Мишпоха №24    Аркадий ШУЛЬМАН * Arkady SHULMAN. НАДЕЖДА НИКОГДА НЕ ПОКИДАЕТ МЕНЯ * HOPE NEVER LEAVES ME

НАДЕЖДА НИКОГДА НЕ ПОКИДАЕТ МЕНЯ


Аркадий ШУЛЬМАН

Борис Бомштейн в зале Шагаловского музея г. Витебска в день открытия его выставки, январь 2009 г. Борис Бомштейн в зале Шагаловского музея г. Витебска в день открытия его выставки, январь 2009 г.

Отец художника БомштейнЮдель Шлемович, 1941 г. Отец художника БомштейнЮдель Шлемович, 1941 г.

Мать художника Бомштейн Песя Хаймовна, 1950-е гг. Мать художника БомштейнПеся Хаймовна, 1950-е гг.

С отцом художника Юделем Бомштейном. Справа налево: Аня, Боря, Майя Бомштейны, предвооенный снимок. С отцом художника Юделем Бомштейном. Справа налево: Аня, Боря, Майя Бомштейны, предвооенный снимок.

Слева Майя Бомштейн - сестра художника, Песя Хаймовна - мама, и Борис Бомштейн, 1940 год. Слева Майя Бомштейн - сестра художника, Песя Хаймовна - мама, и Борис Бомштейн, 1940 год.

Борис Бомштейн с женой у портрета жены. Витебск, январь, 2009 год. Борис Бомштейн с женой у портрета жены. Витебск, январь, 2009 год.


Клоуны и самолет. Клоуны и самолет.
Клоуны. Клоуны.
Раввин. Раввин.
Молитва. Молитва.
Синагога. Синагога.
Мендель Мойхер Сфорим 'Путешествие Вениамина III'. Мендель Мойхер Сфорим 'Путешествие Вениамина III'.
Мендель Мойхер Сфорим 'Путешествие Вениамина III'. Мендель Мойхер Сфорим 'Путешествие Вениамина III'.
Городской пейзаж. Городской пейзаж.
Город. Город.
Мотогонка. Мотогонка.
Цирк. Цирк.
Музыканты. Музыканты.
Паровоз на синем. Паровоз на синем.
Блиц. Портрет Гриши Поляка. Блиц. Портрет Гриши Поляка.
Воспоминание о Коканде. Воспоминание о Коканде.
Большая рыба. Большая рыба.
Война. 41-й год. Тетюши. Эвакуация. Война. 41-й год. Тетюши. Эвакуация.
Всадник. Всадник.

МИШПОХА №24. Аркадий ШУЛЬМАН * Arkady SHULMAN. НАДЕЖДА НИКОГДА НЕ ПОКИДАЕТ МЕНЯ * HOPE NEVER LEAVES ME

Мы беседовали с Борисом Юрьевичем Бомштейном в зале Шагаловского музея в Витебске, где проходила его персональная выставка. Произведения художника абсолютно органично чувствовали себя в залах музея, а сам художник, по­-моему, волновался. В последние годы заслуженные почести, наконец­-то, пришли к нему, его приглашают, чествуют, о нем пишут, но, по­-моему, к такой атмосфере он так и не привык. А может, слегка ироничный характер, не позволяет чересчур серьезно относиться к хвале.

Если постараться одним словом охарактеризовать картины Бориса Бомштейна, я бы сказал: «Искренность». Он такой и в своих произведениях, и в жизни. Во всяком случае, прослушав записанную на диктофон беседу с ним, я решил не менять в ней ни одного слова.

Табакины из Биржая

Моя семья напрямую связана с моим творчест­вом. Начну от корня, как говорится.

Родители моей мамы жили в Биржае, в Литве. В те годы это было типично еврейское местечко, расположенное на севере Литвы, недалеко от границы с Латвией. Маминого деда звали Моисей Табакин, а мою прабабушку – Шейна Табакина. У них в Биржае было небольшое хозяйство, они выращивали бычков. и была огромная семья. Детей, говорят, было восемнадцать человек. Они правильно понимали библейскую заповедь: «Плодиться и размножаться». Кто­-то из детей умер в детстве, но большинство выросло под присмотром родителей, и они в свою очередь приумножили род Табакиных. Потомки живут по всему миру. Одна из дочерей Шейны и Моисея – это моя будущая бабушка, звали ее Хана. Времена были строгие, но молодость и любовь всегда сильнее любых преград. Хана полюбила работника их фермы Хаима Шнейдера. Они поженились, и родили в Биржае четырех детей. Старшая Шейна (Соня), ее назвали в честь бабушки, значит, к этому времени жена Моисея уже умерла, потом – моя мама Песя (Поля), Юдифь (Юля) и младший – Аркадий.

Я интересовался своей родословной. Расспрашивал, записывал…

Когда началась Первая мировая война, Хаима Шнейдера – моего деда, забрали в армию, и кого-­то еще из детей Табакиных забрали на фронт. Воевать евреям с немцами можно было, и даже погибать не воспрещалось. А вот жить в прифронтовой полосе царское правительство не позволило. Мол, у евреев язык идиш схож с немецким языком, и они поэтому шпионят в пользу Германии. Так было легче списать воинские неудачи, а про евреев любую ложь скушают.

Старик Моисей Табакин продал свое хозяйство в Литве и сумел поселиться в Москве. Сделать это было очень непросто, но, вероятно, за проданное имущество он выручил неплохие деньги и они пригодились при выборе нового места жительства. Вместе с ним приехала Хана и еще несколько его детей. Кто-­то из родственников уехал в Америку, и следы их, к сожалению, потерялись, кто­-то сумел правдами и неправдами остаться в Литве.

В Москве Табакины поселились в Марьиной Роще и открыли даже свой небольшой трактир.

Хана нянчила детей, Хаим Шнейдер вернулся с войны покалеченный, но награжденный Георгиевским крестом.

К этому времени уже не было ни трактира, ни Моисея Табакина – он умер. Хана ютилась с маленькими детьми в какой-­то подсобной комнатушке. Хаим после демобилизации прожил недолго и скончался от ран. Довольно скоро, вслед за ним, заболела скоротечной чахоткой его жена Хана и вскоре умерла.

Дети осиротели. Вплоть до последнего времени не было в мире еврейских детей­-сирот. Если был жив кто-­то из родных, он забирал детей к себе. Детей Ханы и Хаима забрали дядья и тетки. Шейну и Юдифь – Макс Табакин, мою маму – его сестра Рахиля.

Макс Табакин тоже имел какую-­то небольшую артель в Москве. Шейна и Юдифь там работали, наравне со взрослыми. Жили они не очень сладко. Мама помогала тете Рахили по дому. Потом ее отдали учиться в еврейскую религиозную школу. Училась она года четыре. И когда ей исполнилось семнадцать лет, тетя Рахиля определила ее работать на кроватную фабрику. Там она познакомилась с моим отцом Юделем Бомштейном.

Семья отца

Родители отца и сам отец родились и жили в Киеве. Потом, в тяжелую годину, когда началась революция, гражданская война, на Украине власть переходила от одного правителя к другому не по дням, а по часам, они бежали с Украины и оказались в Москве.

Отец на фабрике работал шлифовальщиком. Через какое­-то время они поженились. Переселились в дом отца, а там была тоже куча детей.

Дед Шлема Бомштейн был настоящий киевский портной мужской одежды, говорили – очень хороший портной. Бабушка была тоже портниха. Старший брат отца – Абрам Бомштейн, был очень подвижный, активный человек. Я его никогда в глаза не видел, только слышал о нем разные рассказы. Абрам уехал и работал на севере, в команде легендарного полярника Папанина, мотористом в бухте Дикси. Он был не раз женат, имел много детей от разных жен.

Младший брат отца – Мотя Бомштейн, был более земной человек – специалист по швейным машинам. В этой семье у многих были творческие задатки. Мотя играл в оркестре на трубе. Его забрали еще до Великой Отечественной войны в армию, служил в кавалерии.

Младшая сестра отца тетя Бася рано вышла замуж и жила у мужа.

Мой отец Юдка Бомштейн, говорят, был веселый парень. Я родился в 1938 году. На Сущевской улице у Минаевского рынка в Москве был наш дом. У меня было две сестры: старшая – Хана (Аня), потом Майя и я. К сожалению, Ханы уже нет.

Вот такая наша семья, такие наши корни.

Эвакуация

Когда началась Великая Отечественная война, отец ушел на фронт. Мы во главе с бабушкой Хайкой, матерью моего отца, отправились в эвакуацию: бабушка, мама, две сестры и я. Поехали в Тетюши – маленький захолустный городок под Казанью. Когда я повзрослел, и все, что было в детстве, приблизилось ко мне ярко, рельефно, ощутимо, возникло естественное желание все это изобразить. И наше пребывание в Тетюшах, мы там жили на окраине, в какой-­то маленькой кривой избенке, стала темой многих моих работ.

Мама работала в местном колхозе, городок и тут рядом колхоз... Недалеко от нас был лес, и зимой на опушку выходили волки, подбирались к домам и выли. Я плакал, мне было всего три года, а утром солнышко светит, радость. Однажды пришел председатель колхоза к маме и сказал: «Рвутся немцы к Москве, убивают всех евреев, уезжайте отсюда».

Эвакуация – это куча народа, свалка людей и дикое несчастье. Там были евреи и русские, люди других национальностей, все одинаково обездоленные. Эта страшная жизнь в эвакуации сделала людей другими. Там были выручка и взаимо­помощь.

Пришло письмо от деда, он оставался в Москве, был партийный, активист. Дед писал: «Поезжайте в Коканд. Там живет родной брат бабушки, дядя Яша». Потом мы узнали, что дядю Яшу в Коканд сослал Сталин. В Киеве он работал большим начальником в швейной промышленности. Где-­то что-­то не то сказал, по мелочи, и его сослали в Коканд. Ему крупно повезло – в те годы ссылка считалась мягким наказанием, обычным – был расстрел или северные лагеря, откуда не возвращались. Дядя Яша жил в Коканде со своей семьей: жена и два сына.

Мы собрались в дорогу в Среднюю Азию. По Волге на барже, через Куйбышев. Потом на поезде, через Ташкент, и оказались в Коканде – это город в Ферганской долине. Шел 1942 год. Мне всего ничего лет, но в памяти с тех пор остались архитектурные памятники Коканда – Дворец Худояра-­хана, дом поэта Хамсы.

Конечно, дед советовал перебираться в Коканд не потому, что там памятники древней архитектуры. Там было тепло, много фруктов для детей. Но, как ни странно в Коканде и я, и мои сестры очень часто болели. Матери было тяжело. И за нами смотреть, и прирабатывать.

В 1943 году отец на фронте получил ранение, и его комиссовали. Он жил в Москве, работал в какой-­то художественной артели, рисовал лубочные коврики. Я иногда задаю себе вопрос: «Откуда у меня это страсть к рисованию?» Вроде, ни у кого этого не было в родстве. Но когда жизнь заставила, отец стал рисовать.

Он писал в Коканд письма и рисовал для нас картинки: кошечек, зайчиков. В 1943 году отец приехал к нам в Узбекистан. Я, ребенок, играл во дворе. Вошел человек в солдатских сапогах, шинели. Это врезалось в мою память. Он протянул мне детское ружье и подхватил на руки. Я не знал, что это мой отец...

Он у нас жил какое­-то время, может, месяц. И все было счастливо. А потом уехал в Москву и опять ушел на фронт. То ли он ушел добровольцем, то ли его взяли… Он был сержантом, первый раз – санинструктором, второй – по этой же части, но в авиационных войсках. Оказался под Смоленском. Там были тяжелейшие бои. И в одном из них, под Ельней, отец погиб.

Нам прислали извещение. Я вижу, как сегодня: входит почтальон. Мама берет письмо, разворачивает и вдруг – дико закричала, завыла! Рядом бабушка, дед Шлема. В том же дворе жила тетя Бася с детьми. Мне казалось, что от рыданий задрожал глинобитный пол. После смерти отца нас спас офицерский аттестат брата моей мамы Аркадия.

Я несу в себе грех: за жизнь не собрался поехать и не попытался отыскать могилу отца. Хотя в похоронке название села было написано. Мне говорили, там была такая мясорубка, что практически найти невозможно.

Макс Табакин тоже жил в Коканде. Пожилой человек, у него была тяжелая астма, и его не призвали в армию. Он был умный, «а коп» – еврейская голова, как говорят. Посоветовал моей маме написать письмо Сталину, чтобы нам, как семье погибшего, дали возможность вернуться в Москву. Мы не надеялись, но мама написала, и вскоре ответ пришел, а с ним и пропуск. И мы поехали всей семьей, с бабушкой, дедушкой в Москву.

Снова в Москве

Это второй пласт, который дает очень мощное желание его воспроизводить, желание творить.

В 1944 году мы вернулись в Москву. Когда приехали в старую свою коммунальную квартиру, соседка, остававшаяся в Москве, отдала нам ключи, и мы вошли в свою комнату. Увидели: на стенах висят коврики, картиночки. Я понял, что это рисовал мой папа. На полу краска разлита, он – работал.

Потом я вышел во двор, он был усыпан угольными горками, там, в подвале, была котельная, лежали дрова, огромные бревна. мне это все представлялось какой­-то фантастикой.

В тот же день кто­-то сказал во дворе, громко, чтобы я это услышал: «Вот – жиденок!» Мне шел тогда седьмой год… Я впервые задумался над тем, кто я, кто мои родители.

Так я рос. Вдруг однажды нашел место, где была вязкая коричневая глина. Я ее накопал в кастрюльку, принес домой, сталь лепить человечков, зверюшек и ставил их за окно. У меня целый зоопарк получился.

С соседским мальчишкой, он был на год старше меня, мы сделали домашний театр. Натягивали занавески, вырезали человечков, что­-то выпиливали. И давали представления. Это есть на моих работах…

А потом, лет в четырнадцать, однажды я нашел здоровый лист фанеры, у меня была открытка рубенсовская «Персей и Андромеда», и краски мне уже мать купила. Я стал копировать открытку. Написал здоровую картину. Мне казалось, что сделал ее с абсолютным сходством. А потом записался в Дом пионеров, ходил в изостудию.

Я очень любил с раннего детства гулять по Москве. Это у меня вызывало настоящий восторг. Однажды оказался на Волхонке. Пушкинский музей... Вошел туда. Я впервые увидел настоящую живопись – картины средневековых мастеров. Рамы сияющие, прекрасные интерьеры поразили меня. Полотна показались мне гигантскими, и все почему-­то золотисто­-коричневыми. Это было первое ощущение. Потом я стал ходить туда часто, меня туда тянуло. Я стал различать цвета, оттенки, но не понимал все эти прекрасные образы.

В общем-­то, я был, как и большинство послевоенных пацанов – беспризорным. Матери было не до меня, она работала, тянула на себе троих детей.

Наша школа была довольно хулиганистая, и учиться я не очень любил. Гуманитарные предметы – литературу, историю – я как­-то воспринимал, а так – учился плохо. И бросил школу после восьмого класса. Мама забрала мои документы, и какое-­то время я болтался по Москве без дела.

В нашем подъезде жил фронтовик Юрий Крупицкий. Танкист, прошел всю войну. Видел, что мальчишка болтается без дела. Он моей матери говорит: «Давай, я его научу работать». Он занимался полиграфической графикой. Делал технические рисунки, перерисовки. Мать, конечно, согласилась. Крупицкий меня учил год. Он был человек мудрый и учил скрупулезно. Я сидел, корпел над его заданиями. Мои приятели приходили и удивлялись, как это все делаю. Я ненавидел, но делал, а потом подрос и понял: надо учиться дальше. Поступил в школу рабочей молодежи, параллельно стал ходить в любительскую киностудию при Центральном парке Горького. Меня туда взяли, как типаж. Но оказалось, что у меня какие-­то способности есть. Мне говорили: надо учиться на актера. Но так не случилось.

Дело шло…

Я уже работал в издательстве, делал ту же ненавистную техническую графику, появились деньги, матери помогал и чувствовал себя уверенно. Шел однажды мимо Московского технического театрально-­художественного училища, там объявление о наборе студентов висело. Я документы отнес, сдал экзамены, и меня приняли. Было много интересных предметов: скульптура, живопись, рисунок, театральные куклы, театральные макеты, бутафория, и все это надо было своими руками делать. Помимо этого, история искусства, история русского театра, зарубежного театра… У меня открылось новое дыхание. В те годы в училище были замечательные преподаватели, творческая атмосфера, приглашали выдающихся театральных деятелей. Приходил Рубен Симонов, рассказывал нам о театре, об искусстве. Я увлекся, делал самостоятельные творческие работы.

Окончил училище, определили в Московский театр юного зрителя, потом работал в мастерских театра Моссовета.

Но я хотел дальше учиться. Решил поступать во ВГИК. Пришел, хожу по коридорам. Навстречу – два старичка. К ним: «Хочу поступать. Кому показать работы?» «В аудитории разложите работы, мы посмотрим». Я разложил много работ, они меня выгнали, сами посмотрели, позвали меня и говорят, что живопись хорошая, рисунок надо подработать. Я потом узнал, что одним из моих рецензентов был Юрий Пименов – заведующий кафедрой ВГИКа. В Строгановском художественном училище в это же время уже сдавали экзамены, и я решил подать документы туда тоже. Сдал экзамены, и меня приняли.

Учился по специальности «интерьер оборудования и проектирования мебели». Когда я окончил, у меня был диплом «художника-­конструктора». Взяли на работу в театр Ленком, я был старший художник-­декоратор. Параллельно делал как сценограф в молодежных студиях небольшие спектакли. Работал во многих театрах, на ВДНХ. Наконец, добрался до художественного фонда и там занялся проектированием выставок.

Одна известная художница пришла в те годы в мою мастерскую, на стенах висели работы. Она говорит: «Боря, Вам надо в МОСХ поступать».

Это была моя двенадцатая мастерская. Я в ней больше двадцати пяти лет работаю. Она расположена на Солянке. Дому лет двести. У старых домов особая аура. У меня три комнатки, там очень неплохо. Я старался художественному фонду не показывать свои картины, мол, только проектирую выставки. В мастерской проходили худсоветы, я всегда заблаговременно снимал картины. Но однажды на стенах висели здоровые холсты, и я не сумел их снять. Пришли члены худсовета, посмотрели и спрашивают: «Это чьи работы?» – «Мои». – «Чего ты тут делаешь? Не тем занимаешься». – «А ты у меня купи их. Семья у меня. Надо кормить». Вот такой разговор состоялся в середине восьмидесятых годов.

Был период, когда я брал этюдник, выходил на Солянку и писал там. Переписал все дворики, углы, улицы. Приходил и из этого делал станковые работы. Москва меня увлекает как художника, особенно уголки, знакомые с детства.

Где-­то с восьмидесятого года я стал активно участвовать на выставках Союза художников. Понял, что надо поступать в МОСХ и плотно выставляться. Параллельно у меня пробило желание писать для театра станковые вещи, я рисовал много.

Стал делать театральные сюжеты, у меня появились темы любимые: гоголевские, шекспировские, мольеровские, они меня очень увлекали, мне всегда казалось, что я понимаю, о чем там речь.

Еще до девяностых годов стали приходить ко мне в мастерскую коллекционеры, любители живописи, они интересовались и театральными работами, и станковыми. Дело шло…

Рисую, как чувствую

В 1985 году мне предложили сделать в редакции журнала «Декоративное искусство» выставку – работ на тридцать. В те годы журнал был популярным среди художников, искусствоведов, творческих людей. Это была моя первая персональная выставка. И первая публикация обо мне, естественно, появилась в журнале «Декоративное искусство».

Потом мне предложили сделать персональную выставку в галерее Бабушкинского района. Выставлял живопись. Почти никто не пришел на открытие выставки, да и прошла она довольно скромно. В 1995 году – выставка в галерее «Варшавка», рецензия в газете «Московский художник». Но только после персональной выставки в Центральном Доме художника в 1997 году мои работы зазвучали в полный голос, появились в прессе статьи, и я понял, что на правильном пути.

Сегодня мои работы есть в музеях Москвы, частных коллекциях России, Австрии, Германии, Финляндии, Италии, Израиля, США.

Я умею рисовать только так, как я умею. Я человек свободный. Рисую, как чувствую. Иногда я возвращаюсь к книжной графике. Рисовал на тему Шолом­-Алейхема, делал свободные рисунки по поводу Менделе Мойфер Сфорима. Они в Музее Востока. Я подарил туда 28 графических работ. Как на моих работах появилось местечко? Я коренной москвич. Но мои предки были из местечек. Я это чувствую, это живет во мне. Я – еврей по крови, по духу, по мысли, по восприятию мира. И чем старше становлюсь, тем глубже это понимаю.

Я много рисую Гоголя, и театрального, и графику. Уже лет 30 занимаюсь Гоголем. У меня была выставка к 140-­летию писателя. В Гоголе я ощутил загадочную жизнь, реальность и фантастику. Мистическое нечто. Маленький человек в пространстве мира. У меня есть работа в Литературном музее «Бричка над городом» по Гоголю. Герои Гоголя – это явление потустороннего мира.

Одна из моих любимых тем – это цирк. Шагал часто обращался к Гоголю, Шагал любил цирк, и я, вроде, повторяю его. Если это и происходит, то совершенно не сознательно. Я люблю творчество Марка Шагала, я искренне рад, что моя выставка проходит сейчас в музее, носящем его имя. Но я никогда не стремился подражать – ни Шагалу, ни кому бы то ни было другому. Я живу и рисую так, как я чувствую. То чувство мира, которое исповедовал Шагал, мне близко и, может быть, поэтому у меня возникли темы, которые есть у него. Но они у меня родились органично. Клоуны – потому что я увлекался театром, наблюдаю жизнь и вижу, что это такое для незащищенных людей, не приспособленных к ней.

В послесловии к своему альбому, который вышел в Москве в 2004 году, я написал: «Мир клоунов – маленьких странных человечков – волнует меня тем более, чем старше я становлюсь. В них присутствуют загадка и неустойчивость мира, в котором мы существуем. Петрушки и скоморохи, пьеро и арлекины – нелепые и смешные, дурашливо изображающие сцены жизни взрослых людей. Иногда они приоткрывают такие бездны человеческих страстей, в которые и заглянуть страшно. Но мои герои, которых я рисую, – это мудрые и печальные чудаки, они живут в моей душе, тихо разговаривают со мной, иногда раскрывают свои зазеркальные тайны. Тогда мир становится чуточку понятнее. Они друзья моего далекого детства, герои маленьких кукольных  театров из картона и папье­-маше. Некоторые из них остались жить со мной на долгие годы. Они примостились в разных уголках моей мастерской и, покрытые паутиной времени, мирно дремлют, напоминая, что добро и зло живут рядом».

Я не задумывался, почему и как я рисую. Мне это интересно. Поиск истины бесконечен, но искать ее надо, и на этом пути надежда никогда не покидает меня. Я считаю, возраст не убавляет, а прибавляет оптимизм.

Люди, изображенные на моих картинах, – это не столько живые образы, сколько мои воспоминания, мои чувства.

Аркадий Шульман

Фото Дениса Богорада
 
и из семейного архива Бориса Бомштейна

 

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/2420.htm on line 2079

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/2420.htm on line 2079

   © Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал. 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/24a20.php on line 107

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/24a20.php on line 107