Мишпоха №21    Наум ПЕРКИН * Naum PERKIN / ЧТО ТЫ, ШИМОН, НАДЕЛАЛ... * WHAT YOU, SHIMON, HAVE DONE

ЧТО ТЫ, ШИМОН, НАДЕЛАЛ...


Наум ПЕРКИН

Иллюстрации из книги Наума Перкина <Мальчик из местечка>, - Минск, <Юнацтва>, 1981 г. Художник Л. Н. Лобан

Иллюстрации из книги Наума Перкина <Мальчик из местечка>, - Минск, <Юнацтва>, 1981 г. Художник Л. Н. Лобан

Иллюстрации из книги Наума Перкина <Мальчик из местечка>, - Минск, <Юнацтва>, 1981 г. Художник Л. Н. Лобан

МИШПОХА №21

Отрывок из автобиографической повести “Мальчик из местечка”

 

Первый раз в жизни Михель столько дней и ночей находится не дома, ест и спит не дома, не видит столько времени отца и маму, Якова и Осю. Все они остались там, дома, а Борик, Михель и Златка живут у бабушки.

У бабушки жить не весело. Однажды дед сильно разозлился, кричал, возмущался, что из-за них, окаянных детей, он пропустил время молитвы, принял такой грех на душу.

– Чтоб духу вашего не слышно было! Чтоб сидели в углу, как мыши в норах! – грозился вовсю дед.

Борода у деда широкая, наполовину рыжая, наполовину седая, а уши маленькие, красноватые и с большими веснушками. Дед больше сидит в своей боковушке, в ермолке и замусоленном жилете, и читает Библию. В такую минуту живется в доме хорошо. А вот когда он выйдет из боковушки и взглянет на тебя – тогда хоть куда беги.

Михель знает, что не родной это дедушка. Настоящий дедушка умер, и бабушка вышла замуж второй раз. Где-то у него есть взрослые сыновья и внуки, но далеко отсюда, в больших городах.

...Время ужина. Пора зажигать лампу, и это дедушка делает сам. Делает молча и чинно. Ему не надо тянуться к лампе – висит она на стене у самой его каморки и не высоко для него. Медленно-медленно снимает одной рукой стекло, в то время, как другая рука придерживает лампу, осторожно кладет стекло на вогнутое, с торчащей паклей, сидение старого кресла, потом достает спички из карманчика жилета – взмахивает белыми рукавами-крыльями, чиркает, зажигает.

Все идут на свет. Пока дедушка моет на кухне руки, оттуда появляется бабушка с горшком картошки. Можно подумать, что нести обеими руками горячий горшок – самое главное дело на всем свете. Глаза у бабушки по-особенному блестят, и улыбка у нее на лице особенная – смотрите, мол, что я вам несу!

Златка вслед за бабушкой поставила на стол маленькие стеклянные блюдца для конопляного масла и солонку. Сегодня мы все смелые и веселые. Сегодня мы даже не боимся деда. Все живем ожиданием завтрашнего или послезавтрашнего дня: мы уезжаем домой. Даже дед на радостях, что наконец-то его оставят в покое, расщедрился: в каждое стеклянное блюдечко чуть ли не до середины налил из бутылки алея1.

Вот протянул он руку к миске с дымящейся картошкой в мундирах, достал одну, переложил из руки в руку, подержал, поднес ко рту, подул на нее и, наконец, переломил пополам. Одну половинку положил на стол, а вторую начал очищать от кожуры. Делал он это быстро, привычно, ловко. Проверив свою работу, отряхнул остатки кожуры, которые прилипли к пальцам, погрузил очищенную половинку в блюдечко с алеем, посыпанным солью и мелко нарезанным луком, хорошенько обмакнул и, чуточку подержав над блюдечком, понес ко рту.

За столом все должны делать так, как делает дед.

Сегодня обошлось без его сердитых взглядов и без хриплых окриков «Не ёрзай!..», «Не хватай!..».

Когда погасили свет, все улеглись спать, и в тишине только было слышно, как скребется мышь в подполье, а на дворе морозный ветер играет-стучит чем-то по крыше. Михель думал, что сегодня не сможет уснуть. А вот Борик уже храпел на своей кровати. Михель ворочался на сундуке. Подстеленное старое одеяло с вылезающими клочьями ваты то сбивалось под ним, то соскальзывало. Все запахи бабушкиного дома будто собрались вместе, чтобы не дать Михелю уснуть. Особенно сильно ударял в нос запах от длинных венков лука, свисавших с потолка как раз в том углу, где стоял сундук. Тянуло и сушеными грибами, и плесенью старых досок.

Потом Михель почему-то вспомнил Арика и тот день, когда они решили попросить у своих отцов деньги на книжки – ведь сразу же после Пасхи они пойдут в хедер. Сперва надо немного подучиться дома, потом походить в хедер, а уже тогда можно думать о русской школе. Так сказала Михелю мама. Буквы он уже знает, но все равно надо иметь книжку «Алеф-бейз», а то старая книжка, которой пользовался старший брат, вся истрепалась и рассыпалась.

Тогда Михель никак не мог решиться войти в рабочую комнату, чтобы попросить у отца деньги на новую книжку. Но все-таки набрался смелости, нажал на дверь, и она неожиданно легко распахнулась. Михелю стало тогда совсем не по себе. Получилось, будто он вбежал, ворвался в мастерскую.

Отец стоял у верстака и точил нож. Потом вытер его тряпкой, потянул несколько раз по ремню, висевшему сбоку верстака.

– Папа, мне надо купить новый «Алеф-бейз»... Отец вытер руки, одернул край фартука, достал из кармана брюк небольшой черный кошелек с белой металлической защелкой. Открывая, щелкнул замочком, запустил вовнутрь два пальца, извлек монету и, глазами подозвав Михеля ближе, положил ее на мальчишескую ладонь.

– Спасибо, папа, – сказал, волнуясь, Михель.

– Учись хорошо. Учись и имей в жизни свою цель. Плохо без цели. Нельзя без цели.

Отец положил на голову Михеля широкую теплую ладонь.

– Ну, иди, мой мальчик.

...Что такое цель в жизни? Вот хочется теперь домой, прямо терпения нет, не дождаться утра. Так разве это не цель? Но цель – это, наверное, когда каждый день, всегда-всегда думаешь об одном, хочешь, чтоб оно было поскорее... А почему отец не хочет, чтобы сыновья приучались к его ремеслу? Разве плохо быть заготовщиком и раскраивать кожи, шить на машине, стучать молотком? Только бы Михелю разрешали это делать, да если бы он по-настоящему умел все это делать... А папа сердится, когда кто-нибудь из детей, чаще всего Ося, заберется в рабочую и давай трогать то нож, то машинку для пистонов и крючков, то еще что-нибудь. Слышал как-то Михель, как говорил маме отец: «Грош мне будет цена, если не выучу детей. Пусть уж я тянул лямку у хозяина пятнадцать лет, и до конца дней буду тянуть ее вот тут... Так и остался неграмотным дурнем... Зато хоть дети выйдут в люди...».

Михель сперва не мог понять, какую это лямку тянул отец целых пятнадцать лет у хозяина? Когда он спросил об этом Борика, тот презрительно хмыкнул, потом, рассмеявшись, объяснил: «Дурак ты этакий! Так говорят, когда человеку очень плохо живется – работает и работает, а ничего от этого не имеет...»

Михель все же уснул, а когда проснулся, то удивился, что все уже на ногах. Через заледенелое окошко пробивался дневной свет. Даже блеснуло солнышко. Михель вспомнил об отъезде, обрадовался и начал торопливо одеваться.

Уже он был в штанишках и сапогах, уже надевал свою желтоватую, в большую клетку, фланелевую рубашонку, когда на цыпочках вошла Златка. Увидав его почти одетым, она строго – почти как мама – прикрикнула:

– Все уже позавтракали, а он... Никак добудиться не могли!

Накинув на ходу пальтишко и прошмыгнув мимо Златки, Михель выбежал во двор. От мороза воздух, казалось, звенел и потрескивал. Небо со стороны реки багровело, но солнца не видно было. Михель посмотрел на заваленную снегом крышу соседней хаты, прислушался, не скрипят ли на дороге сани, – и вернулся в дом. Он мыл руки под умывальником, пофыркивая, ополаскивал лицо ледяной водой, а потом ел бабушкины картофельные оладьи со сметаной, которые очень любил. Бабушка стояла и смотрела, как ест Михель, улыбалась и вздыхала. Добрая она, бабушка Хана. Она никогда не скажет Михл, Борик или Златка, а непременно Михеле, Боричек, Златочка. И глаза у нее тоже жалостливые. Мама говорила, что бабушка Хана была когда-то писаная красавица. Что это значит – писаная? Как на красивой картинке?.. Бабушка и теперь еще красивая, глаза у нее впрямь, как настоящие вишни, лоб белый, маленький точеный нос. Только очень она худая, острый подбородок, а белые зубы – не свои, а вставные... Чудная она, эта бабушка. Если на тебя разозлится, то не станет тебя проклинать по-настоящему, а скажет: «А чтоб тебя не убило, мешумед!», «Чтоб-таки не отняло у тебя язык...».

На праздник Хануки, когда принято одаривать родственников, она чинно появляется в доме отца. Сперва поздоровается со всеми, а уже потом начинает, не садясь, подзывать к себе каждого в отдельности. Приподняв край верхней темной юбки, молча засунет руку в большой накладной карман, нашитый на нижнюю юбку из зеленоватой плотной фланели, достанет оттуда монету и, не спеша, торжественно положит ее на протянутую ладонь. Выслушает от каждого принятые в таких случаях слова: «Спасибо тебе, бабушка!» и ответит каждому: «Чтоб тебе Бог даровал долгие годы, деточка!». Так обойдет всех, еще потом проверит, не забыт ли кто, тогда уже сядет на стул, поставленный на самой середине комнаты, расслабит черный платок на голове и вытрет белым платочком выступивший на лице пот.

Теперь бабушка суетится, шаркает, спешит куда-то и, похоже, чем-то озабочена. Сейчас она, наверное, думает о том, что бы еще такое сунуть в узел с вещами, который уже завязан и лежит на лавке у стола.

Снова Златочка, Михеле... Заранее прощается с каждым, смотрит так, словно расстается с внуками на долгие годы. А Михеля не оторвать от окошка. Своим дыханием выкруглит среди наледи маленькое прозрачное озерцо и терпеливо глядит на дорогу. Глядит, пока не защиплет, не заколет в кончике носа, упирающегося в холодное стекло, потом снова надышит, отогреет свое озерцо. И Михель все же не прозевал главного!

Сперва подумал, что ошибся, что не тот гнедой конь, слишком, вроде, большой... И потом на санях почему-то два седока, а не один... Но какой же он, Михель, забывчивый! Не мог сразу догадаться, что рядом с балаголой Липой сидит, как настоящий хозяин, их Борик!..

И вот вместе с холодом ввалился большущий, громоздкий в своем буром кожухе, хромой балагол Липа. Он косолапо потоптался у порога и рявкнул, словно глухому:

– Добрый день, реб Алтер!

Прибежала бабушка, и он нисколько не тише крикнул ей:

– Добрый день, тетушка Хана!

И пошло тут прощание. Златка, обвязанная по самые глаза платком, была похожа на маленькую бабульку. Голову она не поворачивала, а поворачивалась вся.

А дед стоял в дверях своей каморки, с расчесанной рыже-седой бородой, в замусоленном жилете, и косился на узел, который сгреб одной рукой балагол. Потом прощупал глазами каждого из детей.

Бабушка же суетилась и приговаривала:

Златочка, Боричек, Михеле...

Михель слышал ее причитания и когда опускался с крыльца, и даже когда забирался в сани, шурша соломой.

…Думали и надеялись, что с тифом все кончено, что он больше не вернется в дом. В тот день, когда вернулись дети, дома было много радости. С мороза и – в мамины теплые протянутые руки. В глазах у мамы слезы. Выглядывают из своей спальни старшие братья, оба остриженные, похудевшие. Отец стоит в стороне, у дверей рабочей, и наблюдает за всем с деланным спокойст­вием и равнодушием. Обед еще не готов, и мама дает по кусочку хлеба с маслом. Какой пахучий и пушистый хлеб!

Все возвращалось к прежнему. Дребезжа, уже строчила машина, постукивал молоток, хотя не так весело и настойчиво, как прежде: заказчики еще не появлялись – кругом тиф. Мать, повязанная белой косынкой, в синем платье в горошину, возилась у печи, ловко орудуя ухватом, перемывала и вытирала горшки, переставляла посуду. Привычно раздавались ее быстрые, упругие, давящие пол шаги из кухни в столовую, из столовой в спальню. «У Мани все горит в руках», – любит говорить соседка, худая юркая Малка, которая частенько бывает в доме Михеля (то придет за спичкой, то забежит за горстью крупы или просто так заглянет) и может проторчать на кухне неизвестно сколько времени.

Да, мать у Михеля быстрая и горячая. Если злится, то лучше уж не попадаться ей на пути. Зато когда радуется, то все в ней светится. Горят ее карие глаза, будто заглядывают тебе в душу, обдавая тебя теплом и светом. В такие минуты можно услышать мамино пение – негромкое, но чистое, задушевное. Но самым привычным было все-таки то, что мама стала по-прежнему поругивать детей, называть их не по именам, а по кличкам. Михель слышал, как за дверью спальни она накинулась даже на Яшу, обозвав его обдирком за то, что не захотел есть чего-то. А Борика она совсем часто обзывала то непоседой, то разбойником, потому что он все убегал из дому, не хотел ходить в хедер, учить уроки, делать что-либо по дому. И Михелю досталось за то, что однажды опоздал на ужин, Златка ходила его искать у соседей, а он был у Арика – катались вместе возле кузницы. Там есть большая горка на огородах, мальчишки ее здорово укатали санками да коньками. Мать тогда больно схватила Михеля за кисть, глаза у нее были злые, ноздри чуть приплюснутого носа грозно раздувались: «Ах, ты, Зникло!» – просвистела она сквозь стиснутые зубы, и Михель насилу вырвался да не стал ужинать в этот вечер. Он не знал, что такое «зникло», но хорошо чувствовал обидный смысл этого слова. Оно означало, наверное, что Михель окаянный упрямец, неслух, непутевый, зловредный мальчишка.

…Но на следующий день в дом снова пришла гнетущая тишина: заболел отец.

Вздыхая, пробежала на кухню мать. От ее торопливых шагов жалобно поскрипывают половицы. Комната, в которой спит отец, самая близкая. Когда входишь с улицы, с крылечка, в дом, попадаешь в столовую. Пройдешь направо, мимо стола, и упираешься в дверь рабочей. Рядом с рабочей, левее, – кухня, еще левее – темная каморка младших братьев. А папина и мамина комната – это та, что налево от входа. Открываешь дверь в дом, чуточку пройдешь и – сразу дверь в комнату. Туда можно заглянуть прямо с крылечка. Кухня и эта комната – два противоположных наискосок угла дома. Трудно что-либо расслышать, когда сидишь на кухне или в темной каморке и хочешь знать, что сейчас делается в папиной комнате. Там теперь фельдшер. Его привел Борик, а сам убежал в аптеку за каким-то лекарством. Михель и Златка сидят в каморке.

Пока что ничего Михелю не слышно. Только один раз фельд­шер глухо кашлянул. Михель думает о том, что у фельдшера странная фамилия: Гозенпуд. Его толстую дочку Веньку все мальчишки в местечке дразнят и спрашивают: «Венька, почем фунт таты?» Гозенпуд... Совсем непонятно и нелепо. Пуд – это пуд. А что такое Гозен? Не иначе – штаны. А может быть, зайцы? Пуд штанов или пуд зайцев? Смех один. Совсем другое дело – Шнайдман, Шустерман, Клугерман, Красильщик, Медник, Швец... Сразу узнаешь, что за человек, какое у него ремесло или какой он сам: сильный, умный, богатый, добрый... А почему у Михеля и его папы фамилия Глинский? Это, наверно, потому, что отец Михеля родом не из местечка, а откуда-то из-за реки. Там, говорят, есть такой город или местечко – Глинск... Отца привезли в местечко совсем молодым. Пятнадцать лет он проработал у хозяина – богача Бурмана, а уже потом стал работать дома... Смешная у фельдшера фамилия, а ведь он делает людям добро, лечит от болезней. Почему же он, Михель, и мальчишки дразнят его дочку? Разве она виновата, что такая толстая?

Михель вспоминает, как однажды мальчишки – и он с Ариком – окружили на Базарной площади, возле самого дома Гозенпуда, толстую Веньку и давай дразнить ее: «Венька, Венька, почем фунт таты?..» Сперва она охотно отвечала: «Двадцать копеек...» Потом вдруг расплакалась, да так, что все в ней затряслось. Стали собираться люди и стыдить мальчишек. Вдруг выкатился из дома отец Веньки, толстый, в своей домашней блузе, и ну орать на мальчишек.

Красный весь, страшный, руки как бы хватают воздух. Еще счастье, что фельдшер не мог так быстро сойти с крыльца – мальчишки и разбежались. А поймал бы он тогда Михеля – что бы сделал с ним?.. Михелю становится не по себе...

Златка трогает Михеля за руку. Из папиной комнаты выходит Гозенпуд, а за ним – мама.

Теперь этот человек кажется Михелю совсем другим, не таким, как на улице. Он не злой, не сердитый, а спокойный и добрый. Михель не видит лица фельдшера. Тот стоит спиной к Михелю, чуть склонив голову набок. Не видно его двойного подбородка и большого живота. Мать, выставив руки, смотрит на Гозенпуда, ждет, будто сейчас фельдшер вложит в эти руки окончательный ответ и исцеление.

– Лед, холод, мадам Глинская, – слышит Михель хриплый голос фельдшера. – Вы же знаете... Сердечное давайте, как я сказал.

– А как у него сердце?

– За сердцем надо следить. Все время следить. Даст бог, скоро минует кризис.

– Боже мой, боже мой, что за напасть такая! – сдавленным шепотом сквозь слезы говорит мама и горестно качает головой.– Думала, уж он-то хоть не заболеет...

– Что поделаешь – тиф. Везде тиф.  В каждом доме тиф. Пока все не переболеют...

...Кризис... Кризис... После того как за фельдшером закрылась дверь, и позже ночью, и на следующий день, Михель почти все время думал об этом кризисе. Он казался ему черной птицей, сидящей в потемках над дверью папиной спальни и косящей красными глазами на каждого, кто войдет сюда. Она то сожмется в комок, нахохлится, то растопырит крылья, неслышно опустится на кровать больного, и никто ее не видит, только больному тогда становится совсем душно, спирает горло, и он начинает метаться и бредить.

По всему было видно, что кризис еще не миновал. В доме стояла тяжелая, пахнущая карболкой тишина. Мать все сидела у отца, лишь изредка приоткроет дверь, на цыпочках пройдет на кухню и тут же вернется. И старшие братья не показывались. Когда нужно было за чем-либо выйти на улицу, то делал это Борик.

С Михелем Борик почти не разговаривает. И раньше мало он разговаривал, а теперь, когда в их каморку перешла Златка и спала на одной кровати с Михелем, он вовсе перестал с ним иметь дело. Они, мол, глупые малыши, а он, Борик, большой, взрослый человек.

Настало третье утро. Сегодня, думал про себя Михель, должен миновать кризис. Спадет температура, как у братьев, как у мамы, – и пойдет отец на поправку. В каморке темно (тут и днем совсем темно, когда дверь закрыта), но Михель чувствует наступившее утро. Сквозь щель неплотно прижатой двери пробивается слабая полоска сереющего зимнего рассвета. Михель представляет окно в столовой, от которого тянет стужей, морозом.

Еще спит Златка. Спит и Борик. Вдруг раздался в темноте страшный крик. Михель подумал, что это ему только показалось, ибо такого не может быть наяву. Но через мгновение он услыхал уже явственный крик. Он шел из спальни отца – рыдала мать. Михель соскочил с кровати и, увлекая за собой испуганную, ничего не соображающую Златку, побежал вслед за Бориком туда, где, наверное, случилось что-то ужасное.

Навалившись всем телом на отца, укрытого одеялом, мать со стоном и криком тормошила отца за плечи, приподнимала его голову. Лицо отца было бело-желтым, неподвижным, глаза закрыты. Те же усы с ямочкой под ними и темнеющая щетина бороды.

– Мамочка, мамочка!..– заплакала Златка.

Она подбежала к маме, схватила ее за платье и стала тянуть к себе... – Что ты делаешь?!.

Тогда и Михель не выдержал. К его горлу подступила самая большая обида из всех обид и горя, когда-либо испытанных им. Он знал, что эту никто не в силах снять или смягчить, и не сопротивлялся плачу, который рвался из его груди.

Михель смотрел на бледный огонек лампы, висевшей на стене, на Борика, который стоял потупившись у маминой кровати и был бледный, как его рубашка. Не то стояли, не то качались перед глазами Яков и Ося, оба в исподних рубахах и кальсонах. Михель не понимал, как и откуда взялось много людей, мужчин и женщин. Они окружили маму, подняли, усадили на край кровати. Кто-то дал ей воды, но она не пила, а стала изо всех сил бить себя по вискам и рвать на себе волосы, которые уже не держались валиком, а падали на плечи расплетавшимися косами. Раскачиваясь из стороны в сторону, снова и снова силясь вырваться из державших ее рук, мама то обессиленно стонала, то всхлипывала, то с прежним, сотрясающим все тело рыданием, причитала:

– Что ты, Шимон, наделал?!. Зачем ты закрыл свои ясные очи?!. Кто пожалеет и накормит бедных наших сиротинушек?!. За что такая выпала кара тебе?.. Лучше мне не жить... Возьми меня, Шимон, с собою – возьми, возьми, возьми! Пустите меня, пустите!..

Михель не помнил, что было дальше, как хоронили отца. Перед его глазами ходили синие, красные, зеленые круги, все шаталось и проваливалось. К Михелю тоже пришел тиф...

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/2115.htm on line 647

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/2115.htm on line 647

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/21a15.php on line 45

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n21/21a15.php on line 45