24     ( ) Abraham KARPINOVICH (translated from Yiddish by Mikhail AKKERMAN). - - * ANNA MERKE, FISH SELLER

- -



( )






МИШПОХА №24. Авраам КАРПИНОВИЧ (Перевод с идиша Михаила АККЕРМАНА) Abraham KARPINOVICH (translated from Yiddish by Mikhail AKKERMAN). ХАНА­МЕРКЕ – ТОРГОВКА РЫБОЙ * ANNA MERKE, FISH SELLER

Аккерман Михаил Яковлевич родился в 1928 году в Минске. Дома говорили, читали и писали на идише. Успел окончить два класса еврейской школы, потом эти школы закрыли, и Михаил перешел на учебу в русскую школу.

В годы войны был с семьей в эвакуации, где и начал работать. В послевоенное время и до выхода на пенсию работал в ПО «Электромонтаж». В настоящее время на пенсии.

Переводил стихи, на которые написаны песни, с идиша на русский и с русского языка на идиш. Переводил с идиша очерки Гирша Релеса.

 

 

 

Выдающийся еврейский прозаик Авраам Карпинович писал на идише. Его произведения, проникнутые самобытным юмором, родственным бабелевскому, выходили в переводах на иврите, русском и еще нескольких языках.

Несмотря на твердые сионистские убеждения писателя, главной темой творчества Авраама Карпиновича было ушедшее в небытие еврейское Вильно, где он родился 29 мая 1918 года, вырос и получил образование. Скончался писатель 23 марта 2004 года в Тель­-Авиве.

Его отец, директор еврейского театра и общественный деятель Мойше Карпинович (1892–1941), оказал большое влияние на духовное становление сына.

Юный Авремеле учился в хедере и реальной гимназии, где языком преподавания был идиш. Среди его учителей были писатель Мойше Кульбак и литературовед Макс Эрик. Входил в бундовскую молодежную организацию «Будущее».

В начале Второй мировой войны Авраам Карпинович сумел бежать на восток от наступающих нацистов; все его близкие погибли. В 1944 году он ненадолго вернулся в освобожденный Вильнюс, оттуда направился в Бельгию, а в 1946­м стал одним из организаторов нелегальной иммиграции в Эрец­ Исраэль.

Корабль «Теодор Герцль», на котором плыл Карпинович, был задержан англичанами близ Хайфы; пассажиров интернировали в фильтрационный лагерь на Кипре. В начале 1949 г. Карпинович был освобожден из лагеря и приехал в Израиль. В течение 30 лет работал администратором Израильского филармонического оркестра, заочно учился на историческом факультете Лондонского университета. Одновременно печатал публицистические статьи в израильских газетах и в многочисленных зарубежных периодических изданиях на идише. Постоянной темой его статей, наряду с политическими проблемами, была судьба мамэ-­лошн и связанной с ним культуры. Однако главной темой прозы Карпиновича стали воспоминания о Вильно.

Писатель был награжден всеми важнейшими литературными премиями Израиля, вплоть до премии главы правительства, а также рядом международных премий.

В последние годы жизни Авраам Карпинович несколько раз посетил Вильнюс, в котором осталось очень мало следов довоенного Вильно.

 

 

Когда фольклорист Рубинштейн ушел из Вильно собирать фольклор в другие города и местечки, весь рыбный базар прямо кипел. Он записывал на этом базаре образцы проклятий, пословиц, поговорок. Главным и постоянным поставщиком этого товара была Хана­-Мерке, стоявшая с бадьей рыбы у самого начала базара. Рубинштейн так долго записывал у нее этот материал, пока между ними не возникло нечто вроде любви. Хана­-Мерке прямо прикипела к нему, несмотря на то, что одна нога у фольклориста была немного короче другой. Остальные торговки, особенно Цирл, уже и сватовство предвидели. Но Рубинштейн, старый козел, испугался, ушел проходными дворами, где продавали старые вещи, там выторговал себе зеленый рюкзак и похромал из Вильно, не собираясь сюда возвращаться.

Хана-­Мерке очень переживала его исчезновение. Кроме почета, что такой человек стал заходить к ней покушать кусок линя или выпить стакан чая с бабкой, он еще и проник в самое ее сердце. Прошло уже несколько лет, как ее муж Арка­-заводник утонул в озере Нарочь, и она тосковала о близком человеке.

Фольклорист Рубинштейн был довольно стройный и привлекательный мужчина. Но главным для Ханы­-Мерке были его деликатность, достойное поведение за столом, и даже без попыток положить руку на нее.

Рубинштейн ушел из Вильно, и ничего о нем не было слышно. Хана-­Мерке снова почувствовала себя вдовой и гасила свою тоску в бадье с рыбой. Правда, она уже не сыпала словечками, пословицами, поговорками, как прежде, но иногда изрекала такое, что проникало под седьмое ребро. Даже хорошая выручка ее не утешала.

Однажды, в короткую пятницу, распродав полную бадью плотвы, она не выплеснула воду всему базару под ноги, как обычно, когда была в полном блеске, а пустила равнодушно течь воду. Вовсе не так она вела, когда чувствовала себя комендантом рыбного базара.

Все торговки хорошо понимали ее состояние, настроение. Ей, Хане-­Мерке, снился сладкий сон, а вышло что…

Цирл, торговавшая рядом с ней, прямо пылала от возмущения. Успокаивая подругу, говорила, что этому Рубинштейну следовало бы выкрутить вторую ногу, прежде чем он стал появляться на базаре собирать проклятия и пословицы. Цирл не знала, как утешить подругу. Сказать, что Ошер Кукайка, один из тех, кто держал базар в своих руках, прямо сохнет по ней и возьмет замуж, как есть, – прямо в одной рубашке? Но Хана-­Мерке уже повидала по-лучше – человека с пером в руке. И Ошер не будет ей утехой. Конечно, он авторитет среди рыбниц, но с Рубинштейном его не сравнить.

Все-­таки подруга решила поговорить с Ханой-­Мерке, что это не дело – изводить себя из­-за хромого фольклориста. Если тот не сумел оценить ни проклятий, ни поговорок, услышанных от нее, ни саму Хану-­Мерке, у которой он имел бы женскую ласку, обхождение, тарелку с вилкой, хороший кусок рыбы, то пусть идет и делает под себя, тогда будут у него желтые ботинки к Пасхе…

Вот это Цирл хотела сказать и… конец ее страданиям.

Шли они как­-то вдвоем в пятницу с базара домой летним днем. Хана-­Мерке, у которой рот никогда не закрывался и язык был как следует подвешан, на этот раз ни слова не выговорила. Цирл ей сказала, утешая:

Хана­-Мерке, хвороба бы взяла этих мужчин. Их полно кругом, как собак. Ты ведь красивая. Вполне можешь сказать: «Здравствуй, зеркальце, личико не обижай…»

Хана­-Мерке вздохнула:

 – Вот это я велела записать Рубинштейну…

Цирл возмутилась:

– Опять Рубинштейн? Этот хромец из головы у тебя не идет! Он использовал твои высказывания и пошел приобретать использованный товар. Хворобу он найдет без Вильно, а не то, что ему надо записать. То, что ты дала ему за неделю, он должен будет выхромать по губернии целый год, и это не будет иметь виленского вкуса.

Хана-­Мерке возразила:

– Он сказал однажды, что в Белостоке

– Что в Белостоке, где в Белостоке? – взволновалась Цирл. – При чем это к Вильно? Вот тебе лучшая примета – институт, ну как его…

– Еврейский институт.

– Смотри, как ты запомнила название, – поразилась Цирл памяти своей подруги. – Вот именно этот институт построили не в Белостоке, не в Гродно, не в Вилейке, а именно в Вильно. Потому что Вильно – город с пословицами, поговорками, проклятиями, с сумасшедшими. Один единственный такой город. Есть из чего брать для такого института…

– Что из того? Вот он взял и пошел в другой город собирать материал для этого института.

– Ну, и пошел… Что ты думаешь, дело пропадет?

И здесь Цирл изложила подруге план, благодаря которому еврейский научный институт в Вильно обогатится коллекцией высказываний, поговорок, пословиц – на зависть всем.

Цирл уговорила Хану-­Мерке, ни больше ни меньше: пойти самой в институт и предложить им записать у нее все эти пословицы, поговорки, проклятья. Потому что все, что Рубинштейн им приносит, он берет у нее – Ханы­-Мерке. И вот она принесет товар сама, и пусть Рубинштейн лопнет. Лучшей мести для него не надо!

Хана-­Мерке и не думала о мести. Правда, сердце ее сильно страдало и горело от того, что он сначала позволил ей привыкнуть к нему, а потом вдруг взял да и покинул город. Она решила, ему просто что-­то не понравилось. Может быть, ее происхождение не подходит. Так к чему здесь говорить о мести?

Но Хане­-Мерке понравился план Цирл совсем по другой причине. За пару месяцев общения с Рубинштейном она немного увлеклась фольклорной болезнью. Правда, сперва она пожимала плечами, зачем ей это нужно; но понемногу стала понимать, что без этого забудутся все словечки, проклятия, присказки. Пройдут годы, и люди будут думать, что жизнь в Вильно шла скучно, без шутки, без острого словца, как будто не было в городе зазывал, которые тянули бы покупателя в лавки, или «бобовниц», продававших пареные бобы с напевом, присказкой, и даже не было торговок рыбой с Заречненского базара. И вообще Хане­-Мерке не была огрубевшей деревенской бабой. Как никак, она проучилась пару классов в Народной школе для девочек имени Деборы Куперштейн. Учитель Гершун Плудермахер приучил ее держать перо в руке. И Рубинштейн немного соскреб с нее базарную огрубелость, которая оседает на торговках рыбой, потому что добывание хлеба насущного требует этого.

В одно прекрасное утро Хана-­Мерке пошла в институт договариваться о поставке своей продукции. Хотела поговорить с главным хозяином, так она заявила. Главным хозяином в институте был доктор Макс Вайнрайх.

Какая-­то уродина, которую звали Зелда – аспирантка, рвала и метала от того, что приходят всякие и дурят голову самому доктору Вайнрайху. Хана-­Мерке, однако не смутилась и сказала, что она тоже имеет долю в этом институте. Слово за слово и разобрались, что она поставщик фольклорных изречений, записанных Рубинштейном. Ее имя фигурирует в его изданиях. И Хану­Мерке даже несколько раз видели перед входом в институт, когда Рубинштейн еще был в Вильно.

Первой ее узнала именно аспирантка Зелда, которая еще раньше положила на Рубинштейна  глаз.

Доктор Вайнрайх очень обрадовался появлению Ханы-­Мерке. Он увидел в ней воплощение своей теории, что знания без народа не стоят ни гроша. Совсем недавно он написал об этом статью. Доктор Вайнрайх усадил Хану­-Мерке возле письменного стола, протер очки и сказал, чтобы она принесла по-больше разного материала. Здесь, в институте, его разберут. Он заверил: все, что она наговорила, надиктовала Рубинштейну – это «золото и брильянты» и цены этому нет. Каждое проклятье, каждое словечко – прелесть. Доктор Вайнрайх сказал ей на прощание:

 – Фрейлейн Солодухина, вы прелестная женщина… Из одной только беседы с вами можно собрать венок жемчуга для еврейского языка.

И это была правда. Хана-­Мерке выложила доктору Вайнрайху такой разговор, что сердце его млело и таяло от удовольствия.

Хана-­Мерке вышла из института очень ободренная и довольная.

В первую очередь Хана-­Мерке хотела представить в институт список виленских «пожеланий». Не все «пожелания» она потом туда внесла, потому что некоторые были слишком хамоваты, чтобы их произнести вслух. Как бы то ни было, она собрала букет пожеланий, далеких от праздничных поздравлений. Например:

«Соломину тебе в глаз и щепку в ухо, и не знать тебе, что раньше вытаскивать»;

«Как долго она болеет? Если она пролежит в жару еще месяц, то будет пять недель»;

«Рыбная галка чтобы застряла у тебя в горле»;

«Чтобы звали к тебе доктора срочно, а когда он придет, заявили, что он уже не нужен…»;

«В зимнюю ночь чтобы рвали бы тебе зубы, а в летний день – тебе рожать»;

«Расти бы тебе, как луковице – головой в землю»;

«Чтобы тебе вырвали все зубы и оставили один для зубной боли»;

«Знаться докторам с тобою и тебе с докторами»;

«Говорил бы так красиво, чтобы только кошки тебя понимали»;

«Пусть ему хорошо будет на хорошем месте»1. 

Хана-­Мерке хотела еще дописать «проглотить бы тебе зонтик, и чтоб он в животе твоем раскрылся». Но она спохватилась, что это «пожелание» уже гуляет по Сапожной улице и даже в еврейском театре его использовали, и вычеркнула.

…Сидит Хана-­Мерке вечером у себя в комнате и составляет бумагу для института. Доктор Вайнрайх сказал, что годится все. Все – товар. Пусть записывает, например, отдельные слова, относящиеся к рыболовству. Как звучит на идише тот или иной инструмент, вещь. Вот она и приготовила его заказ. А вверху написала: «Слова, которые используют при рыбной ловле, которые я слышала от мужа моего Арки, который был заводником и утонул в озере Нарочь».

«Заводник – тот, кто заводит сеть в начале»;

«Тонить – вытаскивать сеть из воды»;

«Прополаскивать озеро – пройти озеро сетью от одного берега до другого»;

«Когда рыба мечет икру, говорят: «Рыба играет».

Как компот на десерт, Хана­-Мерке дописала названия всех сортов яблок и груш: яблоки есть – тульские, пепинки, оливные, серые, апорты, черногузы. Груши – маргаритки, сапежанки, буры.

Названия фруктов она переспрашивала на дровяном базаре. Женщины с корзинами переглядывались, когда Хана­-Мерке стала расспрашивать и записывать на клочке бумаги то, что ей говорили. После этого они очень сожалели, что она, бедняжка, задурила себе голову из­-за какого-­то хромого, который тоже приходил расспрашивать их и записывать. На всех базарах Вильно знали историю Ханы­-Мерке и Рубинштейна.

В институте было весело. Все аспиранты и большинство курсантов, не из местных, наслаждались последним списком пословиц и шуток, который Хана-­Мерке представила. После каждой прочтенной пословицы все корчились от смеха. Только аспирантка Зелда, специалистка по еврейским спорам, раздорам, была недовольна, кривлялась. Она утверждала, что записи Ханы­-Мерке научно не обоснованы и не собраны в определенном порядке, как того требует этнография. Аргументация высокими терминами ей не помогла. Доктор Вайнрайх сказал, что записи Ханы-­Мерке когда­-нибудь будут высоко оценены, потому что они исключительны и взяты буквально из народных уст. И в знак признания материала Ханы-­Мерке, он взял список ее изречений и вслух зачитал собравшимся:

«Жена, имя которой Брохе, может иногда быть настоящим проклятием»2;

«Когда горит дом, то и помойное ведро годится для тушения пожара»;

«Про некрасивую девицу: выглядит, как косоглазая селедка на среднем каблуке»;

«Бог – честный плательщик, но очень уж медлительный»;

«У сапога тоже есть уши»;

«И единственный глаз тоже спать должен»;

«Когда бедняк горюет? Когда у него две свадьбы в один день»;

«Пусть дают плохую оценку, но человеком надо оставаться».

Здесь доктор Вайнрайх сам закатился от смеха и прервал чтение.

Хана-­Мерке стояла жарким летним днем возле бадьи в ожидании покупателя, которому повезет с удачной покупкой – по дешевке купить последнюю пару сомов­усачей.

В последнее время она потеряла аппетит к своему делу и обдумывала различные планы: может быть, ей заняться чем­-то другим. Вот Ицка Рыжий предлагает войти в долю, участвовать в его деле: на ее улице, близко от ее жилья, открыть харчевню. Подруга Цирл убедила ее не делать этого. Бадья с рыбой – честное, открытое дело. Не понравился покупатель, прогонишь его хвостом линя и скажешь: «Мадам, купите что­-нибудь протухшее. Эта рыба не для вас…»

А в харчевню заходят разные грубияны, и надо им улыбаться, скалить зубы, вращать талией, спрашивать, что им по вкусу, хотя от них самих пахнет… Здесь, возле бадьи, она – Хана­-Мерке, которую знает весь город. А у Ицки – будет только подавальщицей.

Она согласилась с Цирл. Но, стоя у бадьи, все равно не была счастлива. Когда Рубинштейн приходил к ней, она была в хорошем настроении, становилась бодрой, веселой. Вот и в институте ее принимают, как царицу, уважают, доктор Вайнрайх ей руку жмет. Если бы она могла полностью переключиться на фольклор, как те юноши и девушки, работающие в институте… Но они ведь такие ученые. Кто может сравниться с ними?

Остается бадья с рыбой.

Хана-­Мерке вздыхала и искала глазами покупателя. Раньше она без умолка говорила пословицы, поговорки, призывая покупателя и восхваляя свой товар. Теперь стала вести себя спокойнее, ведя более солидную торговлю, которая уже была не совсем на «уровне» бадьи с рыбой.

Цирл ее постоянно грызла. Видела, что подруга угасает. Она ее уговаривала, ругала. Но это была уже не та Хана-­Мерке. Единственным блеском, оставшимся от прежних времен, был золотой зуб, сверкавший во рту. Еще немного, и стала бы она похожа на аспирантку Зелду, серую старую деву.

…Вот так и стоит она и ждет последнего покупателя. Видит далеко в конце базара идущего хромого мужчину. Он тянет за собой негнущуюся ногу. И останавливается после каждых десяти­двенадцати шагов, возможно, из-­за жары. Так и тянется к рыбному ряду, и чем ближе подходит, тем ярче выделяется в солнечном сиянии зеленый рюкзак, висящий на одной лямке на боку у хромого путешественника.

Хана-­Мерке стоит не шевелясь у бадьи. Она не ошибается. Это Рубинштейн, фольклорист. Слишком хорошо она его знает, чтобы ошибаться. Идет он именно к ней, и вот уже возле нее. И не знает она, что ей делать. Стоит так, а Рубинштейн должен сделать последний хромающий шаг, чтобы достичь ее руки, коснуться Ханы­-Мерке, намертво вцепившейся в край бадьи.

Рубинштейн сделал этот шаг. Его рука сжала пальцы Ханы-­Мерке.

Вот так стояли они без единого слова.

Разговор они оставили на потом, когда сядут за стол в комнате Ханы-­Мерке и Рубинштейн будет наслаждаться стаканом чая и куском фаршированной рыбы.

Перевод с идиш
Михаила Аккермана,
Минск

 

1 На идише – в разговорном – кладбище, гутэ орт (хорошее место).

2 Брохе – женское имя. Брохе – благословение (идиш).

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/2412.htm on line 2003

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/2412.htm on line 2003

   © -. 1995-2011 . - . 

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/24a12.php on line 41

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n24/24a12.php on line 41