветерком потянуло.

– А ты, Наум, на меня не кричи. Сам посмотри. Тебе же лучше знать все эти ваши еврейские гешефты.

Когда до Наума дошло, в какой переплет он попал, ему стало плохо. Держась за стенку, он направился к выходу. За ним засеменила Ида.

Пелиховский подошел к Сашке, который все еще не пришел в себя. «Ты, Штекельберг, держись. Я тебя в обиду не дам. – Потом повернулся к Любе и Лейбу. – Пшепрашем, панове (извините – польский)». Поклонился и ушел.

Когда дверь за ним закрылась, Фира стала пеленать ребенка. И тут Сашка, который все это время не подавал признаков жизни, подошел к Фире и ошалело уставился на стол.

– А где же бриз? На самом деле… – в недоумении спросил он.

– А мы его пришили назад, – мит а штох (с подковыркой – идиш) сказала Люба. – Вы только посмотрите на него. Он еще спрашивает. Очухайся, флокун (дубина – идиш). Ты что, не видишь, что это не твой сын?

Она хотела еще что-то добавить, но в комнату вошла тетка Катерина с Маратикам и баба Песя. «Забирай, Фирка, свайго малога. Добры хлопчык у цябе, зол эр зайн гезунт (чтоб он был здоров – идиш). А я свайго Лявончыка забяру».

Весь этот театр устроила Песя Миндул. «Чтоб они так свое здоровье видели, как они увидят этот бриз», – сказала она Лейбу. И что она делает? Она с Фирой бежит к Катерине Игнатович, с которой была еще с «тех времен» в добрых отношениях. А Катерине долго объяс­нять не надо было. Она забрала Маратика и отдала им своего внука, который родился на месяц раньше. А когда Фира засомневалась, не заметят ли этой подмены, тем более, что там эта Ида, Катерина ее успокоила: «Ничога не убачаць». А Песя добавила, что эта «фарбисте разбирается в детях, ви а хазер (как свинья – идиш) в Талмуде».

Вот так закончилась история с бризом. Но для Иды она имела продолжение. Стоило Иде появиться на людях, как все начинали демонстративно принюхиваться. «Что это так писахсами (мочейидиш) потянуло? Это же просто невозможно дышать». Ида больше месяца такое не выдержала и съехала. Освободившуюся комнату отдали, как было записано в постановлении жилотдела, «комсомольскому активисту и отличнику учебы Шике Лейбовичу Штекельбергу». Об этом лично ходатайствовал парторг института товарищ Пелиховский.

Михаил Хайкин

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/2507.htm on line 1385

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/2507.htm on line 1385

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/25a07.php on line 41

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n25/25a07.php on line 41