Мишпоха №21    Михаил ХАЙКИН * Mikhail KHAIKIN / ШЕПСЕЛЭ * SHEPSELE

ШЕПСЕЛЭ


Михаил ХАЙКИН

Рисунок Александра Вайсмана

Рисунок Александра Вайсмана

Рисунок Александра Вайсмана

МИШПОХА №21

В конце Гончарной улицы, там, где она спускается к Двине, сохранились ямы, из которых гончары, когда-то жившие здесь, брали глину. Осенью эти ямы наполнялись водой, и как только первый мороз схватывал их льдом, я с друзьями, несмотря на строжайшие запреты родителей, мчался туда. Разгонишься и скользишь по гладкому как стекло льду. Лед потрескивает и прогибается. Вот-вот он проломится, но ты уже на другом краю ямы. Но однажды лед проломился, и я оказался по пояс в ледяной воде. Мало того, что мне дома попало, так я еще больше недели провалялся в постели.

Как-то приносит мне Ёська домашнее задание и говорит:

– Сказать тебе новость? У нас появилась новенькая. Девчонка на ять! Все пацаны за ней просто с ума посходили, но она на всех ноль внимания.

– Так что она себе думает?

– Кто ее знает... Может, забрала на себя слишком много. Выздоравливай, сам увидишь.

– А как хоть ее зовут?

– Юлька. Юлька Нижегородова.

Юлька оказалась обыкновенной девчонкой со слегка вздернутым носиком, на котором кое-где виднелись мелкие веснушки, и широко распахнутыми, чуть раскосыми глазами. Ничего особенного в ней не было, и в тоже время в ней было что-то такое, из-за чего все мальчишки старались перед ней покрасоваться. Вот из-за этой Юльки все и произошло.

По русской литературе и языку у нас была учительница Клавдия Благодир. Она пришла к нам во второй четверти. До нее нас учила завуч Елена Назаровна. У Клавы, как мы ее звали, была привычка: она рассказывала о том или ином писателе или поэте, а отрывки из его произведений читали те, кому она заранее поручала.

Мне Клава этого никогда не доверяла. Может быть, потому, что чтец я был неважный, а может, по другой причине. Я не обижался. Удовольствия мало – к домашнему заданию иметь еще и дополнительное. Лучше всех в классе читал Левка Рывкин, которого за невысокий рост и всегда румяные щеки звали Пончик. Память у Левки была удивительная. Он никогда не пользовался текстом, будь то проза или поэзия, а хорошо поставленным, без нашей еврейской певучести голосом, шпарил наизусть. Когда он читал, все девчонки глаз с него не спускали. Но Левка не обращал на них внимания.

Так было, пока в классе не появилась Юлька. Что бы вы думали? Левка тоже стал увиваться за ней.

Однажды в школе был вечер памяти вождя мирового пролетариата. На этом вечере выступил Левка. Его выступление я помню до сих пор. Левка вышел на сцену, когда зал еще не успокоился и, освещенный ярким светом, казался особенно маленьким, неказистым. Но вдруг что-то произошло. «Время, начинаю про Ленина рассказ»,.. – начал Левка своим чеканным голосом, и зал затих. Левка читал отрывок из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Его голос то взлетал вверх, то опускался почти до шепота, то клокотал яростью, то нежно шелестел. Он даже стал казаться выше ростом. «Мысли смешались, голову мнут, кровь в висках клокочет,.. – с тревогой, которая передалась в ряды, декламировал Левка. – Вчера в шесть часов пятьдесят минут скончался товарищ Ленин». Левка закончил, но все сидели не шевелясь. А потом зал взорвался шквалом аплодисментов.

Вот после этого вечера, когда я и Арон были у Ёськи, приходит Муля и с таинственным видом говорит: «Вы хотите знать, кто стал носить Юлькин портфель? И когда у нас от нетерпения все зачесалось, произнес: – Пончик, как вам на этого бохера? (кавалера – идиш)».

Не знаю, как других, но меня это задело.

– Интересно, что она в нем такое нашла? – спросил я.

Нэйн, зог нихт (нет, не скажи – идиш), – возразил Ёська. – Так как он декламирует,.. – и Ёська пошевелил пальцами. – Поэтому тут нечего удивляться.

– Хм, декламирует, – хмыкнул я. – Подумаешь, большое дело. Если я захочу, то смогу не хуже его.

Бримзэх нит (не хвастайся – идиш). Знаем мы, как ты декламируешь, – сказал Муля. – Бормочешь, как мой зэйде (дед – идиш), когда читает свои молитвы.

– Это я без подготовки, – завелся я. – А если подготовлюсь, то продекламирую, будь спокоен. Пусть Клава мне только поручит. – Это я сказал вслух, а про себя подумал: «А вдруг я Юльке тоже покажусь?».

Когда дома я вспомнил про свое хвастовство, мне стало неуютно. «Кто, спрашивается, меня за язык тянул?» – думал я с досадой. Но успокоил себя тем, что у Клавы и без меня желающих хоть отбавляй, а мои друзья про это просто забудут. Но прошло какое-то время, и Арон спрашивает у меня мит а книп (с подковыркой – идиш).

Так когда мы получим удовольствие от твоей декламации?

– Я что, виноват? Клава мне ничего не задает, – огрызнулся я.

– Ах, вот в чем дело...

И он выбрал время, когда Клава, знакомя нас с баснями Крылова, стала говорить, кому что читать на следующем уроке. Арон поднял руку. Ему всегда больше всех надо.

– Клавдия Ивановна, – сказал он, – почему у нас все время читают одни и те же? Что, у нас других нет, кто тоже хочет читать?

– Кого ты имеешь в виду?

– А хотя бы Хавкина.

– Хавкина? – удивилась Клава. Она знала, как я люблю декламировать. – Ты действительно это хочешь? – спросила она меня.

Я в ответ что-то промямлил.

Ну тогда подготовь к следующему уроку басню «Волк и ягненок».

Вот так я влип в эту историю.

Мои друзья ехидно ухмылялись. А я думал, как прочитать эту басню, чтобы все ахнули. Я решил декламировать ее голосами автора, волка и ягненка, одновременно их изображая. Чтобы мне никто не мешал готовиться, я закрылся в сарайчике. Дело шло на лад. Однажды, когда я подбирал голос волка и рычал: «За дерзость такову я голову с тебя сорву! Я голову с тебя сорву! Я голову с тебя сорву!», в сарайчик с лопатой ворвалась бабушка Либе-Хана.

– Ой, Мошэлэ, – держась за сердце, сказала она, опускаясь на перевернутую кадку, – чтоб ты здоров был. Я же подумала, что к тебе кто-то причепился.

Узнав в чем дело, она попросила прочитать басню.

– У тебя получается очень хорошо. А басня это сама жизнь. – Она помолчала, а потом спросила: – Этот Крылов еврей?

И услышав ответ, вздохнула:

– Как жалко, такой умный и не еврей.

И вот наступил этот день. Я так волновался, что Муля, который зашел за мной, посмотрел и сказал:

– На тебе просто лица нет. Не бери себе слишком в голову.

Легко сказать – не бери. Я не слышал, о чем говорят на уроке, и только повторял про себя басню. Я уже представлял, как будут удивлены мои друзья. А Юлька увидит, как надо декламировать. Мои мечты прервал голос Клавы:

– Хавкин, ты что, не слышишь? Твоя очередь.

И я начал.

– У сильного, – я напряг согнутые в локтях руки, – всегда бессильный виноват, – я сбросил руки, согнулся и скорчил жалкую рожицу.

В классе засмеялись, но Клава всех успокоила, и я продолжал.

– Тому в истории мы тьму примеров слышим. Но мы истории не пишем! – воскликнул я, и уже спокойно: – А вот, как в сказках, говорят.

Я произносил слова басни, а в мыслях был далеко впереди этих слов. Я уже купался в розовых облаках своего успеха. За что был низвергнут на землю.

– Ягненок в жаркий день, – с подъемом декламировал я, – зашел к ручью напиться чаю, – неожиданно для себя ляпнул я.

Ляпнул и вздрогнул от взрыва хохота. Двадцать четыре ученика визжали, корчились от смеха, топали ногами, стучали от избытка чувств крышками парт. Еле сдерживала смех Клава. А я стоял, не понимая, почему они так смеются, и в недоумении хлопал глазами, что подливало масло в огонь всеобщего веселья. Когда до меня дошло, что я брякнул, бросился к дверям, но в класс в это мгновение вошла Елена Назаровна.

Меня обвинили в хулиганской попытке сорвать урок. И хотя Клава говорила, что это вышло у меня не умышленно, ее слушать не стали.

– Вы, Клавдия Ивановна, у нас недавно, а мы этого Хавкина знаем не первый год.

Так что же я получил от своего бахвальства? Меня предупредили в последний раз, дома мне досталось от родителей. Но самое обидное, что все в классе, даже друзья, стали звать меня Ягнё, что в переводе с белорусского – ягненок. Это меня обижало и бесило. Я не знал, как от этого прозвища избавиться. «Надо что-то придумать, чтобы у всех пропала охота называть меня так», – думал я.

Город готовился к чествованию юбилея Гоголя. Клава была больна, и заменявшая ее Елена Назаровна задала нам написать сочинение: «Тарас Бульба – народный герой».

Я сидел над сочинением, когда пришел Зяма Губерман. Зяма после того, как его исключили из института, работал в книжном киоске. Я часто помогал ему получать и раскладывать газеты и журналы, за что он давал мне читать журнал «Крокодил» и пионерский ежемесячник «Костер».

Мойша, – сказал Зяма, – ты что забыл? Сегодня же день получения товара.

Я сказал, что никак не могу, так как пишу сочинение. Когда Зяма узнал, какое сочинение я пишу, он возмутился.

– Это Бульба – народный герой?! Да он бандит!

– Что ты такое говоришь! – не поверил я. – Это же сам Гоголь про него написал.

– А Гоголь, чтоб ты знал, а шварцэр (черный, здесь – злобный антисемит – идиш).

– Откуда ты это взял? В хрестоматии ничего такого нет.

– Хрестоматия для таких дураков, как ты. Ты повесть прочитай. Я тебе ее дам. Увидишь, кто такой Гоголь и его Бульба.

У Зямы отношения с Гоголем были давно испорчены. Из-за писателя его исключили из института, хотя он был круглый отличник и учился уже на третьем курсе. Произошло вот что. В институте проходил семинар по поэме Гоголя «Мертвые души». Все говорили о социально-общественном значении поэмы, ее исторической правде и роли в борьбе со злом и неправдой. Все шло как по маслу, пока не выступил Зяма. А для него авторитетов не существовало.

– Докладчик и выступающие, – сказал Зяма, – восхищались сравнением скачущей тройки с Россией. Действительно, Гоголь восклицает: «Не так ли и ты, Русь, несешься!». А куда она несется? Гоголь спрашивает ее: «Русь, куда несешься ты? Не дает ответа». Почему Русь не дает ответа, вы знаете? – спросил Зяма и в наступившей тишине сказал: – Она не знает куда, потому что управляет ею не знающий дороги Селифан, и везет она жулика и афериста Чичикова. Гоголь сам испугался, куда она может примчаться с такими седоками, поэтому сжег последние три части.

Больше ему говорить не дали. Мог ли он остаться в институте после этого?

Когда я прочитал, что Гоголь написал в повести «Тарас Бульба» про евреев, мне стало стыдно. Я весь кипел. «Он же не держит нас за людей, – со злостью думал я. – А его Бульба? Это же бандит, а не герой. И чтобы я о нем писал? Не дождетесь!»

Я схватил книгу и побежал к товарищам.

Ягнё, куда это ты? – окликнули меня.

Я обернулся. Здрасьте, парочка, баран да ярочка. Пончик и Юлька.

– Чего вам? – насупился я.

– Ой, какой ты злой, – улыбнулась Юлька. – Ты уже написал сочинение? Дай почитать.

– Не дам!

– Почему? – обиделась она.

– Потому что не написал и писать не собираюсь.

– Да ты что?! – удивился Левка.

– А ты послушай, что этот Гоголь про нас пишет.

Я прочел ему кое-что. Юлька взяла книгу, полистала.

– Я этого не знала, – тихо произнесла она. – Как ему не стыдно такое писать!

– А я в этом, – сказал Левка, – ничего такого не вижу. Гоголь – великий русский писатель, и это главное. А на остальное не следует обращать внимание. И вообще...

– Подожди, Левушка, ты не прав, – остановила его Юлька. Она хотела что-то сказать, но я не дал ей говорить.

– Как это не обращать внимание! – накинулся я на Левку. – Здесь же написано, – и я затряс перед ним книжкой, – что у евреев жалкие рожи и мелкий дух, что они разоряют всех, где бы ни появились, что после них все пустеет, как после чумы. Люди же читают эту книгу и думают, что мы такие, как пишет твой Гоголь. А ты говоришь не обращать внимания?! – от обиды у меня выступили слезы. – Да пошли вы,.. – и я бросился бежать. 

– Моисей! – крикнула вдогонку Юлька. – Погоди... Но я только рукой махнул.

По правде, обижаться на Левку было нельзя. Он относился к таким людям, которые если уж поверили во что-то, то на всю жизнь. Левкин отец был тренером по французской борьбе в спортивном клубе «Динамо». А до этого был борцом и выступал в цирке. Борцом Иосиф Рывкин стал из-за самолюбия. Иосиф, а тогда просто Ёська, работал на Полоцком мясокомбинате. Парень был очень сильный. С сырой шкурой, с которой работали два-три человека, он управлялся один. Как-то в Полоцк приехал цирк с группой борцов. На одном из их выступлений Еська был с друзьями. Предложили желающим помериться силой с любым из борцов. Полоцк был город небольшой, все друг друга знали. Сильнее Ёськи в городе, наверно, никого не было. Поэтому его стали подзадоривать выйти на арену. Если вы ожидаете, что я вам сейчас расскажу, как Ёська перекидал по очереди всех борцов, то я вас разочарую. Пусть эти майсы рассказывают другие. Два раза Ёська хватался за борца и оба раза, меньше чем через минуту, оказывался на лопатках. На третий раз Ёське удалось обхватить борца. Цирк взвыл: «Уделай его, Ёська!», но борец, упав на «мост», так швырнул Ёську через себя, что тот вылетел за барьер. Под свист и улюлюканье Ёська убежал. Больше его никто не видел. Прошло какое-то время. В Полоцк снова приехали борцы. На расклеенных по городу афишах, среди их имен и титулов, было имя Иосифа Рывкина. Ёська приехал в родной город не один, а с женой Хаей, которую он увез из Брянска, где она училась в консерватории. Хаин отец, Абрам – кондитер из Бежицы, когда узнал об этом, схватился за голову.

– Таких бижейнес (позора – идиш) я не перенесу! – бушевал он, – в нашей фамилии никогда борцов не было! Правда, было два выкреста, но такого – нет!

 Иосиф с женой объездили всю страну, и когда встал вопрос, что Левке нужна постоянная школа, они обосновались в Витебске. Так откуда у Левки могла появиться идише нешоме (еврейская ментальность – идиш)?

Когда я показал друзьям повесть и сказал, что ничего писать не буду, Ёська меня предупредил:

– Для тебя это может плохо кончится. Ты же висишь на волоске.

– Так что ты предлагаешь? – разозлился я. – Чтобы я написал: «Ах, какой герой этот Бульба! Он ведь геройски утопил евреев в Днепре, геройски поджигал костелы, где прятались от его банды женщины, да еще бросал к ним в огонь их малюток, которых его бандиты натыкали на копья. Ты это хочешь?». Я повернулся, чтобы уйти.

– Подожди, Мойша, надо все обдумать, – сказал Арон.

Но я ждать не стал.

Урок по литературе начался, как обычно. Елена Назаровна спросила, все ли принесли свои работы, и предложила:

– Может, кто-то хочет прочитать, что написал? – и тут ее глаза встретились с моим затаившимся взглядом. – Ты что ли, Хавкин? Ну, встань и прочти, что ты написал.

Я что-то пробормотал.

– Что, что? Я тебе сказала по-русски, встань и прочти.

– А что это я так испугался? – обозлился я на себя. – Или прав этот Гоголь, что у нас мелкий дух?

– А я и не собирался писать, – ощетинился я.

– Это почему?– опешила Елена Назаровна.

– Потому, что Бульба и его шайка не герои, а бандиты. А Гоголь антисемит! – крикнул я и испугался.

Одно дело – говорить товарищам, а другое дело – завучу школы. В классе наступила такая тишина, что слышно было, как бьется о стекло ожившая по весне муха.

– Так вот оно что, – пришла в себя Елена Назаровна. – Хавкину, оказывается, не нравится великий русский писатель. – Она сделала ударение на слово «русский». – Надеюсь, что так думает только он.

Тут поднялись Ёська, Муля и Арон и сказали, что тоже думают, как я. Елена Назаровна растерялась. Она хотела что-то сказать, но подняла руку Юлька.

– Елена Назаровна, – сказала она, – я писала изложение по хрестоматии. Там ничего об этом нет. Но когда я прочитала всю повесть, мне стало стыдно за Гоголя. Он пишет о евреях с отвращением. Разве так можно?

– И вообще, причем здесь русский писатель, – это уже поднялся Лёвка. – Если ты так пишешь, то ты антисемит, – отчеканил он.

– Да я вижу, что здесь просто заговор! – закричала Елена. – И я знаю, кто это организовал. Тебе, Хавкин, – она погрозила мне пальцем, – это так не сойдет.

Сейчас, оглядываясь на прошлое, я понимаю состояние Елены Назаровны. Посудите сами. Весь город готовится торжественно отметить юбилей Гоголя. Проходят литературные вечера, научные конференции и семинары, в театре репетируют «Ревизора», именем Гоголя названа бывшая Угольная улица и перчаточная фабрика, а тут какой-то Мойша с Гончарной называет Гоголя антисемитом, а народного героя Тараса Бульбу – бандитом. Такое без ответа оставить было невозможно.

По настоянию Елены Назаровны в спешном порядке собрался педсовет, на котором решили меня из школы исключить с формулировкой: «За организацию коллективки с целью очернительства великого…». На этом настояла Елена Назаровна. А спорить с ней, секретарем парторганизации, было опасно.

Об этом решении, хотя оно еще не было утверждено, каким-то образом прослышали на Гончарной. Как всегда в таких случаях, новость стала обрастать невероятными подробностями. Стали говорить, что Нехамкиного Мойшу собираются исключить из школы за то, что он то ли спрятал, то ли рассыпал у какого-то Тараса а зэкул мит бульбэ (мешок с картошкой – идиш).

– Я всегда говорила, – кипятилась на кухне Песя Миндул, – что этот Мойша плохо кончит.

И она в который раз рассказывала, как я спрятал ее курицу, которую она приготовилась cварить.

– Я вся обыскалась, – возмущалась Песя, – и только когда мой курча пустил нюх, я ее нашла. И где вы думаете, я ее нашла? – и она сделала страшные глаза, – под моей молочной кастрюлей.

Сделал я это после того, как она выбросила мою консервную банку, в которой я варил столярный клей из коровьего копыта. Ей, видите ли, запах клея не понравился.

Вот такие разговоры шли на Гончарной. Мама уже собиралась пойти в школу, чтобы узнать, в чем дело, но все закончилось вот чем.

Елена Назаровна побежала в райком партии, чтобы проинформировать о решении педсовета. Она ожидала, что ее похвалят за проявленную принципиальность, но неожиданно ее остудили.

– Ты что затеяла? – сказали ей. – Мы готовимся к масштабным мероприятиям, а ты хочешь, чтобы про Гоголя пошли разные разговоры. Между прочим, товарищ Каганович, верный соратник нашего вождя, товарища Сталина, тоже еврей. Спусти все на тормозах.

Тогда было время, когда еще работали еврейские школы, когда по радио передавали программы на еврейском языке, когда на гербе Белоруссии слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» были написаны и на идише, а за оскорбление словом «жид» можно было оказаться за решеткой. Я не знал, что произошло в райкоме, и нервничал, с тревогой ожидая своей участи.

Когда Елена Назаровна сказала, чтобы класс остался после уроков, у меня сердце заколотилось в горле. Я так волновался, что не понимал, о чем Елена Назаровна говорит. И только когда Арон толкнул меня в спину, до меня дошло. Она, оказывается, говорила, что я смело, по-пионерски не побоялся сказать о пережитках, которые были в прошлом, но что сейчас таких пережитков нет, и у нас все народы – братья и вместе со старшим братом, русским народом, строят светлое будущее.

– Ты, Моисей, – обратилась она ко мне, – прав. В этой повести много жестокостей и мест оскорбительных для тебя. Если ты не хочешь писать на эту тему, то не пиши. Я дам тебе другую.

....Все давно разошлись, а я все еще сидел в классе. Напряжение, в котором я находился все эти дни, медленно оставляло меня. Мне даже не хотелось шевелиться, и я, закрыв глаза, подставлял лицо апрельскому солнышку, светившему через окно. «Теперь уж никто не назовет меня ягненком», – думал я, и вдруг услышал.

Моисейка, как по-еврейски ягненочек?

Это Юлька. Как она оказалась в классе?

– А шепселэ,.. – я насторожился.– А что?

Шепселэ, – пропела Юлька, – проведи меня домой.

И она протянула мне свой портфель.

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/2121.htm on line 706

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/2121.htm on line 706

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/21a21.php on line 45

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/21a21.php on line 45