24     * Natalia SKIR. ! * YOU WILL SURVIVE!

!






 ()  (), 1955 . () (), 1955 .

  ,    ,   ()  (), 1946 . , , () (), 1946 .

 ()  ()    (), 1950 . () () (), 1950 .

 () ,  , 1955 . () , , 1955 .

 ()  (), , , 2005 . () (), , , 2005 .

МИШПОХА №24. Наталья СКИР * Natalia SKIR. ТЫ ВЫЖИВЕШЬ! * YOU WILL SURVIVE!

Наталья Скир – кандидат филологических наук, доцент, сейчас на пенсии. Окончила филфак ЛГУ им. Жданова в 1964 г. и там же защитила диссертацию в 1977 г. В 1964–1997 годах работала в Минском государственном институте иностранных языков, преподавала французский язык и читала лекции по истории французской литературы, публиковала научные статьи.

Осенью 97­-го года переехала с мужем в Израиль. В Израиле преподавала французский язык в группах при мэрии г. Нетания, давала частные уроки. Два года назад переехала в Иерусалим.

Вместе с О. Ломовским переведен и опубликован роман Поля­-Лу Сулитцера «Хана» (1995 г. ). На следующий год вышел перевод романа Гастона Леру «Странная свадьба Рультабиля», а в 1997 году – рассказ Романа Гари «Птицы прилетают умирать в Перу» (ж-­л «Всемирная литература», № 10, 1997, Минск).

 

 

17 декабря 1995 года. Перед видеокамерой сидит женщина и отвечает на вопросы сотрудницы мемориала «Яд вашем». Отвечает спокойно, без пафоса или волнения. Ее зовут Екатерина Хайцина. Всего год назад репатриировалась она, бывшая узница гетто, в Израиль и поселилась в городе Ашкелон. Городская организация бывших узников гетто взяла ее под свое крыло, поставила на учет и передала сведения о ней в Мемориальный центр «Яд вашем». Сотрудники центра связались с ней и попросили взять у нее интервью. Она согласилась. Как и сотрудники мемориала, она понимала ценность и значение свидетельства каждого человека, прошедшего через ужасы Холокоста и сохранившего память о нем, для истории, для Человечества.

Эта женщина – двоюродная сестра моего мужа. Этот рассказ о ней.

Колючая проволока. Перед ней – мальчик лет тринадцати.

– Кима, Кима! – зовет он, с отчаянием и испугом оглядываясь по сторонам.

По другую сторону проволоки появляется маленькая щуплая девочка. Позади мальчика – разрушенный город. За спиной девочки – еврейское гетто.

Он сует ей в руки сверток, вероятно с едой, и лихорадочно шепчет:

– Послушай, завтра праздник.

– Какой праздник, сдурел? Праздник здесь, в гетто?!

– Слушай, не перебивай! – злится брат. – Завтра 7 ноября. Я узнал: немцы готовят что­то ужасное против евреев. Будут убивать, погром будет. Понимаешь? Скажи маме. Вы должны бежать отсюда или хорошенько спрятаться. Лучше выбраться. В городе спрятаться легче. Ну, давай, беги домой. Мне пора.

И он исчезает.

Кима застывает. Что такое погром? Она не знает, но он сказал: «Будут убивать». Это в гетто понимают даже двухлетние, а ей – десять. Рука страха с силой сжимает ее сердце, все тело начинает мелко дрожать. Страх поселился в ней давно, с того самого дня, когда на Минск стали падать бомбы. Его рука ни на минуту не отпускает сердца, лишь иногда расслабляет свой кулак, чтобы потом сжать его еще сильнее. Она уже забыла, что можно жить иначе, без постоянного страха. У нее, десятилетней, появилось прошлое, такое далекое, что она и не вспоминает о нем. Да и никто не вспоминает о прошлом. Незачем и некогда: надо вцепиться в жизнь, крепко держаться за нее, всеми силами сражаться за каждую минуту.

А ведь была другая, веселая, ласковая жизнь. Всего четыре месяца назад светило солнце, блестела и плескалась о берег речка. Кима спускалась вслед за мамой по склону к воде. Мама на коромысле несла две бадьи с выстиранным бельем. Его надо было прополоскать. Мать и дочь шли к кладке. Мама полоскала, Кима помогала ей выкручивать, они шутливо брызгали водой друг в друга, заливаясь беззаботным смехом, затем возвращались вместе домой. С ними обычно ходила их соседка, и по дороге мама в разговоре часто переходила на идиш, думая, что девочка не понимает ее, и хвалилась красотой своей дочери, стройностью ее ножек, предрекая ей счастливую жизнь. Кима понимала все, но из тактических соображений скрывала свое знание языка.

Папа был военным. Семья не бедствовала. Тесноты, в которой они жили впятером (мама, папа, старший брат, она сама и маленькая сестричка) в двух небольших комнатах, Кима не ощущала. Не лучше жили и соседи. Мама умела создать уют, все блестело в квартире. «Огонь баба», – говорили о ней. Все она делала легко, радостно. Помогать было весело и совсем не утомительно. Вечером, уставшая, ложилась Кима спать и слышала, как мать пела младшей сестричке Светочке колыбельную на идише, которую напевала прежде и Киме: «Спи, моя доченька, усни. Расти и расцветай, как цветочки на дереве». Под материнское пение засыпала и она.

Была у нее кукла с закрывающимися глазами! Ни у кого из ее подруг такой не было. Кима с ней не расставалась.

– Сегодня мы идем в гости к бабушке, – говорила Кима кукле, брала ее на руки, и они шли к Минскому озеру, где в собственном деревянном домике, с садом и огородом, жили мамины родители. В доме стояла печь с огромной лежанкой, на которой сушились яблоки или груши, но хватало места и для Кимы с куклой. Ах, как уютно и вкусно было у бабушки, как хорошо пахло, как тепло в самые зимние холода играть в куклы, устроившись на лежанке! Бабушка связала Симиной любимице красивую кофточку и сказала:

– Остальные вещи ты сможешь связать ей сама. Хочешь, научу?

Кима захотела и стала обвязывать и обшивать куклу сама. Очень пристрастилась она к этому занятию.

Вся эта жизнь была уничтожена, взорвана в одночасье ясным солнечным утром 24 июня 1941 года. Безоблачное небо над Минском превратилось в кромешный ревущий ад. Началась бомбежка города, длившаяся целый день; налеты повторялись каждые 20 минут. Детей собрали в клубе, собирались вывозить. Они пересидели там обстрел, ждали, что их заберут, но никто за ними не приехал. Голодные, смертельно перепуганные, возвращались они домой по дорогам, изрытым бомбовыми воронками. С ужасом смотрели на разбросанные трупы, изуродованные тела, оторванные руки и ноги.

Кимин дом находился на окраине Минска. Ей не пришлось увидеть, во что превратился центр города за день бомбежки. Смогла бы ее душа вынести зрелище развороченных трамваев со смешанными в одну кровавую массу пассажирами, стариками, женщинами и детьми, или вид разбомбленного магазина игрушек, рядом с которым на тротуаре валялись куклы с оторванными головами и руками и с ними в том же состоянии тела их маленьких покупателей?

Вышел приказ: немедленно эвакуировать все семьи военных. Приехали за семьей Кимы. Отца не было. В той мирной жизни в начале июня он уехал в санаторий лечиться. Матери дали на сборы 10 минут, но она отказалась ехать:

– Буду дожидаться мужа.

Никто ее не уговаривал: начальство торопилось, каждая секунда была дорога.

Через три дня Кима проснулась от страшного грохота на улице. Тяжело ревели моторы грузовиков, стреляли мотоциклы, земля дрожала. Девочка выскочила на улицу. Немцы! На грузовиках, на мотоциклах немцы, орущие, горланящие песни на незнакомом языке, опрокидывающие в рот пивные банки и тут же бросающие их на мостовые. Минск был взят. В родной город вошел враг. Ей стало страшно, очень страшно.

Первым опомнился брат. Он знал, что в ящике стола хранился отцовский пистолет. Согласно приказу немецкого командования оружие должно быть сдано. Но разве мог мальчишка отдать его врагу?! Он схватил пистолет, побежал в сарай, выкопал там ямку под гнилым настилом, смазал маслом все части оружия, завернул в тряпку, положил в тайник и засыпал землей. А мама сложила военное обмундирование мужа в чемодан и закопала чемодан в огороде. Через несколько дней к ним пожаловали гости с обыском: некто из соседей не смог отказать себе в удовольствии указать на семью военного еврея. Искали оружие, перевернули весь дом и постройки, перекопали огород. Пистолета не нашли, но чемодан обнаружили. Кима, дрожа, прижималась к матери. А полицай вопил:

– Где твой муж? Где оружие? Отвечай, сука! Говори, а то твоих щенят прикончу.

Потом к брату и Киме: «Где батькино оружие? Куда спрятали?»

– Не знаем мы ничего, – плакали Кима и Абраша. А мама все повторяла:

– Говорю же я вам: нет у нас никакого оружия. И не знаю я, где муж. Да и не муж он мне давно. Мы сколько месяцев с ним не живем. Понятия не имею, где он.

– Ладно. Поехали с нами. Там разберемся.

Притихшие, сидели дети. К бабушке не пошли: решили дожидаться маму дома. Гнали от себя мысль о самом худшем. «Она вернется, вернется, – твердил каждый про себя. – Мы дождемся». И мама со Светой вернулись вечером.

– Мама! – кинулась к ней Кима с криком, прижалась, с жалостью и испугом вглядываясь в ее лицо. Распухшая губа, заплывший глаз, на щеке огромный синяк, разорваны ворот платья и рукав. Зареванное лицо Светочки.

– Мама, они тебя били? Чего они хотели, что им надо? – спрашивал Абрам.

– Хотели знать, где папа и где спрятано оружие. Я только твердила, что мы уже давно не живем вместе и я ничего не знаю. А теперь собирайтесь. Нас выселяют из нашего дома. Здесь будет жить немецкий офицер.

– А нам куда? Где же мы будем жить? Пошли к бабушке, – плакала Кима.

– Нет, мы пойдем к моей сестре. Бабушкин дом маленький. Там для нас не хватит места. У вашей тети нам будет лучше.

Так в начале июля 1941 года семья Кимы поселилась в доме на улице Шорной, а вскоре всем пришлось потесниться и принять еще и бабушку с дедушкой. Шорная в числе 39­ти улиц Минска была включена в гетто. Именно на ней находились главные ворота в еврейский ад.

31 июля гетто было окончательно оформлено и обнесено проволокой. Маленькая Кима, как и все его обитатели, носила отныне на груди и спине желтые латы. Для них наступило время унижений, страданий и борьбы с голодом. Дни проходили в поисках пропитания; ночи – в стонах, плаче и криках. Кима не раз просыпалась от пронзительных женских воплей и грубой мужской ругани. Это охранники или полицаи позволяли себе развлечься. Вот и двоюродную сестричку Хаю хотели изнасиловать, да бабушка спасла, отдав насильникам свое обручальное кольцо. Кима видела мучения матери, у которой все меньше и меньше оставалось вещей для обмена на кусок масла или пакет муки. Самым ходовым товаром были накопленные отрезы сукна на костюм или пальто. За них давали хорошую еду. Но мама уже все отрезы обменяла. Да и из гетто становилось выходить все труднее. А ведь надо было кормить не только свою семью, но и стареньких родителей мужа, которые ютились в нескольких минутах ходьбы, на Замковой улице. Кима пыталась ей помогать: проходила под проволокой (на детей не обращали особого внимания), шла к знакомым и выпрашивала у них чего­нибудь поесть.

Брат из гетто сбежал. Веселый и компанейский, он легко находил общий язык со сверстниками, у него были друзья в городе из белорусских и русских семей. Он скрывался у них, менял места ночлега, зарабатывал на пропитание чисткой сапог, помогал по хозяйству: пилил и рубил дрова, носил воду. Имя он сменил. Вместо Абрама Кантора появился русский мальчик Виктор Жуков. Имя приросло к нему или он к имени, и после войны все знакомые и родные продолжали называть его Виктором.

Виктор не обладал ярко выраженной семитской внешностью и друзья его не выдали. Своих родных он не забывал, приносил к проволоке то картошку, то несколько кусочков сахару, немного овощей с огорода. Вызывал сестру и передавал ей сверток. Он рассказывал, что делается в городе, и предупреждал об опасности. Вот и сейчас прибежал сказать о погроме, об акции, как значилось в немецких отчетных документах о массовых убийствах евреев.

Кима ринулась к матери, задыхаясь, громким шепотом пересказала слова брата. Мама обняла, прижала к себе дочь. Она не удивилась и не взволновалась, а устало произнесла:

– Да, маленькая, я уже слышала об этом. Ходят в гетто такие слухи. Мы уйдем. Обязательно уйдем завтра утром. Вот только отнесу еду папиным родителям, и пойдем.

– Но куда, мама? Куда же мы пойдем?

– К Чернявской – моей подруге. Она хорошая женщина. Полька. Ее не заподозрят в укрывательстве евреев. Помнишь ее дочку Ванду? Ты с ней играла.

– Пойдем сейчас, мама! – умоляла Кима.

– Нет, Кимочка, надо зайти к бабушке и дедушке. Иначе нельзя. Не плачь. Мы успеем.

Утром 7 ноября 1941 года мама собрала узелок с одеждой, еду для свекра и свекрови, одела маленькую Светочку, и они вышли из дома. Кима вся дрожала, ноги не шли.

– Я боюсь, боюсь.

– Хорошо, – сказала мама. – Бери Свету, и идите к Чернявской. Я приду туда позже.

Кима взяла сестру за ручку и потянула в сторону проволоки, к месту, откуда Кима всегда выходила в город. Мама, не оглядываясь, пошла вперед.

– Идем, Светочка, идем! – повторяла Кима. Света сделала два шага, но, увидев уходящую мать, заплакала, закричала: «Мама, мама! Я с тобой!» Вырвала свою ручку и побежала к матери. Та остановилась, подхватила дочку на руки, поцеловала и взглянула на Киму. Кима замерла на месте. Не в состоянии двинуться. Уходила мать, а она с тоскливой болью смотрела, но последовать за ней не могла. Страх сковал ее. Неведомая сила удерживала, и что­то внутри говорило: не ходи туда – ты погибнешь. Мать со Светой на руках удалялась. Девочка увидела, как подъехала к воротам машина. Гетто стали оцеплять.  Всем своим маленьким существом Кима почувствовала, что видит маму последний раз. Приподняла проволоку и проскользнула под нее.

У Чернявской она пробыла несколько дней. Однажды зашел немец и спросил, что за девочка, откуда.

– Подруга моей дочки Ванды, сирота, – ответила хозяйка.

Немец ушел, но долго оставаться в этом доме Киме было опасно. На соседей положиться было нельзя. И как только до Чернявской дошли слухи, что в гетто акция закончилась, она попросила девочку уйти.

Кима вернулась в гетто. Пошла сразу туда, куда направлялась мама со Светой. Горькую правду, прерываемую рыданиями рассказчиков, выслушал десятилетний ребенок.

Родители отца вместе с внуками и еще несколько семей жили в бывшей конюшне. Там они устроили скрытое убежище на чердаке – «малину», в которой скрывались при малейшей опасности. Деревянную лестницу, по которой поднимались в лаз, втягивали за собой наверх. Мама опоздала: лестница была уже убрана. Она не успела подняться в «малину», хотела спрятаться в туалете, но во двор вошли каратели. Ее схватили вместе с ребенком и бросили в машину, набитую людьми.

Вжавшись в пол и стены убежища, стремясь заглушить даже биение сердца, с единственным желанием превратиться в невидимок, затаили дыхание несчастные обитатели убежища. Но ничто не могло заглушить страшных криков женщин, стариков и плач детей. Когда машина уехала, они вышли. Позже узнали, что всех увезли в Тучинку за семь километров от Минска. Там в овраги сбрасывали расстрелянных людей.

Это была первая акция по уничтожению евреев Минского гетто. В ней погибло около двенадцати или более тысяч людей. После окончания расстрела долго еще шевелилась земля. Среди погибших были Кимина мать и сестра.

Кима пошла на Шорную к бабушке Ципе, маминой маме. Она несла ей кулек с едой, собранной бывшими довоенными соседями. Бабушка осталась жива, потому что акцией были охвачены восемь улиц, в них не попала на сей раз Шорная. Старушка встретила Киму плачем и причитаниями: после акции  убили ее мужа и младшего сына. Еду она не взяла.

– Мне уже не нужна еда. Тебе она нужнее, – сказала она и накинула на внучку свой теплый шарф. – Уходи скорее отсюда. Ты будешь жить. Ты должна рассказать Мише обо всем, что здесь произошло. (Миша – еще один сын, военврач, служивший в то время на Дальнем Востоке). Беги. Ты выживешь!

Кима повернулась, чтобы уйти, но в это время во двор вошли немцы. С криком напали они на бабушку. Старушка упала. Немец распорол ей живот штыком. Дико закричала женщина.

– Застрели, застрели! – кричала она. Немец выстрелил ей в висок. Бабушка смолкла навеки.

Кима приросла к земле, превратилась в соляной столп. У нее не было чувств. Глаза остановились на бабушке. Не было крика. Убей ее сейчас – она бы не шевельнулась. К ней подскочил немец и выбросил за проволоку. Там ее подхватил брат и утащил подальше от этого места. Кима опять оказалась на «свободе».

Начались месяцы скитаний. Ноябрьские холода. Пронизывающие ветры. Даже бабушкин шарф не защищал от них. Казалось, ветер гуляет внутри тебя, по костям, и нет ему никаких преград. Как хотелось есть! Всегда. Обгладывали, облизывали найденные кости. Заходили к знакомым в надежде переночевать и получить пищу. Очень редко мечты сбывались на одну ночь. Обычно им выносили кусок хлеба, картошку или кашу и просили скорее уйти. Никто не хотел быть повешенным за укрывательство евреев. Однажды дети прочли объявление, что у мечети, стоящей на краю гетто, в назначенный час  будут раздавать еду. Кима пошла туда. У ворот мечети шевелилась, как огромный муравейник, черно­серая масса людей. Кима осторожно приблизилась к толпе; почти в ту же минуту все увидели подъезжающий грузовик и поняли: это облава. Объявление – приманка. Сейчас их заберут. Киме едва удалось вырваться из потока спасающихся людей. Через Татарские огороды кинулась она к мосту и оказалась на «русской» территории.

– Знаешь, – сказал брат, – надо выбираться из города. Пойдем по деревням. В деревне легче прокормиться. Там нас никто не знает. Не знают, что мы – евреи. Только надо сменить твое имя и фамилию.

Кима не еврейское имя, но и не славянское. Молодые родители дали его в угаре моды на имя­творчество молодого советского государства. Кима – женский род от имени Ким, аббревиатуры Коммунистический интернационал молодежи.

Кима согласилась. Так она стала Катей, и осталась ею навсегда. Виктор не успокоился.

– А что делать с твоим картавым «р»? Откроешь рот – сразу поймут, чья ты дочь.

– Знаешь, я буду вместо «р» говорить «л».

– Вот и молодец. Хорошо придумала.

Пришлось девочке в десять лет говорить «лыба, блат, Виктол, плавда». Ее принимали за дурочку, но она предпочитала быть лучше дурочкой, чем еврейкой.

Брат с сестрой отправились в путь. По дороге они увидели подводу и попросили их подвезти. Добрались до ближайшей деревни и пошли пешком от хаты к хате. Хозяева не торопились их пускать. Над измученными детьми сжалился немец. Он завел их в хату, где разместился, накормил, хотел оставить ночевать, но в хату зашла соседка с острым наметанным взглядом и сразу распознала в голодных детях евреев, о чем не преминула сообщить, ожидая от немецкого солдата немедленных действий против этих гаденышей. Но немец выгнал их и приказал бежать, как можно быстрее. Хозяйка хаты сунула им записку с адресом, где они могли бы, по ее словам, найти приют. Дети понеслись, страх придавал им силы. Но идти по указанному адресу они не спешили, а, спрятавшись в овраге, прочли записку. Осторожность оказалась не напрасной: «добрая» хозяйка писала, что дети – жиды. Убраться подальше от этой деревни им помог случай: подобрала проезжающая мимо машина. Виктор сказал, что они добираются к сестре. Шофер, вероятно доставляющий немцам провизию, не стал любопытствовать, вывез из деревни и высадил в чистом поле.

Опять брели дети по деревням и хуторам, по изрытым бомбами дорогам, мимо пожарищ, разрушенных домов и обгорелых трупов. Находили приют в заброшенных конюшнях, хлеве, погребах и даже собачьей конуре. К счастью, собаки там не оказалось. По ночам не меньше холода донимали вши. Тело нещадно чесалось. Хотелось его разодрать ногтями, содрать с себя кожу. Болели натертые ноги.

Они не боялись темного леса, крыс, злых собак; привыкли к трупам, свыклись с болью; их не страшила стрельба. Они боялись людей: кто из них несет спасение, а кто – смерть. Поди разберись.

Но жажда жизни была сильнее любого страха. «Ты выживешь» звучали бабушкины слова в Катиных  ушах.

– Я выживу, – думала Катя. – Ничего, будет день – будет пища.

Однажды дети пришли на какой­то хутор и попросились взять их в работники. Хозяин действительно нуждался в рабочей силе и принял Виктора и Катю в батраки. Сам хозяин работал с четырех утра до позднего вечера и вместе с ним трудился четырнадцатилетний мальчик в поле, хлеву, на конюшне. Катя помогала по дому. На этом хуторе они провели несколько месяцев, пережили суровую зиму 42­го года. У них была крыша над головой и хоть скудная, но пища. Но этому относительному благополучию пришел конец. Пошли слухи, что на хуторе скрываются евреи, и хозяин их выгнал. 

Опять дорога. Опять скитаются они от деревни к деревне. В 43­ем году в одной из деревень встречаются со своим двоюродным братом Эдиком, который пас коров у хозяина. Ребятам удалось наладить связь с партизанами и через них с минским подпольем. Подпольщики определили их в детский дом, воспользовавшись помощью Василия Семеновича Орлова. Орлов работал в отделе просвещения городской управы. В его ведении были детские дома, устроенные немцами для белорусских и русских детей. Этот человек спас сотни еврейских детей, направляя их в детские дома под видом русских. В Минске и Минском районе было 15 детских приемников. В один из них попала Катя. Виктор  туда не пошел, потому что на комиссии по распределению встретился со знакомой девочкой, которая знала его как Абрама Кантора. Он испугался, что она его выдаст,  предпочел скрываться у знакомых подпольщиков и мечтал попасть в партизанский отряд.

Вечно голодная Катя надеялась, что в детдоме наступит сытая жизнь и мукам голода придет конец. Она жестоко ошиблась. Еды катастрофически не хватало. Дети уходили на улицу попрошайничать или воровать. У изможденных ребятишек брали кровь на нужды немецкой армии. Измученные и голодные, изнуренные ежедневной борьбой за свою жизнь, многие дети превращались в маленьких волчат, готовых отнять пропитание у более слабого, чтобы хоть чуть утолить свой голод. И если они узнавали в одном из приютских детей еврея, то не знали пощады. Его шантажировали, под угрозой выдачи немецкому начальству отбирали у бедняги еду. Катя старалась изо всех сил не выдать себя. Забыть бы о своей национальности! Она не смогла, как ни пыталась. Однажды вместе с детдомовскими детьми побиралась, как обычно, на улице. Когда они проходили мимо гетто, она увидела двоюродную сестричку Хаю, стоявшую у проволоки.

– Кима, Кима! – звала ее Хая. Катя равнодушно прошла мимо: нет, этот зов относится не к ней. Ей никогда не забыть этого крика и фигурки маленького скелетика у проволоки. Хая погибнет в гетто со своей мамой, Катиной тетей.

В приюте появилась новая воспитанница, к ужасу Кати оказавшаяся ее знакомой. Она узнала Катю и поспешила сообщить всем о ее национальности. Маленькие мучители набросились на девочку.

– Попалась, жидовка! Скрыть хотела, – кричали они, щипали и колотили Катю кулаками. – Тебе здесь не место. Убирайся, откуда пришла, в гетто!

Катя беспомощно оглянулась вокруг в надежде найти поддержку, но поймала только испуганные взгляды нескольких девочек. Они боялись, что и их постигнет та же судьба. 

Для Кати настали ужасные дни. Над ней издевались, били, раздевали, отнимали еду.

– Это не твоя еда. Ты не имеешь права здесь есть. Катись в гетто! Еда наша. Отдай!

Жизнь стала невыносимой. На свидании с братом Катя рассказала о своих мучениях.

– Тебе нельзя оставаться. Надо уходить, – заключил Виктор. Катя плакала. Уходить. Куда? Опять бродить в напрасных поисках приюта. Сил не было.

– Но иначе рано или поздно на тебя донесут, – убеждал брат.

Нет, такого конца Катя не могла допустить. Жить, только жить! В детдом она не вернулась. Помощь пришла от воспитательницы. Она определила Катю нянькой к детям фабричной  работницы.

Детей было двое. Катя гуляла с ними, варила им еду, кормила, убирала в доме. Хозяйка очень сердилась, если по возвращению с работы находила квартиру неубранной. Девочка старалась изо всех своих малых сил. В один непрекрасный день двенадцатилетняя няня поставила котелок с картошкой на огонь и принялась мыть пол. Дети проголодались, ныли, просили есть. Катя их уговаривала, торопилась закончить уборку, нервничала. Дети капризничали все сильнее, плакали. Вот­вот должна вернуться с работы их мать. Как же достанется от нее за орущих некормленных детей! Катя поспешила к кипящему котелку: картошка, кажется, готова. Лихорадочно схватила его тряпкой. Неловкое движение – котелок опрокидывается. Кипящая вода выплескивается на руку няни. Слава богу, не на детей! – мелькнула мысль, заглушенная страшной болью.  Вернувшаяся хозяйка кое­как замотала руку, но к врачу не повела. Руку жгло. Она стала нарывать. Боль не давала спать.

12 апреля – день ее рождения! Он совпал с православной пасхой. Теплый, солнечный весенний день. Катя вышла на улицу. Прижимая больную руку и качая ее, как ребенка, села на крыльцо. Кругом веселились дети, играли крашеными яйцами, радовались весне. По Катиному лицу покатились слезы. Она плакала от боли, обиды, одиночества, горя.

– Что с тобой, девочка? – услышала она голос с сильным немецким акцентом. – Болит рука? Покажи. – Над ней склонился немец. – Не бойся. Я врач. Я люблю детей. У меня тоже есть двое, сын и дочка. – Он достал из сумки бинт, спирт, пинцет. Осмотрел гниющую рану, прочистил и промыл ее, забинтовал заново, отвел к хозяйке и ушел. Но хозяйке не нужна была няня с больной рукой, и она ее выгнала.

Катю взяла в помощницы еще одна женщина, потом третья. Требовалось сидеть с ребенком, пока взрослые работают.

До Кати доносились страшные вести. Немцы в предчувствии отступления особенно лютовали. Были уничтожены гетто в районе Юбилейной площади, где находились Катины родственники, «зондергетто» с тысячами евреев, депортированных из стран Европы. Шло уничтожение гетто в районе Комаровки.

Каждого выявленного в городе еврея беспощадно уничтожали на месте. К чести Катиных хозяек, ни одна из них не выдала ее, хотя они и знали, что скрывали еврейку. А 3 июля 1944 года в пылающий Минск ворвались советские танки, за ними – пехота. Минск освобожден! Катя бросилась на улицу М. Горького – одну из центральных и наиболее уцелевших улиц города. Люди обнимались, плакали, смеялись. Катя бежала и рыдала.

Неужели, неужели все кончилось?! Весь ужас? Кончился страх, и я жива! Дорогая бабушка, ты была права. Я выжила! Я расскажу дяде Мише обо всем.

Она глотала слезы и думала о маме, Светочке, бабушке, тете и двоюродной сестричке Хае. Она ничего не забудет.

Эпилог

Жизнь налаживалась и складывалась вполне благополучно. С партизанами вернулся в город брат. С фронта приехал в отпуск отец, узнал о судьбах родных и снова отправился воевать, чтобы окончательно вернуться через год после победы с новой женой. Мачеха сердечно отнеслась к Кате, приодела ее. Девочка возобновила прерванные войной занятия в школе, окончила семь классов и пошла учиться в ПТУ. Она не хотела быть в тягость семье отца, стремилась стать самостоятельной. Поселилась в общежитии. После окончания училища поступила работать на ткацкую фабрику. Стала веселой фабричной девчонкой. В 50­ом году вышла замуж, родила сына и дочь. Когда в 90­ых годах началась большая алия, Катя, будучи уже пенсионеркой, вместе семьями детей репатриировалась в Израиль. Ее муж не дожил до репатриации. Екатерина Хайцина живет в хостеле города Ашкелона, получает пособие по старости и компенсацию из Германии, как бывшая узница гетто. Энергична и жизнерадостна. У нее взрослые внуки, старшей правнучке уже около 16­ти лет.

В 1972 году, когда я познакомилась с Катей, ей исполнился 41 год и у нее уже были внуки. Я ничего не знала о ее прошлом и, глядя на эту молодую веселую бабушку с прекрасным цветом лица, страстную любительницу рыбной ловли, никогда не могла бы заподозрить, через какой ад она прошла.

Сейчас я смотрю на 77­летнюю женщину, а вижу голодную страдающую девочку, потерявшую мать и сестру, на чьих глазах убили бабушку, девочку, над которой издевались. Я восхищаюсь ее жизнестойкостью, которая помогала ей выжить, определяла ее поступки, предостерегала об опасности.

Меня поразило, как спокойно Катя рассказывала о своих скитаниях, о гетто, сидя перед камерой. Я много видела и слышала по телевидению подобных интервью с людьми, в детстве пережившими Катастрофу. Они тоже начинали повествование спокойно. Но потом волнение все сильнее и сильнее охватывало их, рассказ заканчивался слезами. Катя же не плакала; она только не раз повторяла: «Человек привыкает ко всему. Ко всему можно привыкнуть».

Говорит ли ее спокойствие о меньшей силе переживаний? Отнюдь. Она хранит в своей душе вседетали, все события тех лет. Она ничего не забыла.

Наталья Скир,
Иерусалим

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/2416.htm on line 2909

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/2416.htm on line 2909

   © -. 1995-2011 . - . 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/24a16.php on line 53

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/24a16.php on line 53